Осень.
Помнишь ее?
Силуэт, большие глаза неуместные,
Слова ни о чем, слова о большом, слова о веском.
Кроме их звенящих, смеющихся, смелых и не было ничего.

В два пальца к виску, увы, не зарядишь патрон.

Она все смеялась, боялась, что бросишь,
Что будет, как все эти девочки с ли.ру и жж -
Они все до боли, до дрожи, пропали в прошлом
Кто в сентябре, кто в промокшем насквозь декабре.

Они все курят и пишут, о том, как все надоело,
О том, как вернуть его и снова начать сначала.
А ты так любил, когда она в белом
Бежала к тебе с причала.

Ты звал ее Птицей, за то, что любила чаек.
Она тебя Мартом, а иногда Февралем.
Она до сих пор не понимает
Как вы оказались вдвоем.

Помнишь ее?
Она так хотела моря.
Пела аккордами выше и перепевала трубы.
Она вставала слегка на носочки, чтоб целовать твои губы…

Она улетела в апреле, который ты не запомнил,
Куда-то в другие страны, к таким же, как и она.
Она так любила странно,
Но искренне и невозможно.
Ступая по старым бульварам
Просто любила тебя.

Так странно и чудно быть иллюзией. Просто иллюзией.
Вот ты, кажется, есть, а тебя совсем и нету.
Кто-то и когда-то, наверное, в октябре, взял да и придумал тебя, чтобы писать тебе письма и иногда болтать под столом, когда все там, наверху, уже давно пьют чай с десертом.
Потом этот Кто-то забыл и думать про тебя, а ты остался. Живешь себе преспокойно – учишься, пьешь разбавленное кофе, засыпаешь под старую итальянскую музыку, совсем не совпадаешь с эталонами моды, ну - мартини на дух не переносишь, ногти у тебя не короткие и не красным выкрашены, по клубам ты не шатаешься, даже шпильки не носишь и клатча подмышкой у тебя нету, а про того самого Его и про любовь ты только в кино и слышала.
А в некоторые моменты все куда-то вниз катится. Катится. И катится. А ты бежишь вслед и пытаешься все догнать и собрать по частям. А оно ОП и само стоит и машет тебе, да еще и спрашивает: «Ну, и чего ты так долго?!». А у тебя воздуха не хватает и зла, казалось бы, тоже, а ты стоишь, улыбаешься и ты просто счастлив, что все уже хорошо.
Ты иногда забираешься под стол и выдумываешь себе кого-то. Лежите вы с ним и смотрите на крышку стола, а там узоры, разводы, а глаза закроешь и небо… в пушинках все и пахнет дождем. И ты вспоминаешь свои прошлые жизни и говоришь ему то о том, то об этом, а он улыбается и кажется ничегошеньки не понимает. То ли замечтался, то ли ты иллюзии создавать не умеешь, но так ведь и не учил тебя толком никто. Вздыхаешь и представляешь себе море… и себя в большой желто шляпе и с босыми ногами.
Эх, здорово все-таки жить! Пусть даже ты и иллюзия
(:

Быть ею, Четыреста девяносто третьей, не так уж и плохо. Только немного обреченно.
Вот рядом с тобою другие – назад до первой и вперед до тысячной. И все друг на друга не похожие, разные. Может где и глаза цветом сошлись или волосы длины одинаковой, а может духами одними пользуются или книги одни и те же читают. А так… разные, в общем-то, люди.
И открывают дверцы, а ты при параде, марафет навела, улыбку самую красивую одела и ждешь, когда же тебя выберут, именно тебя, тебя одну, из все этой тысячи. И вот вдруг отодвигают всех остальных и о тебе вдруг вспоминают.
- Ах, Четыреста девяноста третья, а я про тебя и забыл
«Конечно забыл», думаешь ты. «Последний раз в начале лета вытаскивал меня отсюда. А я тут пылюсь, и тебя вечно жду»
И смотрят на тебя, думая – красивая ты, необычная такая, чудная. Примеряют тебя и так и эдак. Душу тормошат. А потом вешают обратно и Девятьсот восемьдесят вторую выбирают (конечно, она же новее, только недавно появилась. И прическа у нее модная и туфли синие, как ты всегда хотела). И уходят.
А ты снова день за днем пишешь что-то, говоришь, смеешься и ждешь.

И вот будь у тебя такие же туфли и тебя бы выбрали.

Мне, ей-богу, уже просто совестно писать про тебя. Это вполне бессмысленно и неоправданно.
А вот не будет тебя, и писать словно бы и не о ком.
В жизни моей все мимоходом. Один за другим остаются самые стойкие, родные и те, кому еще не стало все равно. И, конечно, те немногочисленные, за кого все еще держусь я. И ты – один из них.
Ты – моя вредная и плохая привычка.
Ты – моя самая любимая привычка.
Люди, знающие тебя лишь по моим словам, стихам и строкам, увидев тебя, не могут до конца понять, что же в тебе так зацепило меня. То ли стандарты красоты у всех завышенные, то ли я отстала от моды на жизнь… Но любовь все еще трепещет внутри, хоть уже и не верит ни мне, ни уж тем более моим оставшимся надеждам. Что ты и как ты мне давно не известно – мы не виделись год, не созванивались с прошлого лета и забыли друг друга весной пятого года. И в пору бы все забыть, да? Ну, так ведь положено. А по сценарию я все еще не хочу терять тебя до конца. Боюсь пустоты в душе. Каждый раз обещаю себе, что вот-вот найду тебе достойную замену и тот час же выкину тебя за шкирку из всего своего бытия.
Я не виню тебя ни в чем кроме трусости, не сказанного «да», не сказанного «нет», кроме закрытых дверей, страниц, смененных цифр и легких приветов через общих друзей. И я не жду от тебя великих подвигов и поступков… звонков и сдержанных обещаний.
Я строю рожицы твоим фотографиям, язвлю в твой адрес, в периодах ищу себе парня, ненавижу всех твоих девочек, подогреваю любовь, как гамбургер, в микроволновке и, черт возьми, живу дальше!

Вот на фото он рядышком с мамой -
они улыбаются,
на дворе новый год.
Внизу комментарии -
«Как ты похож на маму!»
и это так – словно бы между строк.
Только похож он все ж на отца -
те же губы
и те же глаза.
Мамин, разве что нос
и, впрочем, овал лица.

А вот пиджак у него дурацкий -
тканью какой-то атласной
обшили ему воротник.
Ему бы палочку и людей
и рубашку еще желтей,
чем эта, в которой стоит.

И на галстуке эта штука…
Зажим не зажим…
А в прочем-то -
Черт с ним.
Но ее бы я убрала.

А если б воля моя б была
Я бы все с него быстренько так и сняла.

А вообще у него ведь девушка есть.
Она-то, конечно, его понимает,
лелеет и обожает
и все непременно с него снимает,
ревниво к себе прижимает
и в губы целует при мне.

Да-да, Тань,
но слова бы я не сказала,
коль девушкой сама б ему стала.

Но, знаешь, что страшно?
В какой-нибудь день выходной
увидеть на фото его однажды,
где слишком уж важно,
отважно и страшно
подписано б было -
Я
(и дописано рядом)
с женой.

И писать тебе меж сердца стуками -
Тань, у него прическа жуткая.
И снова этот дурацкий пиджак,
и снова его пошили не так,
и галстук сикося на косяк,
и цветом таким, что стукнуться об косяк!
Ах, Таня…
Ну, что же – конечно, пустяк.
А слезы об стол почему-то стучат….

О, господи, Таня,
я слова бы жалобного и не сказала,
если б сама женой в тот день ему стала.

Так вышло.
Луна непонятною краской обочины выкрасила …
Нас выжгло!
Нас, - будто из поезда полночью, - выбросило!
По пояс –
Холодного снега в кювете.
В сугробах – полмира!..
А поезд
Проносится мимо, проносится мимо, проносится мимо!..
Постой!
Но ведь только минута прошла,
Как мы ехали в нём и смеялись!
С его теснотой
И нежданною грустью смирялись.
Глупили!
В чужие печали и беды бесстрашно влезали …
Мы были самими собой,
А теперь мы – не сами.
Теперь,
Вспоминая себя, оглушено и тяжко молчим мы.
Тебе я кажусь незнакомым,
Далёким, едва различимым.
Пустынная полночь.
Ладони в ожогах метельного дыма …
А поезд
Проносится мимо, проносится мимо, проносится мимо!
Летит он – снарядом!
И тащит куда – то не наши обиды,
Не наши болезни и счастья.
Ты – рядом.
А как достучаться?
А как дотянуться?
А как до тебя докричаться?..
Под снегом великим
Над временем тысячевёрстным
Безмолвные крики
Висят, зацепившись за звёзды.
Мне их не избавить
От каждого прошлого дня и от каждого мига
… А память проносится мимо, проносится мимо, проносится мимо …

Роберт Рождественский

Я помню, Господь, те времена,
когда из тысяч верила я
и больше никто.
Земля поменяла свои полюса,
людей стала мучить тоска…
и кто и не верит нынче в тебя -
так, это, пожалуй,
я.

У тебя теперь дел по горло
и как-то не до меня.
ты теперь на работе за полночь долго
засиживаешься до утра.
а потом снова молитвы и веры,
а потом опять суета…
и где-то в вечном списке,
кажется мне вполне бесконечном,
ютится фамилия маленькая моя.

Теперь у тебя секретари и счета,
с полуночи трещат провода,
с утра у миллионов беда,
а после обеда телефонных звонков череда.
А то, что за пару тысяч лет
я видела тебя раз или два -
так это наказанье мое,
расплата моя за тебя.

Розы. Пепел роз. Розы, всюду розы. Лепестки на траве. Летние розы — белые, алые, чайные. Густой сладкий аромат в ночи. Нежно-розовые розы, обесцвеченные лунным светом, почти пепельные. Пепел розы, пепел розы. Я от тебя отрекся, моя Мэгги. Но ты ведь стала опасна, понимаешь ли, ты стала мне опасна. И потому я раздавил тебя каблуком моего честолюбия; ты значишь для меня не больше, чем измятая роза, брошенная в траву. Запах роз. Розы и пепел, пепел и розы

— Я продал тебя, моя Мэгги, продал за тринадцать миллионов сребреников.

Поющие в терновнике (c)

Hаppy Birthdаy to me
Lа-lа-lа

я словно собираю себя по частям.
так глупо и нервно, но это правда.
я изменяю своим же мечтам
и судьбы меняю на туфли от Prаdа.
я стала смешною и глупою в гоноре,
стала обманной, как нынче погода.
сильная? боже меня упаси. в этом городе
я постарела на два с лишним года.
я не припомню, когда на последок любила.
когда отдавалась глупым страстям.
я даже кого-то когда-то ценила...
и близких знала по именам.
теперь все забыто и кануло в лету
годов и тех дней, что прошли на авось.
и мир что любила... его больше нету.
и нынче с любимым теперь только врозь.
что сбило с пути? а ты разве не знаешь?
я сильная, мальчик, но грош мне цена...
я глупая в вере своей столь дотошной,
что мало кого в жизни этой спасла.
я стала чужою. я временем пахну.
я стала чудовищно сентиментальна.
о, Боже, ведь я, того и гляди, зачахну
и стану совсем бесполезной в печали.
но вам не судить, отведенного мне приговора
и в власти не в вашей моя окаянная наспех судьба.
я вас не прошу считать меня Богом,
я сам себе Бог, и палач, и судья.

Дарить любовь безвозмездно теперь только для альтруистов. А радоваться за счастье любимого человека, если даже он с другой, - сумасшествие.
(c) Nаkiаn

Уходя в море, корабли теряются, обретая истинную свободу. Они более не возвратятся никогда в свою тихую гавань. Провожая взглядом в последний раз любимые очертания холмов и неба, корабли пропадают в складках океанов и море, чтобы когда-нибудь напомнить о себе легким шелестом белых парусов. В дождях им, поверь мне, сняться герои всех твоих самых любимых снов, а над из головою вечно светят те самые размытые звезды, что ты так любишь пересчитывать по вечерам. А знаешь, чем пахнет море? Свободой. Оно пахнет лондонскими дождями и питерскими скверами, оно пахнет лавандой и бессонной синевой каждого нового дня.
Ты почувствуешь его дыхание, как только закроешь глаза и вдохнешь воздух вокруг, как только поверишь мне.
Знаешь, каждый раз я боюсь, что ты никогда не вернешься, найдя приют в других краях и став совсем другим человеком. Но ты всегда возвращаешься, ярко улыбаешься и спрашиваешь, как я живу. Раз за разом, становясь сильнее, мудрее и свободнее, ты становишься счастливее.
Не бойся ничего. И неизменно верь своему сердцу.
Попутного тебе ветра, милый

И, да… С днем рождения, незабвенный AshliBoy
Просто в моем мире оно натупило уже больше часа назад

Так страшно и дико встречать не_тебя
в моем вновь отстроенном мире.
И видеть другие глаза, что говорят о любви.
И где мы с тобою любили, теперь только сцены немые.
И голосом громким Измены стены уже не дрожат.

Губы мои и не вспомнят, как ты любил их касаться.
Их теперь губы другие знают почти наизусть.
Их теперь страстью другою просят назад возвращаться.
Взглядом твоим проходящим их уж и не узнают.

Толпы людей незнакомых больше на нас не посмотрят.
Мы не покажемся вместе больше нигде на земле.
Лондон, Париж или Гамбург вряд ли с тобою нас вспомнят.
Нас и родные-то улицы больше не встретят нигде.

Мы разбежались отчаянно в разные стороны времени,
Заново дом свой отстроили каждый в новом раю.
Только скажи, отчего в доме твоем мои пения,
И у меня отголоски твои на каждом новом шагу?

Я не жду тебя назад.
Ты стоишь на балконе в километрах от меня и куришь. Через телефонную трубку стоящего рядом человека я по воле судьбы слышу тишину твоего воздуха. Ты узнаешь, что на том конце весело щебечу я и передаешь невзначай привет, и голос мой тотчас же ломается и стает хриплым. Что-то ломается во мне самой, и я мысленно прошу того человека не отходить далеко от тебя. Пусть всего пару минут, но я побуду рядом и послушаю твою тишину. Я впредь никогда более не узнаю твой голос, не вспомню тембр и ноты души, но тишину… ее мне не забыть вовек. Мир мой замирает во мгновение и вращается по новой, задыхается от эмоций, чувств, воспоминаний, крутится вокруг имени твоего, твоих глаз, умирает в миг расставания, чтобы на пике порыва чувств вдруг выдохнуть твой воздух и снова защебетать глупости, не забыв попросить передать ответный привет.

Я цвета Ваших юных глаз давно уже не помню.
И не ищу сиянья их в толпе.
Я стала взрослою
И даже постарела.
Но Вы едва ли помните о мне.

Я иногда встречаю Ваше имя
На полках книжных магазинов и витрин.
Вы пишите теперь не хуже чем Есенин,
А ведь когда-то говорили: «Пустяки!»

Я не читала.
Пусть другие знают, о ком Вы пишите
И что у Вас в душе.
Да, я боюсь, что в каждо новой строчечке
Вы никогда не вспомните о мне.

Да, я жива.
И все еще смеюсь местами,
И верю в неизменность лучшего в душе.
Когда-то Вы за нас решили вдруг все сами
И Вы ушли, растаявши в пурге.

У Вас семья и дети – я слыхала.
И в повседневной праздной суете
Вы счастливы, как Вы того хотели.

И Вы едва ли помните о мне.

Внеочередной скачок электричества, разбитая лампочка и хэппи бездей, девочка моя.

Здравствуй, Бог. Плохие новости - ей завтра 18, а у нас по прогнозам снег. Быть может, сумеешь ты отменить все эти облачности и наговорить ей смешнючи какой-нибудь бред? Она ведь совсем не плохая и вечно тебя прощает, вот только давно уж не верит в то, что ей с завереньем вокруг обещают. И ей внутривенно и внутридушно вколоть бы грамулечку радости и не было ей так душно и так на мир порой наплевательски. И ей, пожалуйста, пледа с котятами и лишний внеочередной такой пахнущий седыми закатами простой и обыкновенный… вы-ход-ной. Избавь ее, Боже, от суеты, от нервов и дел вечно валющихся на плечи. И в этот раз послушай-ка хорошенько ее мечты, когда она задувает свечи. Ты ей тихонечко улыбнись и пусть будет так. А теперь давай уже вкрутим лампочку и выпьем за ее 18 на брудершафт.

P.s. Cтрана Чудес существует, где-то за морем

Перелюбить – это как переесть – наедаешься до такой степени, что начинает тошнить и выворачивать наизнанку.

Садясь на задние сидения автомобилей, я всегда смотрю в зеркало на лобовом стекле у водителя. И вижу там чужую девочку, а порой и девушку. Знаете, у меня никогда не было таких красивых глаз, как у нее. Мои никогда не светились так ярко и отчаянно. Ее свобода, лукавство, отчаянность, независимость, никогда не были присуще моей натуре. Чужая, совсем чужая, она часто улыбалась мне. И мне всегда хотелось прочитать ее мысли в тот момент, когда она отводила глаза и с отрешенностью смотрела в окно. Года сменялись летами и счет шел больше не на минуты, а на выстрелы в самое сердце. Она была неизлечимо больна. Банальной горькой любовью, доставшейся ей от красивых глаз и грандиозных взмахов рук судьбы. Задыхаясь чувствами, она продолжала улыбаться, и я завидовала ее решимости и силе, скрытой внутри.
А однажды ее не стало. И с передних стекол на меня смотрело лишь мое собственное отражение.
И в этот день что-то надломилось. Уже навсегда.

Я грущу о тебе чужими окнами домов, шорохами листьев под ногами, модными книгами и тоскою словно бы всех прожитых лет на Земле. Твой образ теряется на линиях проводов и на наших радарах, расставленных по углам. Если бы не улыбки на твоих фотографиях, то память бы моя навечно стерла тебя легких движением рук из моих миражей. Как легко стать чужими… Больше не помнить того, что когда-то было, не думать о том, что могло было бы быть. Ты забудешь имена наших еще не родившихся детей, дату нашей клятвы любви и день рождение моей мамы, да и мое тоже, еще до того, как успеешь сказать мне слова прощания. Ты уедешь в столь дальние и неизвестные мне края, что потерять и отпустить тебя будет непозволительно легко. Сведет ли плутовка-судьба нас когда-нибудь вновь? И будем ли мы частями одной дороги? Заговоришь ли ты еще когда-нибудь со мной на закате кого-нибудь дня? Любого. Того, который приглянется лишь тебе. Увижу ли я когда-нибудь малахит твоих глаз так близко, чтобы хотелось плакать и страшно было дышать? Когда-нибудь…
Возвращайся.

Ей живется совсем уж не сладко,
Не горько,
А гадко…
Растеряла подруг.
Виновата, конечна, зима.
Ее сердце давно уж расшито в заплатках,
В тех, что, пальцы колов, пришивала сама.

И в глазах ее милых не боль
Не измена,
А соль.
Проклинает судьбу.
Забывает выключить бра.
Она ищет доброго принца из сказки,
Но адрес и номер его восьмеричный не знает сама.

Это даже совсем не дурацкий каприз
И не выдумка.
Жизнь.
Научилась мечтать.
Ночью ей не до сна.
Это суть, что писала в стихах,
Это то, что она, проклиная себя, создавала сама.

И ко всему, увы, не причастна судьба,
Не подножка…
Сама.
Не читает газет.
Не находит снова слова.
В этом мире она самолетиком белым
Все срывалась с моста, чтоб кружилась шальная ее голова.

Нет, ну что вы, и вовсе она не больна,
Не рехнулась...
Жива.
Заплелась октябрем.
И несет людская молва,
Что девчонка с косичками рыжими
На земле этой грешной, смеясь и ликуя, как все мы…
Когда-то жила.