КРАСНЫЕ КОРАЛЛЫ


Мой единственный визит к психотерапевту стоил мне красного кораллового браслета и моего возлюбленного.

Красный коралловый браслет был из России. Точнее, он был из Петербурга, ему было больше ста лет, моя прабабушка носила его на левой руке, и он убил моего прадедушку.

И эту историю я хочу рассказать? Я в этом не уверена.



Моя прабабушка была красавицей. Она приехала в Россию с моим прадедушкой, чтобы прадедушка строил печи для русского народа. Прадедушка занял большую квартиру на Васильевском острове в городе Петербурге. Васильевский остров омывается большой и малой Невой, и если встать на цыпочки и выглянуть из окна квартиры на Малом проспекте, можно увидеть реку и большую Кронштадтскую бухту. Но прабабушка не хотела видеть ни реку, ни Кронштадтскую бухту, ни высокие стройные здания Малого проспекта. Она не хотела видеть из окна чужбину. Она задёргивала красные бархатные шторы, закрывала двери, ковры поглощали все звуки, и прабабушка сидела на диване, в креслах, на кровати с балдахином, покачиваясь взад и вперёд, тоскуя по Германии. В этой большой квартире на Малом проспекте свет всегда был сумрачным, как на дне моря, и может быть, моей прабабушке казалось, что чужая сторона, Петербург, и вся Россия – ни что иное, как глубокий непонятный сон, от которого она скоро очнётся.



Тем временем мой прадедушка ездил по стране и строил печи для русского народа. Он строил шахтные печи и слоевые топки, и пламенные печи, и печи Ливермора. Его подолгу не было дома. Он писал моей прабабушке письма, и когда они приходили, она немного приоткрывала тяжёлые красные бархатные шторы, впускала в комнату узкую полоску дневного света и читала:

Я хочу тебе объяснить, что печь Газенклевера, которую мы здесь строим, состоит из муфелей, соединённых друг с другом вертикальными каналами, и они нагреваются пламенем обжиговой печи– ты помнишь полую печь, которую я построил в Бломешенской пустоши в Гольштейне, она тебе тогда ещё особенно понравилась – вот теперь и в печи Газенклевера руда будет через отверстия попадать в верхний муфель и...

Мою прабабушку очень утомляло чтение этих писем. Она уже не могла вспомнить полую печь в Бломешенской пустоши, но она помнила Бломешенскую пустошь, равнины и пастбища, стога сена на полях и летом – вкус сладкого, холодного яблочного сусла. Она отпускала штору, и комната снова погружалась в сумерки. Она ложилась усталая на диван и повторяла: «Бломешенская пустошь, Бломешенская пустошь», это звучало, как детская песенка, как колыбельная, звучало красиво.



На Васильевском острове в те годы рядом с деловыми иностранными людьми и их семьями жило много русских учёных и художников. Они прослышали о красивой, бледной немке со светлыми волосами, которая жила в конце Малого проспекта, и почти всегда была одна в комнатах, таких же тёмных, мягких и прохладных, как Балтийское море. Ей представили учёных и художников. Прабабушка приглашала их войти усталым жестом своей маленькой руки, говорила мало, ничего не понимала, смотрела сквозь полуприкрытые веки медленными сонными глазами. Учёные и художники садились, глубоко утопая в мягких креслах и диванах, горничные приносили чёрный чай с корицей и варенье из черники и ежевики. Моя прабабушка грела руки на самоваре и чувствовала себя слишком усталой, чтобы выпроводить учёных и художников. И они сидели. Они не сводили с моей прабабушки глаз, и замечали, как она сливается с сумеречным светом во что-то печальное, красивое, странное. А так как печаль, красота и странность – главные черты русской души, учёные и художники были влюблены в мою прабабушку, а моя прабабушка позволяла им себя любить.



Итак: прадедушки не было очень долго. Прабабушка очень долго позволяла себя любить, она вела себя крайне осторожно, была осмотрительной и вряд ли допускала ошибки. Она грела руки на самоваре, а свою промёрзлую душу – на пламенных сердцах своих любовников, она научилась различать в чужом, мягком языке слова: «Ты нежнее всех берёзок». Она читала письма о плавильных печах, и о трубчатых печах в узкой полоске света, после чего сжигала их в камине. Она позволяла себя любить, по вечерам, перед тем, как уснуть, она тихонько напевала песенку Бломешенской пустоши, а когда её любовники вопросительно смотрели на неё, улыбалась и молчала.



Прадедушка обещал вскоре приехать и вернуться с ней в Германию. Но он не приезжал.

Прошла первая и вторая и третья петербургская зима, а мой прадедушка всё ещё занимался строительством печей где-то на российских просторах, а моя прабабушка всё ещё ждала, когда она вернётся домой в Германию. Она писала ему в тайгу. Он писал ей в ответ, что скоро приедет, вот только построит ещё одну печь. Он каждый раз писал, что это – последний раз, и после этого они уже точно уедут домой.



Вечером того дня, когда вернулся мой прадедушка, моя прабабушка сидела перед зеркалом в спальне и расчёсывала свои светлые волосы. В ящичке перед зеркалом лежали подарки её любовников: брошь от Григория, кольцо от Никиты, жемчуга от Алексея, кудри Емельяна, медальоны, амулеты и диадема от Михаила и от Ильи. В ящичке также лежал коралловый браслет от Николая Сергеевича. Шестьсот семьдесят четыре маленьких коралла были нанизаны на шёлковую нить, и гневно светились красным светом. Прабабушка положила гребень на колени. Медленно закрыла глаза. Открыв глаза, она достала из ящичка коралловый браслет и надела его на левую руку. У неё была очень белая кожа.



В тот вечер она ужинала с моим прадедушкой впервые за три года. Прадедушка болтал по-русски и смеялся. Прабабушка складывала руки на коленях и тоже смеялась. Прадедушка говорил о степях, о пустынях, о светлых русских ночах, и о печах, он произносил много названий, и моя прабабушка кивала, как будто она всё это понимала. Прадедушка сказал ей по-русски, что он должен ещё раз поехать во Владивосток, говоря это, он ел руками пельмени. Он вытёр ладонью масляный рот и сказал, что это будет последний раз, и после этого они вернутся в Германию. Или она хочет остаться ещё?

Моя прабабушка не всё поняла. Но она поняла слово «Владивосток». Она положила руки на стол, и коралловый браслет на её белоснежной руке разгневанно засветился красным светом.



Прадедушка уставился на браслет. Он вытер руки льняной салфеткой и приказал горничной покинуть комнату. «Что это?» – сказал он по-немецки

Прабабушка сказала: «Браслет».

Прадедушка сказал: «Можно мне поинтересоваться, откуда он у тебя?»

Прабабушка очень тихо и мягко сказала: «Я вообще-то ждала, когда ты спросишь. Это – подарок Николая Сергеевича».

Прадедушка позвал горничную и послал её за своим другом Исааком Бару. Исаак Бару пришёл, кривой, горбатый, он выглядел заспанным и растерянным, была уже поздняя ночь, он то и дело пытался пригладить рукой всклокоченные волосы. Прадедушка стал быстро ходить по комнате, Исаак Бару бегал за ним, они спорили, Исаак Бару напрасно пытался успокоить прадедушку, слова, которые он произносил, напоминали прадедушке о любовнике. Моя прабабушка чувствовала себя опустошённой, утопала в мягком кресле и грела руки на самоваре. Мой прадедушка и Исаак Бару говорили по-русски, прабабушка уловила только слова «секундант» и «Петровский парк». Горничную послали с письмом в темноту. Как только рассвело, прадедушка и Исаак Бару покинули дом. Прабабушка заснула в мягком кресле, её маленькая рука с красным коралловым браслетом безжизненно свисала с подлокотника; в комнате было темно и тихо, как на дне морском.



Исаак Бару пришёл в полдень, и после множества расшаркиваний и выражений соболезнования сообщил прабабушке, что в восемь часов утра скончался прадедушка. На холме в Петровском парке пуля Николая Сергеевича попала ему в сердце. Прабабушка ждала семь месяцев. 20 января 1905 года, в первые дни революции, она родила мою бабушку, упаковала вещи и вернулась в Германию. Поезд был последним: после этого железнодорожники объявили забастовку, и сообщение между Россией и заграницей было прервано. Когда закрылись двери, и локомотив выпустил в зимний воздух белый дымок, в конце перрона появилась кривая фигурка Исаака Бару. Прабабушка заметила его, приказала проводнику подождать, и Исаак Бару в последнюю секунду вскочил в немецкий поезд. Он сопровождал прабабушку до самого Берлина, он носил её чемоданы и коробки со шляпами и всю ручную кладь, и не проходило минуты, чтобы он не заверял прабабушку, что будет благодарен ей всю жизнь. Прабабушка молча улыбалась ему в ответ, на левой руке у неё был красный коралловый браслет, и моя маленькая бабушка, лежавшая в ивовой корзинке, уже тогда намного больше походила на Николая Сергеевича, чем на моего прадедушку.



Мой единственный визит к психотерапевту стоил мне красного кораллового браслета и моего возлюбленного.

Мой возлюбленный был на десять лет старше меня и напоминал рыбу. У него были серые рыбьи глаза, серая рыбья кожа, он напоминал дохлую рыбу, он целый день лежал на своей кровати, холодный и безмолвный, ему всегда было плохо, он лежал на кровати и если он что-то говорил, то только одно-единственное предложение: «Я сам себе не интересен». И эту историю я хочу рассказать?

Не знаю. В самом деле, не знаю:



Мой возлюбленный был правнуком Исаака Бару, и в его тонких жилах текла русско-немецкая кровь. Исаак Бару оставался верен моей бабушке всю жизнь, но женился на её пухленькой горничной. Она родила ему семь детей, эти семь детей подарили ему семь внуков, и один из этих семи внуков подарил ему его единственного правнука – моего возлюбленного. Родители моего возлюбленного утонули в море во время летней бури, и моя прабабушка наказала мне пойти на похороны – последние свидетели петербургского прошлого должны были уйти в бранденбургскую землю, а с ними и истории, о которых она больше не хотела говорить. И я пошла на похороны внука Исаака Бару и его жены, и над могилой стоял мой возлюбленный, и по его щеке текли три серые слезы. Я взяла его холодную руку в свою, и когда он пошёл домой, я пошла с ним; я думала, что смогу утешить его петербургскими историями, я думала, что он может рассказать мне их заново. Но мой возлюбленный ничего не говорил. И он не хотел ничего слышать о зимнем утре 1905 года, когда моя прабабушка задержала поезд, чтобы его прадедушка смог уехать. Мой возлюбленный лежал на кровати и если что-то говорил, то только вот это: «Я сам себе не интересен». Его комната была тёмной и пыльной, окно выходило на кладбище, на кладбище всё время звонил погребальный колокол. Если я вставала на цыпочки и выглядывала в окно, я видела свежие могилы, букеты гвоздик и скорбящих. Я сидела в углу комнаты на полу, поджав колени, моё дыхание приводило в движение пыль, мне казалось это поразительным – не интересоваться самим собой. Я интересуюсь исключительно собой. Я разглядывала своего возлюбленного, мой возлюбленный разглядывал своё тело, так, как будто он уже был мёртвым, иногда мы с неприязнью занимались любовью, я кусала его солёные губы. Я чувствовала себя худой, тощей, хотя я такой не была, но я как будто была не собой. Свет падал сквозь деревья, стоявшие за окном, это был водянистый свет, как на море, и хлопья пыли перемещались по комнате, как водоросли или тина. Мой возлюбленный был грустен. Я безучастно спросила, не хочет ли он, чтобы я рассказала ему одну короткую русскую историю, и мой возлюбленный ответил загадочно, что истории закончились, что он не хочет их слушать, и вообще, я не должна путать свою собственную историю с другими. Я спросила: «А у тебя есть своя собственная история?», и мой возлюбленный сказал: «Нет». Но два раза в неделю он ходил к врачу, к психотерапевту. Он не разрешал мне себя сопровождать, и он не хотел мне ничего рассказывать о психотерапевте, он говорил: «Я говорю о себе. Вот и всё», а когда я его спрашивала, говорит ли он о том, что он сам себе не интересен, он смотрел на меня взглядом, полным презрения, и молчал.



Так мой возлюбленный молчал или произносил это единственное предложение, я тоже молчала и начинала думать о психотерапевте, лицо моё было таким же пыльным, как босые ноги. Я представляла себе, как я сижу в кабинете психотерапевта и говорю о себе. Я не имела ни малейшего представления, о чём бы я могла говорить. С тех пор, как я стала жить с моим возлюбленным, я давно уже по-настоящему не разговаривала, я почти ничего не говорила ему, он ничего не говорил мне, кроме единственного предложения, и были моменты, когда мне начинало казаться, что весь язык состоит только из этих пяти слов: Я сам себе не интересен.



Я стала часто думать о психотерапевте. Мысли о разговорах в кабинете, который я до сих пор не видела, доставляли мне удовольствие. Мне было двадцать лет, мне нечего было делать, на левой руке я носила красный коралловый браслет. Я знала историю своей прабабушки, мысленно я могла пройтись по тёмным, сумрачным комнатам квартиры на Малом проспекте, я видела Николая Сергеевича её глазами. Прошлое так сплелось со мной, что порой казалось собственной жизнью. История прабабушки была моей собственной историей. Но где была моя история помимо истории моей прабабушки? Этого я не знала.



Дни были тихими, как будто мы были под водой. Я сидела в комнате моего возлюбленного, и пыль окутывала мои голени, я сидела, поджав ноги, склонив голову на колени, я рисовала указательным пальцем на сером полу, я где-то растеряла все мысли, и так проходили годы. Могу ли я об этом говорить? Время от времени приходила моя прабабушка и стучалась в дверь квартиры костлявой рукой, она кричала, что я должна выйти и пойти с ней домой, голос её прорывался сквозь пыль, которая покрывала дверь, и казался очень далёким. Я оставалась неподвижной и не отвечала, мой возлюбленный лежал на кровати, уставившись мёртвыми глазами в потолок и не шевелился. Прабабушка кричала, пытаясь меня выманить, ласковые имена, которыми она называла меня в детстве: Солнышко моё, Рыбонька, Заинька, и упрямо стучала в дверь костлявой рукой, она ушла только тогда, когда я закричала: «Ты меня к нему послала, жди теперь, пока это закончится!», после этого она ушла.

Я слышала, как затихли её шаги на лестнице, пыль с двери, которая из-за стука пришла в движение, улеглась. Я посмотрела на моего возлюбленного и спросила: «Так ты всё же не хочешь услышать историю красного кораллового браслета?»

Мой возлюбленный повернул ко мне лицо, на котором была изображена мука. Он вытянул перед собой руки, растопырил пальцы, его рыбьи глаза немного вылезли из глазниц. Тишина, стоявшая в комнате, дрожала, как поверхность моря, в которое бросили камень. Я показала моему возлюбленному руку с красными кораллами, и мой возлюбленный сказал: «Они из семейства корковых кораллов, родовой ствол которых бывает высотой до одного метра, у них красные скелеты из извести. Известь».

Мой возлюбленный говорил это, запинаясь, слова давались ему с трудом, он лепетал, как будто он был пьян. Он сказал: «Они растут у берегов Сардинии и Сицилии. В Триполи, в Тунисе и в Алжире. Там, где море голубое, как бирюза, очень глубокое, можно плавать, нырять, вода тёплая...» Он снова отвернулся от меня, тяжело вздохнул, два раза толкнул стенку ногой, и замер.



Я сказала: «Я хочу рассказывать истории, слышишь ты! Петербургские истории, старые истории, я хочу их рассказывать, чтобы выйти из них и пойти дальше!»

Мой возлюбленный сказал: «Я не хочу их слышать».

Я сказала: «Тогда я буду их рассказывать твоему психотерапевту», и мой возлюбленный встал, он так дышал, что перед его ртом началась пылевая буря, он сказал: «Ты ничего не будешь рассказывать моему психотерапевту, иди к кому угодно, но не к моему психотерапевту», он закашлялся и стал стучать себя по голой серой груди, я не могла не рассмеяться, потому что мой возлюбленный ещё никогда так много не говорил. Он сказал: «Ты не будешь обо мне говорить с тем, с кем я говорю о себе, это невозможно», и я сказала: «Я не хочу о тебе говорить, я хочу рассказывать истории, а мои истории – это и твои истории». Мы начали спорить. Мой возлюбленный угрожал меня бросить, он схватил меня и стал дёргать за волосы, он кусал мою руку и царапался, в комнате подул ветер, раскрылись окна, колокола на кладбище неистово зазвонили, сгустки пыли полетели на улицу, как мыльные пузыри. Я оттолкнула своего возлюбленного, распахнула дверь, мне казалось, что я вправду очень худая; что я слышу, как пыль оседает на пол, мой возлюбленный с серыми рыбьими глазами, с серой рыбьей кожей молча стоял у своей кровати.



Психотерапевт, из-за которого я потеряла красный коралловый браслет и своего возлюбленного, сидел в большой комнате за письменным столом. Комната и в самом деле была очень большая, и в ней почти ничего не было, кроме стола, за которым сидел психотерапевт, и перед которым стоял маленький стул. На полу лежал мягкий ковёр, тёмно-синий, как море. Когда я вошла в комнату, психотерапевт серьёзно посмотрел прямо на меня. Я пошла к его столу, мне казалось, что я буду очень долго идти. Я думала о том, что на этом стуле в другое время сидит мой возлюбленный и говорит о себе – о чём же ещё? – мне было немного грустно. Я села. Психотерапевт кивнул мне, я кивнула ему, я уставилась на него, ожидая начала разговора, первого вопроса. Психотерапевт смотрел на меня, пока я не опустила глаза, но ничего не говорил. Он молчал. Его молчание мне что-то напоминало. Он был тих. Тикали невидимые часы, высотное здание овевал ветер, я смотрела на синий ковёр между своими ногами и нервно теребила шёлковую нитку красного кораллового браслета. Психотерапевт вздохнул. Я подняла голову, он постукивал остро заточенным карандашом по блестящей поверхности стола, я смущённо улыбнулась, он сказал: «Что с вами».



Я вздохнула, я подняла руки и снова их опустила, я хотела сказать, что я собой не интересуюсь, я подумала, что это – ложь, я интересуюсь исключительно собой, но что же тогда? Совсем ничего? Только усталость и пустые тихие дни, жизнь рыбы под водой, смех без причины? Я хотела сказать, что во мне слишком много историй, и это делает мою жизнь тяжёлой, я думала, что могла бы остаться с моим возлюбленным, я вздохнула, и психотерапевт раскрыл глаза и рот, я потянула за нитку красного кораллового браслета, и нитка порвалась, и шестьсот семьдесят четыре гневных красных маленьких коралла во всём своём сверкающем великолепии скатились с моего запястья.



Я растерянно смотрела на руку, она была белая и голая. Я посмотрела на психотерапевта, он откинулся на спинку стула, карандаш лежал перед ним, параллельно краю стола, руки он сложил на коленях. Я соскользнула со стула на синий, как море ковёр, шестьсот семьдесят четыре коралла лежали по всей комнате. Они светились, как никогда, гневным багряным светом, я ползала по полу и собирала их, они были и под столом, и под ногой психотерапевта, он чуть-чуть отодвинул ногу, когда я её коснулась, под письменным столом было темно, но красные кораллы светились.



Я думала о Николае Сергеевиче, я думала, не подарил бы он моей прабабушке красные кораллы, не выстрелил бы он тогда моему прадедушке прямо в сердце. Я думала о горбатом, кривом Исааке Бару, не задержала бы моя прабабушка поезд, не покинул бы он Россию. Я думала о своём возлюбленном, о рыбе, я думала, не молчал бы он всё время, не ползала бы я теперь под столом какого-то терапевта; я смотрела на ноги терапевта, на его сложенные на коленях руки, я слышала его запах, я ударилась головой о стенку стола. Собрав кораллы под письменным столом, я выползла обратно на свет, и поползла дальше по комнате, поднимая кораллы правой рукой, и собирая их в левой. Я уже начинала плакать. Стоя на коленях на синем, как море ковре, я смотрела на психотерапевта, а он смотрел на меня, сидя на своём стуле, сложа руки. Моя левая рука была полна кораллов, но вокруг меня светились и сверкали ещё сотни других, я думала, что мне понадобится целая жизнь, чтобы их все подобрать, что мне никогда не удастся это сделать, жизни не хватит. Я встала. Психотерапевт наклонился вперёд, взял со стола карандаш и сказал: «Сегодня приём окончен».



Я пересыпала кораллы из левой руки в правую, они при этом издавали красивый, нежный звук, похожий на тихий смешок. Я подняла правую руку и швырнула кораллы в психотерапевта. Психотерапевт пригнулся. Красные кораллы градом посыпались на его письменный стол, а вместе с ними посыпался весь Петербург, малая и большая Нева, моя прабабушка, Исаак Бару и Николай Сергеевич, бабушка в ивовой корзинке и возлюбленный-рыба, Волга, Луга, Нарва, Чёрное море и Каспийское море, и Эгейское, и залив, и Атлантический океан.

Вода Мирового океана образовала большую зелёную волну, которая побежала по столу психотерапевта, сорвала его со стула, поднялась выше, опрокинула стол, из водоворота на мгновение показалось лицо психотерапевта и исчезло, вода шипела, пенилась, пела, поднималась, затопляя мои истории, возвращая кораллы обратно в заросли тины, к облепленным ракушками берегам, на морское дно. Я затаила дыхание. Я пошла к своему возлюбленному, чтобы ещё раз его увидеть. Он лежал на мокрой кровати. Свет был серым, как на дне моря, в его волосах были хлопья пыли, они дрожали. Я сказала: «Ты знаешь, что кораллы становятся чёрными, когда они долго лежат на дне», я сказала: «Была ли это история, которую я хотела рассказать», но мой возлюбленный уже не мог меня слышать.



герман на крещатике
герман среди "поэтов и идиотов"