"Как трудно умирает старый мир о единственной любви"
/Макс Фрай/

Давайте мне Ваши стихи!
Давайте!
Я выпью их залпом.
С хрустальных граненных стаканов.
И слова я Вам не скажу.

Давайте мне Ваши перчатки,
Перины и пересмешник!
И к черту все Ваши замашки:
Ведь я Вам открою правду
И буду сердчать на луну!

Давайте свои папиросы!
Но знайте -
Я выкурю все их.
И в тле утопив табакерки,
Я в дыме своем захлебнусь!

Не трожте только сердечко,
Которое горьких и вешних
Шагов по ковровой дорожке
Полно.

Уж вторую весну.


Продолжение.
Для любимых

Я вернулась в отчий дом.
В милый старый дом после прогулки с Вечностью по холодному городу с холодными людьми.

Питер встретил меня с букетом белого снега в руках. Он просил больше гулять по его волшебным мостовым и улицам и вдыхать воздух, пропитанный историей. Просил одеваться теплее и возвращаться снова.
Мне хотелось менять имена, когда я блуждала по залам галерей, хотелось часами сидеть на полу напротив картин моря и восхищаться, восхищаться, восхищаться… Хотелось искать себя в этом огромном мире гениев и величия. Хотелось снова есть мороженное длинными ложечками и читать новые книги. Смотреть на часы и жить новым временем, которое никогда не было знакомо мне.
Мы ходили по Невскому… А под ноги ложился запоздалый весенний снег.
Для кого-то, живущего там, это просто город. Красивый, старинный город, полный своих тайн. Для меня он стал, пожалуй, чем-то больше. Это целый мир на ладони Вечности, где каждый уголок пропитан вдохновением, ритмом, жизнью.

Порой так легко влюбится в то, что никогда не будет твоим.

Ну, вот и все.
Я разлетаюсь, размножаюсь и бесконечно и неисправимо теряюсь в Ваших городах. Бегу по следам ушедшего Февраля и читаю молитвы о вечном.
Я пропадаю. Пропадаю. Пропадаю…
Я тонко дышу в этой ранней весне, веря в чудо. Я упрямая.
Я нашла Тебя. И, наверное, уже потеряла.
А я хохотала, смеялась, заливалась звонким чистым смехом в лицо Неверенью и пришедшей Оттепели. Бросалась в самое пекло веры и не снижала скорости на поворотах и тупиках.
Я выходила победителем, веришь?
А теперь я пью бергамотовый чай с Прошлым на брудершафт и смело шагаю вперед. Я засушиваю букеты роз и наслаждаюсь их сладостным ароматом.

Скоро в гости заглянет Счастье.
Обещаю.

Мы потерялись в этой зиме. Мы не знаем, что случилось с нами.
Мы еще пытаемся любить сердцами, которые остыли за зиму.
Мы цепляемся за Весну, за ее слова, за ее сквозняки.
Ворвись в мою жизнь, как никогда этого не делал.
Быстрее. Еще быстрее. Так быстро, как ты только можешь. Ворвись в нее так, чтобы я испугалась и усомнилась в том, что хочу этого.
Выкинь все фразы из разговоров и оставь там нашу с тобой тишину, нашу заблудившуюся прелесть ожидания звонков, нетерпеливость ответов и очереди слов, зависших в телефонных проводах. Оставь нежность нецелованных губ и холод на кончиках пальцев.
Верни меня.
Не верь больше снегу, падающему за окном. Не верь простуженным ветрам и врущим прогнозам погод. Верь капелям и моим попятным шагам.
Растворись в миллионах и вернись единственным человеком, которого так долго искала душа.

Пусть после долгих титров настанет новая жизнь, без сценариев и хлопков тысячи дублей – у нас нет на это времени. У нас есть только весна, чтобы вспомнить все прошлые жизни, в которых мы прозябали, были чужими, в которых мы любили.

До синевы небес его сжимала руки я.
И в губы алые до боли целовала.
Я до апрельской хрипоты, как на ладони вся.
Любила. Верила. И не_любовь прощала.

Я птицей дорассветною была в руках твоих.
Столь сильных. Крепких. Пахнущих другою.
Я променяла вечность ради нас двоих,
А ты движением ресниц меня, увы, не понял.

Тебе даруя мимолетность красок февраля,
Меж нами ночь дрожала каплями рассвета.
Но никогда не быть твоей – уже моя судьба.
Не нужно слов, я не ищу на паперти ответов.

Душе моей отныне всюду ищущей покой,
До хрипоты кричать, не помня глаз родных.
И разделив любовь с прокуренной с тоской,
Я растеряю жизнь, на кончиках ресниц.

С рассветом юным белым вольною я стану
И полечу к брегам чужим искать другой приют.
Ты знай, мой милый – я тебя не придавала.
Когда нас любят – нас не предают.

Кто сказал тебе, что у Земли нет края?

Мы обязательно найдем его - этот самый край.
Усядемся на него и, болтая ногами, будем в голос смеяться над теми, кто не верил нам.

Вы – моя невозможность, мистер Лефрой.
Вы – моя свобода, за неприступной гранью благородства. Законов. Разума.
Вы – край, за которым жизнь, о которой пишут в романах и которая столь редко встречается в нашем мире.
Вы – мой порок.
Вы – мой грех.
Вы – мое сумасшествие. Мое Безрассудство.
Вы мой, мистер Том.
Только мой.
Стоило ли только представить, что ради Вас, я готова на все. Что Вы сможете завладеть мною без остатка…
Вы то, чего у меня никогда не было, мистер Том. Я и не смела мечтать о Ваших словах о столь нескончаемо-вечном чувстве, ради которого Вы готовы были потерять все.
Со мной Вы потеряли бы гораздо большее.
Репутацию. Честь. Достоинство.
Не вините меня, что я оказалось недостойной столь близкого счастья.
Не вините жизнь, которая оказалась сильнее. Рассудительнее. Мудрее.
Мы делаем то, что должны, мистер Лефрой.

Лео тихонько перебирал струны своей гитары.
Сбивался с ритма. Начинал заново. Останавливался и записывал ноты на листе бумаги.
Новый мотив никак не хотел складываться. Он постоянно ускользал в самый последний момент.
Айрис стояла возле кухонного стола и резала овощи для их запоздалого ужина.
День выдался тяжелым и муторным, но готовка всегда успокаивала ее.
Она что-то напевала себе под нос и заправляла за ухо выбившиеся пряди непослушных волос.
В их квартире стоял легкий полумрак.
В окно на кухне через жалюзи заглядывало заходящее солнце, касаясь своими лучами стола и стульев, множества полочек и баночек с пряностями и крупами, маленьких картин в рамках и большого холодильника. Оно гладило руки Айрис и все больше пряталось за горизонт.
Лео, оставив гитару и свои записи на кофейном столике, тихонько подошел к ней сзади и обнял ее руки. Тихонько дотронулся губами до ее оголенных плеч.
Айрис закрыла глаза и застыла в миге блаженства и нежности, подаренной ей. Она легко выронила нож, оставив его на деревянной разделочной доске, оставила начатый перец и развернулась к нему лицом.
На его лице играла улыбка. А в глазах отражались последние блики солнца. Он выглядел немного уставшим и таким… домашним, как сказала бы Айрис. Она любила его таким.
Она любила его любым.
Лео прижался своими теплыми губами к ее лбу и замер.
Она чувствовала его тепло и спокойствие, смешанное с умиротворением. В такие минуты ей казалось, что мир замирает, что планета останавливает бег, что большего и не надо.
Она дотронулась кончиками пальцев до его скул, затем щек и заключила его лицо в свои руки. Она покрыла его лицо легкими поцелуями, дотрагиваясь губами до его глаз, скул, кончики носа и уголков губ.
Он взял ее руки в свои и поочередно поцеловал их, вдыхая их неповторимый аромат.
От нее всегда пахло теплом. В ее душе был свет, которого ему так часто не хватало.
Лео корил себя за частую отстраненность, за мир, в котором он жил так часто без нее, в то время как она дарила ему свой без остатка.
Он опустил ее ладошки к себе на грудь, обнял ее и стал медленно танцевать под одному ему ведомый мотив.
Айрис положила голову ему на плечо и закрыла в глаза, ощущая умиротворение каждой клеточкой своего тела.
Солнце скрылось за горизонтом всего пару секунд назад.
Он легонько закружил ее вокруг себя и развернул к столу. Он взял ее руки в свои и помог взять нож и недорезанный перец. Лео помог ей отрезать пару ломтиков. Затем выпустил ее руки, позволяя ей самой закончить это нехитрое дело, поцеловал ее в висок и вновь вернулся к своей гитаре, чтобы все таки закончить начатое.

*Зарисовка
С праздником, милые
С праздником...*

А у меня печеные яблоки.
И Безысходность этого февральского дня.
-
Негусто

Все было к исходу дня
лимонным и синим, мама.
Все было к исходу дня,
как на сердце у меня.

А сердце его глухое
молчало, меня казня!
...Все было к исходу дня
лимонным и синим, мама.
/Х. Р. Хименес/

«Ты чего?»
«У меня просто руки замерзли…»
«Что, любовь не греет?»

У моей Любви у самой руки, как ледышки.
И сама она холодная.
Вечно кутается в теплые пальто и длинные шарфы.
Куда уж ей греть еще и мои руки?..
Она, конечно же, верит в «лучшее» и в то, что оно не за горами. Только вот нет в ее городе никаких гор.
Ни одной.
А еще она спит под пледом. Просто оттого, что попросту не умеет вдевать одеяла в пододеяльник. Она путается в ткани и, злясь, бросает это дело прямо на пол.
Она не плачет.
Ни на людях. Ни ночью в теплую подушку.
Она не позволят себе такой роскоши.
Только лишь иногда, она может залезть в полунабранную ванную и, поджав коленки к груди, тихонечко вздрагивать плечами. И слушать как в этой тишине из крана, тихой поступью капают капельки воды.
Кап.
Кап.
Кап-кап.
Кап.
Кап.
Кап…
А еще у нее пушистые ресницы.
И глаза у нее одинокие. Зато такие красивые…
На полочках в ее квартире все еще стоят его фотографии.
Я все выкинула, а она хранит…
Сто раз просила – «Выкинь ты их! Сердце не терзай воспоминаниями»
А она помолчит-помолчит, посмотрит на меня с легкой грустью и пойдет по своим делам.

Да, что это я…
Ну, кому какая разница, какая она у меня?
Раз даже рук озябших согреть не может.

Стань моим ноябрем
Посреди нескончаемо-вечной зимы.
Разбушуйся дождем -
Размочи одиночество черствой души.

Появись новым днем -
Растревожь мое сердце от тяжкого сна.
Зацепись за проем
Моего застекленного на ночь окна.

Расскажи про «вдвоем»
И красиво солги про счастливое «завтра».
Улети с декабрем
Так далёко, чтобы не возвращаться.

Притворись ноябрем,
Успокой на мгновение мысли мои.
Буду Я февралем
Посреди моей нескончаемо-вечной зимы.

«Все мы рождаемся и умираем с одной и той же невысказанной просьбой на губах:
"Любите меня, пожалуйста, как можно сильнее!"
В отчаянных поисках этой дурацкой несбыточной любви к себе мы проходим мимо великолепных вещей, которые вполне могли бы сбыться, в том числе и мимо настоящих чудес. Но нам не до них: мы слишком заняты поиском тех, кто нас оценит и полюбит...»
/Макс Фрай/

Он не был таким как все.
Его глаза искали строчки, искали буквы и запятые, а чаще многоточия. Его руки любили старинный переплет и выдавленные золотые буквы, хранящие тайны прошлого и будущего. Но никогда настоящего. Его там никогда не было. Он любил тихие библиотеки, завороженные тайной и осенние парки, пахнущие свободой и детскими мечтами.
Книжный червь.
Да и только.
Люди проходили мимо, прожигали жизнь ментоловыми сигаретами и крутили пальцем у виска, кидая на него взгляды полные упреков и простого человеческого непонимания.
А он видел, как по улице мимо них проплывают огромные корабли, как ярко светят звезды в полдень, как встречаются Ромео и Джульетты, как в каждом виден кусочек прошлого, угаданного кем-то.
Ему не нужно было всего этого мира. Он не хотел стать знаменитым или поставить весь мир на колени. Он не жаждал вечной любви и столь же вечной жизни. Его не интересовали ни мода, ни выпивка, ни мелочность мира вокруг.
У него был свой мир.
Тот мир, о котором втайне мечтает каждый.
Он писал книги. О том, что никогда не повторялось в словах всех людей, не мелькало в каждой строчке газеты или интернетных страниц.
Он аккуратно стучал пальцами по кнопкам старой печатной машинки.
Но однажды наш мир не простил ему измены.
Лязг тормозов и книга выпала из рук, а в голове осталась лишь последняя прочитанная фраза: «Опустела без тебя земля…»
Никто и не заметил, что в его мире опустели мостовые, на века задержалась осень и, остановились все часы, не желая больше отсчитывать время.
И только ветер все еще нашептывает те последние строки, в память о человеке, который был счастлив, но которого так никто и не смог понять…

«Опустела без тебя земля...
Как мне несколько часов прожить?
Так же падает в садах листва
И куда-то все спешат такси»(с)


P.s. Ни о ком.
И о каждом сразу.

- Зачем ты даришь мне это? Это ведь так ценно для тебя.
- Чтобы ты знала, как дорога мне и что я обязательно вернусь.
И не важно, сколько пройдет времени. Может два года, а может и тридцать лет.
Знаешь, говорят что в пятьдесят влюбленные не целуются… А мы с тобой будем. – Он улыбнулся.
- Нет, - Она наклонилась и прошептала ему на ухо, - я не хочу ждать так долго…

P.s. Ты почти никогда не снишься мне.
А сегодня во сне прошептал именно это.

Я не оставлю слов на зеркале помадой
И не оставлю слов, бегущих в проводах. (с)

Я чем-то цепляю чужих, почти незнакомых людей.
И они так яро стремятся стать ближе.
Мне нравится, когда они не выпускают моих озябших рук, когда сжимают мои хрупкие плечи, когда как-то по родному целуют в волосы. Мне нравятся их теплые руки, запах дорогого одеколона и их улыбки.
И не более того.
Они все похожи друг на друга. И это только потому, что мне совсем не хочется искать их достоинства, недостатки и уникальности.
Пусть просто будут.
Что делать?
Об этом я подумаю завтра. Или послезавтра. Или в день, когда вдруг почувствую что-то, кроме этого зеркального равнодушия.

Над всем распростерла свои крылья черная ночь.
Он умоляет ее.
Его рука лежит на ее руке. Они стоят в холодной торжественной тьме и
смотрят в ослепительно освещенную комнату. Его лицо бледно от ужаса. На ее
лице написаны желание и презрительный упрек, и оно бледно от волнения
перед неизбежным.
В десяти милях, на Гаррисбургском шоссе, уже прокричал свое
"ку-ка-реку" петух с растрепанным хвостом, но женщина непоколебима.
Он умоляет ее.
Она стряхивает его руку со своей жестом, ясно говорящим об
отвращении, и делает шаг по направлению к освещенной комнате.
Он умоляет ее.
Хрустальные блики луны дрожат на ветвях деревьев над ними. Звездная
пыль осыпала грань, за которой начинается Непостижимое. Нечто Абсолютное
царит над всем.
Грех - внизу. Наверху - мир.
Порыв норда хлестнул их резким ударом хлыста. Мимо проносятся
экипажи. Изморозь ползет по камням, ложится хрустя вдоль перил и
отбрасывает, как северное сияние, назад к луне ее вызывающие лучи.
Он умоляет ее.
Наконец, она поворачивается, убежденная.
Он настоял на своем отказе угостить ее устрицами.
/О'Генри/

Я пролетаю мимо наших с Вами городов,
Мимо часовен, башен и хрустальных шпилей.
Там ныне одиночество в распятии мостов,
Там только прошлое, что с Вами мы любили.

Там мох порос на наших алых парусах.
Там отзвенели жизнь свою колоколами
Все клятвы о любви, прозябшие в мечтах
И все слова, что мы твердили с Вами.

Там отстучавших Ваших не найти шагов
И веры всей, что мы теряли с Вами.
Горит лишь там созвездье гончих псов
За пеленой тоски, размешанной с дождями.

Там в тихих кельях птицы больше не поют.
Там только тишина простуженных аллей.
Там лишь бульвары неизменно ждут,
Когда же Вы вернетесь из гостей.

Когда пройдетесь по былым местам.
Когда вдруг сердце чувствами застонет.
И Вы прильнете к старым фонарям
И на века останетесь со мною.

Снова в наши края, заглянувши без повода,
Заплетенная натуго рыжими косами
На бульваре, замерзшем, продрогшем от холода,
Безнадежно пропахнешь моими вопросами.

Исхудавши по моде, нацепив все вальяжное,
Босоногой девчонкой, испетой молитвами,
Ты отдашь все грехи, те что слишком продажные
И зальешься слезами, те что не были выпиты.

Улетят птицы певчие, там, где красной калиною,
Запахнешься с тоской, заплетая венки.
Там где пахнут костры, покрасневшей малиною,
Там, где грезят тобой до прощальной весны.

Там где кто-то тобою на век опьяненный
И сведенный с ума неземною твоей красотой,
Вдруг замолит остаться с тобой, обреченный
Растерять в каждый миг свой сердечный покой.

Я не буду кричать в след простуженным голосом,
Утопая в лугах, поседевшей на милю земли,
Что сама я когда-то девчонкою с рыжими косами
Так любила шептать о напрасно болевшей любви.

Что когда-то и я танцевала под куполом звездным,
Отплясала. Устала. Вернулась в свой маленький дом.
И теперь подчастую, закутавшись пледиком пестрым
Я тоскую с зимой о далеком, прошедшем, чужом.

Погрустивши с дождем, с каждой новою строчкою,
Потерялась беглянка в чужеземных краях.
Возвращайся быстрей, лунной звездною ночкою,
Утонувши в моих предосенних мечтах.

Мужчины, как всегда, крайне наблюдательны. Чтобы они что-то сообразили, надо бросить в них стулом, а потом сказать милым голоском: "Здрасте!“(с)

В моем случае даже – «Здрасте и пока!»
В простуженном голосе лишь сентиментальности и радость.
Вы слышите ее?
Мне так хочется смеяться. По-настоящему: звонко и с солнечными зайчиками.
Наш разговор поставил все на свои места в моей жизни и перепутал все в Его.
Вот и пусть посидит и пораспутывает!
Я пытаюсь отыскать внутри к нему хоть какие-то прежние чувства.
А получается как-то пошло…
Я ошиблась.
Но на ошибках учатся.
Так что складываем с теплой улыбкой на губах все-все, что касается его в маленькую коробочку, клеем на нее надпись «горький опыт» и закидываем ее в самый дальний и пыльный угол антресолей.

Я уезжаю навсегда, и вообще все всегда уезжают навсегда. Вернуться невозможно – вместо нас всегда возвращается кто-то другой, но в это никто не впиливает…(с) Андэ Пу