- Да, что же ты за женщина, Мэй?! - сказал он мне. - Ты застоялась! Ты перебродила! И от тебя разит вишней.

Он, как полоумный, ходил из одного угла комнаты в другой, хватался за стол, стулья, полки, стоявшую тут некстати вазу, часы. Расстегивал пуговицы, сбрасывал с себя пиджак, швырял галстук и шарф в угол, на диван, под диван. Закусывал указательный палец правой руки, кричал и ругался.

Если бы меня спросили - не сошел ли он с ума, я бы, не колеблясь, дала положительный ответ.
В какую-то минуту он резко подошел ко мне, сжал плечи и хорошенько встряхнул меня. Отшвырнул на место, сел напротив прямо на пол и заговорил.

- Когда мне было десять, Мэй, мы с моим шестилетним братом играли в нашем саду. Как и все мальчишки мы всегда устраивали соревнования - кто дальше, кто дольше, кто сильнее, кто изобретательнее. И так как я был старше его, то я всегда побеждал. Он хныкал, дрался и просил реванша. В этот раз бы набирали горсти вишни и находили новую забаву - кто быстрее. Впервые он делал что-то лучше меня - заглатывал их штук по восемь сразу и, казалось бы, даже не жуя, проглатывал. Смеясь и побеждая, он подавился одной из них и умер.

Одна малюсенькая косточка этой проклятой кислой вишни отняла у меня брата.

Думаешь, я смог простить это себе? Нет, Мэй. Никогда я не смогу сделать этого.

Через пару лет я спилил и сжег все вишневые деревья в нашем саду, что, конечно же, мало чем помогло моему сердцу и моей душе. Я смотрел на то, как они горят и видел в огне его смеющееся лицо. Я давил ногами ягоды и кричал, Мэй. Я рыдал, как полоумный и затихал в своем горе прямо на земле. С тех пор я ненавидел этот вкус, запах, цвет и форму. Она напоминала мне о том, как много я не сказал ему, сколькому не научил и как нелепо и легко не уберег. Я был замкнут и груб, и рос с огромной черной дырой внутри, которая съедала меня. Я никогда и ничего не боялся. Хотел, чтобы жизнь наказала меня. Лез на рожон, в каждую драку, каждую потасовку. И всегда оставался живым.

Но жизнь, Мэй, жизнь наказала меня тобою. Ибо ты вся пахнешь ею, а я не могу оторваться от тебя, как бы того не хотел. Я целую тебя и ненавижу твои губы, твою кожу, твою кровь и твою плоть, потому что вся она провонялась этой чертовой ягодой. Не могу сбежать от тебя, ибо ты единственное ради чего я впервые хочу жить.

- Папа скоро же опять на Украину уедет.
- Опять? Он же только недавно прилетел.
- У него длительная командировка. На две части разбили. Мама потом к нему поедет. Будем вдвоем жить.
- С Машей?
- Тогда втроем. Я, ты и Маша.

Нет-нет, Маша - это не его сестра, подружка или любовница. Маша вообще не человек.
Маша - кошка. Породистая, цвета выцвевшего на солнце за 14 лет персика.
Она меня любит. Хотя.. она любит всех, кто берет ее на руки и регулярно гладит. Она облизывает своим шершавым языком мой нос, мои щеки. И мой подбородок. Когда она хочет спрыгнуть с моих колен, я беру ее и тихонечко спускаю на пол. Потом собираю с себя ее шерсть и скатываю в маленькие клубочки и отдаю ему.
Маша скользит по кафельному полу, иногда оборачивается и нежно смотрит на меня.
У нее всегда выражение мордочки обиженного ребенка. То ли рыбы мало дали, то ли мама опять громко ругалась, то ли мы нарушили ее режим и подняли на лапы раньше времени.
Маша не мурлыкает, как делают это обычно ее собратья. Маша тарахтит, как работающая стиральная машинка или холодильник.
Маша любит слушать, как я читаю вслух книги. При чем могу поклясться, симпатизирует она французским и британским писателям. И своему несравненному хозяину, который редко может написать мне более двух строк, но за его достоинство и талант Маша готова драться когтями.
Еще Маша любит спать в его шкафу. Если бы я была ее размеров, то непременно поступала так же - впадала в спячку, свернувшись клубочком в его вещах во время его разъездов. Оставляла бы затяжки на его свитерах, чтобы он, находя их, помнил меня.
С ним переворачиваются целые созвездия. Большая медведица решает вытряхнуть все, что нападало в ее ковш за долгие-долгие годы. Орион выпрямляет плечи. А справа от угла музыкалки появляется странное скопление звезд. Я падаю в снег, случайно поскользнувшись. И он падает рядом.
У него на кровати сидит мишка и граф Вишенка. По секрету скажу - на самом деле это рожок мороженного на верхушке которого красуется вишенка. Но это ведь его мороженное. На зеркале в ванной висит смешной керамический плоский кот, а на гардине на кухне шмеленыш. У него повсюду стоят слоны, напольные вазы и статуи женщин, самых разных женщин - белых и полных, черных с большими губами, изогнутых в танце. Еще у него есть часы, которые будто бы были украдены с улочки какого-нибудь шотландского городка. Его фотографии с мамой, папой, Машей, просто его фотографии. А моя лежит в бардачке его машины с меховыми сидениями. Я, признаться, величаю ее своим личным Бермудским треугольником, поскольку теряю в ней все начиная от чехла для айпода и заканчивая варежками.
Да, Маша скучает со мной по нему.

Он, я и Маша. Как маленькая семья. Наша с ним. У меня ведь в жизни никогда не было никого кроме двух рыбок.
Мне стало тепло, веришь?

Слышишь, там, на улице, льет проливной дождь?
Как из ведра прямо на голову? Брось, даже сравнивать смешно. Кто виноват, что ты никогда не умел находить нужные слова, даже самые простые и приевшиеся, и слушать что-то кроме того, что звенит тебе прямо в ухо. Уж я тут точно ни при чем.
Ух, как ударила молния! Какой яркий звук!
Ты не расслышал? Ну, что же…

Зато посмотри – она сидит прямо напротив тебя в этом прокуренном баре и рассказывает о том, что родилась на севере в каком-то городке, название которого ты отродясь не слышал, что ее папа клерк, а мама швея, что она никогда не была на море, не ела суши и не смотрела черно-белые фильмы. Если бы уменьшить звук говорящих почти одновременно людей вокруг, ты бы наверняка расслышал что-то еще в ее голосе, кроме как этой наигранной легкости. Не говори мне, что ты повидал сотню таких, как она, ты просто никогда не смотрел вглубь.
И в этом приглушенном свете и прокуренном едком воздухе ты теряешь очертания ее лица. Ее красные губы кажутся тебе слишком вычурными, а подведенные глаза слишком броскими. Она начинает казаться тебе вполне привлекательной. Свет смягчает ее «углы», утончает линию носа и находит новые виды. Ты думаешь, что она вполне могла понравится тебе намного больше, если бы ты этого хотел.
Ты закуриваешь сигарету и уже не слышишь что она говорит. Это становится почти неважным для тебя.
Один из кудрявых локонов на ее голове вдруг вырывается вперед и ложиться на ее скулу. Весь твой взгляд теперь сосредоточен на нем. Ты следишь за его малейшим движением, испугом, геройством и дерзостью. И единственным твоим желанием становиться протянуть руку и вернуть все на свои места.
Разве не в нем вся ее суть?
Быть замеченной, гордовыглядящей, не такой, как все, хотящей чтобы ее немедля поставили на место! Но кто решиться протянуть руку и сделать это?
Она вдруг смеется над своей же шуткой, и все остальные локоны падают ей на лицо. Ты теряешь тот единственный, который снова становиться одним из огромного счета других точно таких же, как и он сам.
Она становится бесполезна тебе.
Ты расплачиваешься по счету, даже не удосужившись проводить ее.

Великие взрослеют рано

Люди воообще нужны и интересны друг другу куда меньше, чем принято думать, разве только спину почесать, а если душа не лежит к этому занятию, следует привыкнуть к мысли, что тебя для окружающих как бы и нет вовсе. А еще лучше - научиться считать это не бедой, но преимуществом. Я научился (с) Макс Фрай

Это ж надо было при моей то утренней сонливости встать в девять после жуткого дня, когда глаза мои хотели спать уже в четыре часа дня, а все живое существо не позволяло этого сделать до поздней ночи, и, тепло одевшись, отправится в лесопосадку, именуемую всем населением этого места – парком.
Если бы вы только видели то, что видела я!
Если бы не один мой замечательнейший друг, я бы так и молчала об этом до скончания своего бытия. Но теперь, смеясь и ликуя, я готова поделиться с вами звоном и опьяняющей красотой тех мест.
Как отчаянный, кто бы то ни был, я свернула с дороги на поляны с мокрыми от утренней влаги листьями приступила к терапии души. Я уже рассказывала другу, но повторюсь и с вами – среди листьев еще земляника лесная была, знаете такая. Она красная осенью. Ну. Листья у нее красные. И так это… дико! Для нас – горожан, которых уже ничем не удивишь.
А липы! Вы видели липы осенью? Они черные, как головешки. Ходишь среди них и думаешь – встать бы с вами в ряд и молчать и такой же сильной быть. А они стоят, стоят, стоят.. они знают где выход, но никогда не скажут.
Там столько гнезд. Покинутых.
Птицы улетели уже. Я каждый год их не застаю, а в этом увидела! Остановилась даже, и спутника тормознула, и в небо вылупилась. Честное слово – так прям и сделала! А они все вместе, все разом и чух-чух, и на юг. Я им даже махала и разворачивалась по оси. Он принял меня за сумасшедшую. Но ему ли привыкать звать меня дурной?
Верите, у меня все сапоги мокрые были. А рябины горели просто. Я даже запиналась пару раз. А они все равно горели. И страшно представить, что скоро перестанут. Когда у меня будет свой дом, я посажу туда рябины и, когда будут идти дожди, они будут полыхать огнем. Верите?
И эти «самолетики» намокшие все же летели. А им что еще делать? Только летать.
И если и терять сердце и душу, то только там. И нигде больше.

Мои птицы, родные, далекие…
В моих плечах не осталось сил, а бедное сердце дрожит вот уже второй день. Вы не вьете гнезд в моем краю осенью, а я все еще пытаюсь любить. Как странно, птицы, отдаваться кому-то до краев бытия и быть неизменно чужой.
После каждого письма он забывает поцеловать мои ресницы. Говорит, что простужен.
А у меня внутри зима, о которой никто и не слышал.
Птицы… вам легко оставлять все позади – отчий дом, теплые гнезда и высоковольтные провода. По приходу срока вы срываетесь и, долго кружа над полями, летите за горизонт.
И когда он ставит между нами расстояния в мили, мне хочется нестись с вами туда, где нет дорог и километров.

Я поскользнулась на сухой траве и, как мне казалось, жутко медленно падала в поле гречихи на твердую землю.
Упала я резко, зажмурившись в миг удара. Открыла глаза и увидела небо.
Каждая клеточка отдавала тупой болью, и мне не хотелось шевелиться.
В такие моменты жизнь не проносится мимо, а застревает на каком-нибудь одном моменте и кружится около него.
Мне стало жаль синее платье, купленное в спешке, на годовщину родительской свадьбы. В тот день Элен названивала мне уже в седьмой раз и тихим шепотом раздраженно просила меня торопиться. Поэтому платье я купила чуть ли не первое, какое попалось на глаза, ругая себя за отданные почти ни за что деньги и совершенную ненужность этой покупки.
Мы провели теплый семейный вечер, на котором я просто не знала, как бы себя пристроить на этом узком стуле и за этим слишком большим столом, за что Элен жутко обиделась на меня и не разговаривала со мной почти неделю. Но как тут не сидеть с кислой миной, когда счастливые родители, прожившие столько лет в браке, все еще любят друг друга, у Элен намечается свадьба в следующем году и кто, как не я, приглашен быть ее подружкой невесты? Что до меня - я вот уже долгие месяцы, а то и годы (если не брать в счет недельные увлечения) все еще одна. Мне двадцать четыре. Я работаю редактором в небольшой конторе. И я одинока.
«Никто так и не увидит мое синие платье…» - то и дело проносилось у меня в голове. Никто не скажет – «Мэй, ты сегодня похожа на небо! И я так люблю тебя!» Кому есть дело в платье я или нет, какого оно цвета и сколько времени я потратила на его покупку?
В тот вечер моя квартира встретила меня все той же тишиной, которую я заглушала если уж не звуковыми дисками, то собственным голосом. Иногда я специально громко роняла книги, встряхивала постельное белье, взбивала подушки, помешивая салат, стучала ложкой о края миски, лишь бы приглушить ее. Я сложила платье в три раза и положила его на тумбочку. Налила себе коньяка и еще часа два сидела и молча разглядывала этот комок ткани. Свет от лампы делал его коричневым и болотным, цветом темным и неброским. И если бы я точно не знала, что это платье, то я решила бы, что это старая тюль, незнамо кем положенная сюда.
И вот лежа на твердой грязной земле, я вдруг вспомнила это идиотское синее платье, которое я больше никогда не одела. В котором меня так никто и не увидел.

- Ну, ты хоть по нему скучаешь?
- Не-а - пожимает плечами.
- Хм... По-моему, в этом замешана чья-то задница!

*и никаких пошлостей, господа*

Даша! Я такая невыносимая!
Никому и никогда не пожелала бы я такой девушки, невесты и тем более жены, как я.
Через усилия даю я счастью случиться со мной. Мои страхи перед обществом встают стеной между мной и людьми, которые мне симпатичны. И я нисколечко не лгу тебе. Я абсолютно беспомощна перед тобой, поскольку не умею и не хочу тебе врать.
Наша маразматичная учительница по истории искусств говорит, что не выносит толпу. Я же трепещу перед ней, Даша. Я презираю этих духовно и морально обедневших людей, слишком жадных , глупых и самовлюбленных для того, кем они являются на самом деле. Не переношу их на дух и панически боюсь их осуждения. Я не застреваю костью в их горле, а проскальзываю внутрь, хотя предпочла бы остаться вне. Не спорю – по отдельности люди умны, интересны и добры, но собираясь вместе, они становятся похожими на стадо баранов, идущих за вожаком, который в свою очередь не имеет ни малейшего понятия о том, что творит. И я, как и миллионы других, завишу от них.
Я, верно, трусиха. Разве что герои моих сочинений могут отличаться и восставать против. Они могут быть другими, иными, не стыдясь этого. Они могут отчаянно любить тех, кого не следовало любить и быть счастливыми, не смотря на критику из вне.
Я прошу Бога (а может просто прошу вслух. Я когда-нибудь напишу тебе письмо о Боге. Но позже), чтобы он дал мне некое просветление, чтобы перестала я придавать столь сильное значение внешнему облику, положению в обществе, и, наконец, отдалась внутренним чувствам, которые позволяют быть счастливой.
А до того все тщетно.
Я останавливаюсь и оглядываюсь. Постоянно. Становлюсь менее чувствительной. Вчера он впервые поцеловал меня, а я не могу в меру прочувствовать это.
Я набираю обороты в собственной свободе любви. Случайные люди и такие же встречи - никаких тебе обязательств, продолжений и чего-то большего, позволяющего называться любимой вслух на людях. Все остается только между вами. Наполняешься нежностью и становишься пустой гораздо раньше, чем тебе того хочется. Смеешься, говоришь, что любишь, когда твое лицо держат в ладонях при поцелуях, не позволяешь чего-то большего и спокойно спишь ночами. Никаких тебе доказательств того, что это было на самом, кроме саднящих губ, которые еще недавно были целованы.
Что чувствуешь после такого? Да ничего, Даш.
С кем не бывает, спрашиваешь себя, и вдруг замечаешь, что с тобой такого еще никогда не случалось.
Последние дни лета были проведены на природе. Это залечивает все раны. Закатное солнце и поля с травой. Дичка и боярышник, которые можно давить легким нажатием пальцев, неспелая джигида, свежий воздух, дующий с озера, становящийся невыносимым ночью. От него не спасает даже теплый плед и сидящий рядом человек. И если бы не боязнь простудиться и хлюпать носом пол осени, я бы осталась сидеть там до утра. Честно.
Скажи, не кажется ли тебе кощунством заправлять пуховые одеяла в светлые и теплые утра, выдавшиеся, наконец, после долгих недель холодов? Да-да, осень со всего размаху врезала по нашему самолюбию и загнала нас в куртки, шарфы и теплые носки. Пледы не спасают. Горячие кружки? Я тебя умоляю.. Я греюсь, разве что, в горячих ваннах, и то – выходя из них, чувствую себя еще более замерзшей и абсолютно уединенной.
Но в утра, когда уже холодное солнце все же светит особенно ярко, хочется нежиться в нагретых теплом своего тела постелях. После незаправленные постели дают мне ощущение уюта.
Вот уже месяц как я пью чай из пакетиков, заставляя заварник ютиться совсем пустым на крыше микроволновой печи. Чаи с привкусом трав особенно хороши вечерами. И даже не спрашивай почему. Я встаю в шесть утра и кутаюсь в махровые халаты, покрываясь мурашками. Я еду в другой город, чтобы бесцельно побродить по коридорам университета, встретить знакомых и близких людей, выпить чаю и на обратной дороге все время думать о чем-то слишком отдаленном.
Когда–нибудь признавалась я тебе, что в моей жизни всегда было много всего лишнего. Не мещающего, но несомненно лишнего. Захламленная комната, шкафы, компьютер, телефон, айпод, дневник, страницы в Интернете. Ты ведь сама говоришь, что боишься лезть в мои фотоальбомы. Я сама боюсь это делать. Удаление же чего-нибудь уже не помогает. И никогда не помогало дольше, чем на пару недель.. из этого ощущения вокруг мне кажется, что и во мне самой много всего лишнего.
Я, милая, научилась «выбрасывать» людей из своей жизни. Стереть бы еще ненужные, устаревшие воспоминания и чувства, обогатившись взамен чем-то по истине важным. Но так и не научилась выбирать подлинно-ценное из всего этого мусора и подделок.
Я видела твои фотографии. Тебя настоящей. И я не узнаю тебя, Даша. Расскажи, кто та девочка, что улыбается в кадре? Как странно обращаться к тебе по имени… называть тебя так, произносить вслух и думать о тебе, как о ком-то другом.

Пиши мне
Твоя Ally

В ответ на http://www.liveinternet.ru/users/dose_of_cocaine/post109117130/

Ее нагота не была совершенна.

Раздеваться перед мужчиной для нее было сродни походу к стоматологу, когда страх, до дрожи в коленках, полностью накрывает все ее робкое существо и непреодолимый стыд, который заставляет жмуриться в ожидании приговора – «Милочка, вам давно следовало обратиться ко мне!»

Крис, знавший ее с шестого класса, всегда говорил – «Мэй, ты великолепна!» Что мог еще сказать лучший друг - «Мэй, ты ужасна! Запрись в кладовке подальше от мужчин, которые не то чтобы не захотят переспать с тобой хотя бы раз, но и не заметят, даже если ты будешь танцевать стриптиз у них на столе"?!

Еще до знакомства с Крисом, когда ей было десять, она упала с крутого обрыва. Скала под ногами начала крошиться и обламываться. Она очнулась уже внизу на тех самых камнях с переломами и ссадинами. Рядом встревоженное лицо брата – «Все хорошо, детка, скорая уже едет». Он сидел рядом с ней на коленях и плача, гладил ее по лицу. Боль была настолько сильной, что она мечтала скорее провалиться в сон, чтобы забыть о ней хоть на мгновение.

Теперь всю правую сторону ее тела покрывали рубцы от затянувшихся ран. Их было ровно тридцать шесть. Маленьких, больших, ровных, ломких, несовершенных. Мэй так часто рассматривала их в зеркало и трогала руками, изучая каждый миллиметр, завидуя другим девушкам, чье тело не было изуродовано ненавистными шрамами, и плакала, закрывая глаза и представляя себя на их месте.

Она всякий раз вздрагивала, когда мужчина, снимал с нее одежду, так ловко скрывающую ее несовершенства, о которых Мэй не переставала думать ни на секунду. Она забывала о своих желаниях и поцелуях, которые минутами ранее заставляли ее тело трепетать, и дрожала, ожидая вопросы и следующую за ними жалость, которую ненавидела больше всего. Каждым шрамом, горящим изнутри, она чувствовала любое легкое прикосновение, и это заставляло ее сердце бешено колотиться, а тело ежиться, наполняя страхом каждую клеточку, всего того, что казалось ей неидеальным и отталкивающим.

В шестнадцать после того, как один парень, целуя ее и говоря пылкие слова, проскользнул рукой под блузку и провел по рубцам на ее талии, в ужасе оттолкнул ее и не найдя оправданий, попросил больше ему не звонить, она прибежала к Крису, задыхаясь от слез, затащила его в спальню и толкнула на кровать. Рыдая, срывала с себя одежду, которая будто мешала ей дышать и кричала о том, как она уродлива, смотря в глаза растерянному другу. И этот тощий парень, который мечтал хотя бы раз прикоснуться к ее телу, теперь наблюдал прекрасную наготу у себя перед глазами и не мог даже пошевелиться, чтобы прижать ее к себе и сказать, как она красива. После этого он стал любить ее еще больше.

Каждый раз, переспав с новой девушкой, с совершенными формами, какие обычно красуются на обложках модных журналов, он не забывал позвонить Мэй и сказать, что прекраснее ее тела, он так и не видел. Она говорила – «Ненормальный…» и сразу вешала трубку, чтобы он вдруг не почувствовал, как поднимаются уголки ее, дрожащих губ.

Моя милая Ло.
Ветра в этом городе выдувают всю мою душонку даже из-под шерстяных кофт, взятых с самых верхних полок шкафа, до которых я не в силах дотянуться без помощи табуретов и прыжков. Они пахнут залежавшейся свежестью и растягиваются после трехдневной носки. В этом городе вот уже вторую неделю нет ни палящего солнца, ни знойных сезонных дождей. Только ветра докучают своей постоянностью и уже невыносимым желанием тишины. По утрам из-за пасмурной погоды абсолютно не хочется просыпаться, а по вечерам начинаешь просто задыхаться в этом застоявшемся воздухе, состоящим из твоих же выдохов и вдохов. Я бы никогда не позвала тебя сюда в гости, если бы это не было моим родным домом. Пару лет назад я боялась потерять эти комнаты и стены, сменив их на что-то новое. Ныне же я по возможности все чаще бегу отсюда, хотя признаться – это моя кладовая вдохновения и жизни. Нигде не пишется мне лучше, чем здесь. Нигде я не бываю столь искренней и настоящей, чем в этих комнатах.
Но пока у меня мерзнут пальцы и кончики ушей, я раскисаю, Ло, как делают это сушеные фрукты, брошенные в банку с водой.
Пару дней проведенных на природе дают новые силы. Я пахну рыбой – согласись, не самый лучший аромат для девушки, но мне нравится помогать моим старикам и слушать, как готовиться овощное рагу из уст бабушки, перебивая ее и показывая свои скудные познания по части кухни. Дедушка помнит, как я совсем маленькая носила в ладонях червяков для его кур и как боялась гладить петуха за гребешок, за что он клюнул меня прям в ягодицу. Вот уж было слез и смеха тогда. Еще он развешал одеяла под грушевым деревом, чтобы «сохранить» груши от ударов и падений. Я подходила туда раз пять, но ни одна из них так не упала. Раньше мне нравилось сидеть в старом цветнике за домиком в окружении вишневых деревьев и рисовать их. Сейчас последние ягоды малины и вишни имеют совсем особый привкус. Они пахнут осенью. Я даже видела пожелтевшие деревья по пути домой. Мы складывали согретый на солнце лук в чулки и развешивали их в винограднике. Я сбилась со счета на триста сорок восьмой луковице. Я просто думала не о луковицах, а о людях. Для миллиардов людей я – никто и лишь пару сотен смогут сказать – о да, помню такую.
Скажи мне, моя милая Лола, почему люди так часто не совпадают друг с другом? И почему нельзя кричать о любви, когда вы не совпали? Почему нельзя было сегодня, увидев его, выйти на остановке и крикнуть – «Саша!»? Только лишь потому, что мы люди, которые между всем или ничем, выбрали каждый свое? Потому что между сейчас или никогда – сейчас мы упустили, а никогда растянули, пожалуй, даже в несколько вечностей? Потому что у него есть другая, а я одна? Потому что не судьба и не по пути? Почему нельзя кричать о любви?!
Почему о любви всегда шепотом?..
И как же иногда хочется бросить все запреты и в горло орать о том, о чем обычно молчат. О том, о чем все твердят – забудь! Я и так послушала и отпустила. Стало ли мне только от этого лучше?
У моего брата увеличена щитовидка почти в два раза, а я даже не знаю где она находится. Это злит меня, ибо у меня чудеснейший брат, который заслуживает намного большей любви, чем той, что я выделаю ему. И про любовь к нему я тоже всегда говорю заикаясь. Ты ведь знаешь, он дарит мне букеты, когда встречает меня на перроне, отдает мне большую часть денег с копилки, делится последней сосиской и конфеткой, уступает свое спальное место, а чаще проситься спать вдвоем, и крепко обнимает при любом случае. И это с тем, что ему всего восемь лет! Я же выгоняю его на улицу, каждый раз обдуривая его в «камень, ножницы, бумага», спихиваю его со стула у компьютера, переключаю джетикс на музыкальные каналы или делаю тише телевизор и плачу, когда прощаюсь с ним. Я уже вижу, как он пропадает где-то ночами, приводит домой девочек, втихушку курит крепкие сигареты и просит меня не говорить родителям. И с каждым годом я все больше понимаю, что родители были правы родив еще одного ребенка. Он всегда будет рядом со мной, заботясь и преданно любя.
Ты говоришь, что уже хватит все откладывать на потом и начинать что-то делать. Но что? Брать себя в руки, поднимать за плечи и пихать в бока? Бросать вредные привычки и обогащать душу? Составьте мне подробный план действий и будьте уверенны - я все перевру и все равно не стану идеальной! И в первую очередь для самой себя.

С теплом, твоя Ally

 

В ответ на - http://www.liveinternet.ru/users/dose_of_cocaine/post108198653

Любовь - бич человечеста, живущего в XXI веке

Принцесса Инди собирала свой замок по песчинке.
Я не собирала свое счастье. Мне выдали его, как по приказу. И забрали так же.
Если вспоминать все твои слова, то не наберется и пары печатных страниц, лишь душа, хватающаяся за стены, будет смотреть на меня с укором.
Задыхаясь словами, царапая ключицы, тихонько сжимаю тоненькую цепочку с кулоном в руке. Встаю и роняю телефон на пол. Пусть. Ему не больно падать. Ему не впервой. Запутываю пальцы в волосах. Закручиваю их, провожу пальцами по лбу, виску, скуле, щеке, подбородку. Роняю руку.
Ты был моим счастьем.
Почему никто не научил дышать, когда потеряна вера, когда осознана правда?
Сильные не плачут. Сильные держат себя в руках. Сильным не больно. Сильные отпускают прежде чем уходят. Прежде чем их предают, бросают.
Сильных нет.
Просто нет.

Ненависть приходит тогда, когда ты не спишь ночами, давишься слезами, пишешь ему в отчаяние, как любишь и как уже не можешь без него, а он на утро выговаривает твоей подруге – мол, какого черта она не дает мне спать ночами?!

Когда я приду к тебе и замнусь на пороге, ломая пальцы оцарапанных рук, от меня будет горчить полынью. Ты заметишь царапины на щеках, вытащишь пару сухих листочков из вьющихся волос и спросишь в чем дело. Я наконец переступлю порог и пройду в комнату не разуваясь, сяду на кресло, поджав под себя ноги и уставлюсь на дверной проем, где вскоре появишься ты. В голове промелькнет мысль – тебя бы с таким выражения лица сфоткать и всем показать. Я заулыбаюсь.
Я вытащу из кармана засушенные полевые ромашки и протяну их тебе на перепачканной от ягод ладошке.
- Я сегодня очистилась.
Стряхну ромашки на пол и потребую чаю.
Одним шагом ты подойдешь к креслу и, встав на колени, возьмешь мои руки. Повернешь ладошками вверх и вдохнешь воздух с них и нежно поцелуешь. Я обхвачу ими твои скулы и еще раз потребую чая. Кивнешь и уйдешь прочь.
И я буду наверняка знать, что встретить тебя в этой жизни было необязательно, но смертельно необходимо.

Вслед уходящему смеется тот, кто больше всего не хотел его потерять.

Вернувшись я улыбалась.

Я впитывала в себя соль долгие дни. С рассвета и до рассвета я наполнялась нежностью под шум морских волн. Становилась беззвучною, теплою и кроткую.
И теперь целуя мои губы, ты ощущаешь ту же горечь, что и я в дни разлук и расстояний. Ту же безнадежность, что испытывает монета в грош, заброшенная в воду, дабы кто-то смог вернуться. Только возвращаются единицы. Остальные навсегда теряются в других пересечениях меридиан и широт.
Не в силах остановиться ты целуешь мою кожу и обжигаешься моим изгнанием. Пусть тебе будет больно той несказанной трелью измены, что никогда не приходила на твой порог, которая никогда не стучала в твои окна по ночам, не пила с тобой с криками – «За любовь, черт бы ее побрал!!!» - вливая тебе яд в вина.
Ты теперь забыть не сможешь, как стучало сердце, брошенное тобою. Забывшее тебя.
Я спалила ложью все твои пути возвращения. Оставила тебя одного среди возведенных тобою белых стен, слишком крепких, чтобы развалиться в минутное помешательство.
Сгоревшая тобою, возродившаяся вновь птица прощала тебя. И простила.
Плыви с богом, моя золотая рыбка.

Он меня тогда к вокзалу вез. Всю дорогу молчал, крутил руль, по сторонам смотрел, перестраивался из ряда в ряд, обгонял, уступал. И молчал.
На перроне руку мне стиснул так, что я чуть не закричала и ушел. Ни до купе не проводил, ни в окно не помахал, даже на прощание слова не сказал. Ушел и все.
Тогда июнь был. Детей море, трава зеленая, билетов почти не достать. Жара стояла невыносимая. На этот раз у меня не было ни одной книги к прочтению и чемодан слишком мал, чтобы просить кого-то о помощи спустить его или поднять. Купила в ларьке какое-то вроде бы сносное чтиво и так дальше второй странице и не добралась. По прибытию выкинула ее в урну, дабы не помнить ничего.
Перед глазами он стоял. Его эта несвойственная тишина. Резкие глаза.
Больно было вспоминать его поцелуи и объятия, тяжелое дыхание и нежные слова. Все виделось в свете дешевого фильма на просмотр, которого даже главные герои не пришли бы никогда.
Самым верным выходом было бежать. Одному из нас. Но так или иначе.
Я вытащила короля, а он десятку. На том и порешили.
Больше никогда его не видела. Ни звонков, ни сообщений, ни писем, ни открыток.
Я была счастлива всем огромным небом. А потом вдруг осознала, что он любил меня. Он дал мне свободу.
Только нужна ли она была мне? Он просто забыл спросить…

Там белые простыни на ветру, колыхаясь, висели.
Беспомощно капала с кончиков их ледяная вода.
Неубраны, скомканы были пустые постели.
И съела навзрыд все тепло на них белизна.

Там даже следов и улик теперь не осталось.
Что вы, что не вы заполняли их ночью собою.
Там плакала ночь. Калина от ветра качалась.
И розами полнились ровные стены обоев.

И помнили тени, как мягко ступеней касаясь,
Бежав без оглядки, срывая слезу со щеки,
Ты в каждую новую простынь грязью бросалась,
Что б больше не помнить так горько,
как не сбывались
мечты.