Я заглядывала под нашу кровать в поисках чудовищ и боялась ступать на пол босыми ногами. Я прижималась к тебе все крепче и крепче, как будто ты был смелым рыцарем, который мог меня спасти. Ты, как истинный спаситель, заколачивал дыры между полом и кроватью, а я постоянно ранила пальцы, когда чистила волшебные яблоки. Я искала любые возможные и невозможные причины, пот которым ты мог оставаться рядом еще на неделю. Но натянутые струны и нити рано или поздно рвутся.

Так все и закончилось. В последний день зимы.

И в первый день солнца и тепла я пришла истощенная, немая, хватаясь за косяки и ручки дверей. Меня тянуло вниз к полу, на который я опускалась, дрожа всем телом. Я заглядывала в маленькие щели, чтобы отыскать чудовищ, а там была только пыль. Мои руки были холодны, и я думала лишь о том, что скоро придет сон, в котором ты снова будешь моим. А пока я выплакивала все то вино, что мы пили с тобой вечерами, из больших разноцветных кружек, закусывая его трехнедельным сыром. Прослушивала все песни, под которые мы занимались любовью, и каждая из них разрывала меня на части, больше не принадлежащие тебе. Я думала о том, что делать с книгами, которые ты не дочитал, с фильмами, которые лежали высокой стопкой возле телевизора, с продуктами для нашего ужина, с собой… отрицающей всю подлинность происходящего.

Я знала, как жить – как раньше, как до тебя. Только я уже не помнила всего того времени, оно казалось мне просто кем-то рассказанной историей, которую я так живо нарисовала в своем воображении. Я не помнила себя без тебя и не знала, что сделать, чтобы вспомнить…

Играл Шопен. Тот самый ноктюрн до-диез минор. Мое сердце замирало. Душа плакала. Я сожалела, что так и не научилась играть на пианино. Что снова ничего не вышло… и вдруг мне захотелось закричать о том, что я не верю во все это! Что это неправда! Неправда! Все не может закончится вот так! Все вообще просто не может взять и закончится! Захотелось встать и бежать к тебе! Не закрывать двери, забывать о существовании ступенек, зимы, людей, машин, дорог… и тебе говорить о том, что я все поняла, что это все враки, что это шутка такая, помешательство, невероятность! Но ты бы, конечно, сказал, что я переживу это, погладил бы по голове и поцеловал в макушку.

И я бы ненавидела за это тебя.

И себя тоже.

Иногда, когда он звонил мне из дальних стран, и в трубке что-то звенело, шуршало и дребезжало, мне казалось, что он говорит мне - "я люблю тебя"

И зачем я сегодня пришла к нему? Сижу на этой неудобной табуретке, пью чай из маленькой синей кружки с гороскопом водолея, на кой черт спрашивается, я ведь между прочим козерог?! И вообще я только большие кружки признаю из такого темного стекла, потому что чай из них пить одно удовольствие. А эта.. ну, что взять с двух глотков? Выпиваешь, будто со страха, все залпом и не знаешь чем себя занять. Начинаешь кусать губы и пальцами по столу стучать.

И мужчину я этого не люблю, а уйти не могу… он ведь хороший. Он готовить умеет и работящий очень. Не курит, не пьет и спрашивает не замерзла ли я… замерзла! Но я мотаю головой, мол, совсем нет, спасибо, не надо свитер мне свой давать, а то ведь он так сладко пахнет, а я, кажется, сто лет не вдыхала ничего вкуснее.

Он хороший. Правда.

Очень тепло и тихо мне было с ним раньше. Каждый вечер он просил меня посмотреть с ним новости, а когда я засыпала, всегда мне книжки читал и обнимал потом. Я отворачивалась во сне, а он все равно продолжал меня обнимать. Помню его синее одеяло в розах, которое сбивалось и чаще всего предпочитало греть ночами его, а не меня. Помню, как мы готовили совместные ужины и как уговаривал он меня скушать на ложечку больше за папу или маму. Как заставлял пить кефир, а его в раковину выливала всегда, потому что не люблю я это дело. Мы зимовали вместе. И впервые в жизни мне не хотелось, чтобы приходила весна…

Ну, зачем вот я глупая вспоминаю эту умиротворяющую нежность, которая, видимо, навсегда осталась в его сильных руках? И зачем он так ласково гладит по голове и спрашивает как поживает мой кот и мои подруги, уж лучше бы спросил кто делит со мной постель и как мне дуре такой самоуверенной живется теперь?

Но он ведь молодец, он не спросит, не даст повода резко встать и уйти, а наоборот – сделает все, чтобы я засиделась допоздна и осталась… намного дольше, чем просто на одну ночь.

И я останусь.

Потому что все мы приходим туда, где нас ждут и, где, укутав в тепло, нам скажут о том, как мы прекрасны и долгожданны.

И настает время, когда за все приходится просить прощения.

В один из таких дней ты открываешь глаза и видишь, что за окнами уже зима. Смотришь на свои ладони и пытаешься схватить ими воздух. Сжимаешься клубочком, и белые потолки рассказывают тебе истории прожитого сна. Вдруг из-за сквозняка и сильного ветра открывается форточка и в комнату с развевающимися шторами врывается первый морозный воздух. Деревянная створка назойливо бьется о раму.

Ты встаешь и осознаешь что ничего не поможет. Безвкусная паста, прозрачная вода, зеленое полотенце. Твой чай успевает остыть во второй раз, пока ты лениво просматриваешь и обновляешь странички в интернете, ища подходящее выражение для этого утра со знаком копирайта в конце.

А все что тебе хочется - это поцеловать его.

Ты знаешь много отличных книг, фильмов, людей. Ты даже умеешь писать рифмой и словами, которые вертятся внутри многих. А у тебя там играет музыка.

Но ничего не меняется. И как только вы стаете счастливыми вы расстаетесь, потому что за счастье приходится платить двойной ценой несомкнутых слезливых глаз и каплями валокордина, монотонно капающего в ложечку. Ты решишь, что лучше уйти сейчас, чем превращать все это в рутину собственной убежденности о том, что все рано или поздно приедается, втирается в кожу с запахами и бесконечными клубочками воспоминаний, обматывающихся вокруг запястий и колен, дрожащих от страха, что больше не с кем будет делить жизнь.

Ты бежишь от прошлого, прячась за широкие спины непокорных мужчин, греющих тебя теплом своих эгоистических, но сильных рук и тел. Ты теряешься в них, срываясь на слезы. Не выходя из полудремы, натягиваешь повыше свой сон и одеяло и просишь тишины. И ни один из них никогда не поймет, а возможно, даже и не заметит, как ты вдруг замираешь на некоторых километрах и смотришь на одни и те же дома. В каждом из них ты найдешь что-то новое и лучшее, потому что чаще всего так и бывает с каждым последующим опытом и накопленными ошибками. Но если твоя ось все еще вертится вокруг одного и того же человека из далекого теплого прошлого, то это каюк. И ты это знаешь.

Тебя ждет океан.

Там и попросишь прощения.

Маш… Маш… Ну, чего ты?

Ты мне, Маш, снилась. Смотрела на меня так пронзительно долго и молчала.

Холодно тут, Маш. До омерзения холодно. Ветер не дует и солнце светит, а колотит так, что хоть штаны и кофту надевай и под ватное одеяло с грелкой, и то вряд ли поможет.

Мы, Маша, не те, коих ты когда-то видела вместе. Между нами теперь люди. Много людей. Да, что мы - молоды, красивы, машем головой, когда говорят – «Да какие серьезные отношения в двадцать?», верим что у нас все еще только впереди, а все что было – это уроки жизни. Только я бы без них обошлась. Только я внутри вдруг как закричу, сотрясая собственную вселенную, а он, Маша, не хочет слышать.

Мне до сих пор больно. Я смотрю на закаты, и мне хочется писать ему длинные письма о том, что все эти силуэты домов, деревьев, высоковольтных столбов кажутся мне вырезанными из мира, дырами в аппликации и ничем иным. Что осень без него не такая яркая и что я боюсь зимы. Мне хочется бить его по щекам каждым словом, а между тем я говорю, что скучаю. У меня внутри, Маш, без него сквозняки.

Он не вернется, это же всем понятно. У него цели другие, ритм другой. У него жизнь другая. И девушки тоже другие. И он их целует, Маш.

И я других целую.

Меня разрывает, Маша.

Меня изнутри кометами рвет.

И если мы и собирались становится отшельниками, то только на даче у бабы Клавы, к которой я ездил каждое лето. Лидка тоже приезжала туда к своей бабушке и вот тогда начинались настоящие приключения. Мы ходили в поле и лежали там часами, разглядывая небо и выковыривая из огромных подсолнухов семечки. Косы у Лидки растрепывались и из них торчали колосья или просто сухие стебельки травы. Она говорила, что видела огромные корабли, когда была на море, а я хвастался, как мы с пацанами устраивали войны и лазили в тайные заборные дыры. Лида была такой… лучшее ее просто не было и быть не могло. Она не боялась ночью лезть на чердак и слушать страшные истории, а после засыпать под старой дедовской фуфайкой. И глаза у нее были большие такие цветом, как желуди, которые мы всегда набирали в карманы, а потом не знали что же с ними делать. Я складывал их в большую коробку из-под обуви, мечтая построить плот. И голос у нее был необыкновенный, лучше всякого птичьего пения, да и любого пения и звука. Она даже червяков и кузнечиков не боялась, только иногда пауков пугалась и то потом говорила, что они нас бояться больше, чем мы их. Лидка лучше всех плела венки из одуванчиков и других полевых цветов, а я учил ее плести рыбацкие сети. Осень мы с ней всегда встречали вместе, сидя на дичке, на которой уже можно было есть эти самые маленькие яблочки и смеяться в голос. Я не видел ее каждую зиму и весну. Она иногда звонила мне и спрашивала как пишется то или иное слово и говорила, что у нее кончились все засушенные листья, а я говорил, что заболел и у меня ангина. Но наступало лето и мы снова шагали рядом в резиновых сапогах по самым глубоким лужам и ели горячие бабушкины пирожки с луком и яйцом, запивая его чаем с травами. Мы были самыми счастливыми человеками, как всегда говорила мне Лидка.

И никого ни до и ни после я не любил так, как любил ее.

Катя, я ей богу влюблюсь! Вот возьму и влюблюсь в него, такого наглого со вкусом вина и пряностей! Как у Полозковой – «он просто не оставляет мне шанса», ибо греет меня, ест со мной торт и говорит, что не отпустит, как тот четырехлетний ребенок, только этот разве что не плачет к концу, забившись в угол. Мы стоим, укутавшись в плед, и смотрим, как город отражается в воде и он убирает волосы с моего лица и гладит по голове, целуя в макушку. У меня болит шея, потому что он высокий и чешется подбородок, потому что у него он колючий.

У нас одинаковые группы крови и если что, то мы договоримся о цене оплаты, за которую кроме как плоти еще и душой расплачиваться придется.

Скажи мне, чтобы я никогда не связывалась с близкими друзьями того, кого так любила… они носят штаны друг друга и знают все обо мне на двоих, заменяя старое на новое. И я не знаю, как все это получилось и как теперь им меня делить, ведь я не нужна ни одному из них.

Он говорит, что дурман от меня не сходит с него в течение всего вечера, а на утро болит голова и мучает похмелье. А я никогда не прощаюсь с ним, ухожу молча, прихожу гордая и целую его разве что в щечку, потому что чем больше в нас тайн, тем больше они интересуются нами.

Я не верю ему, Катя. Ни единому его нежному взгляду и прикосновению. Потому что С. учит не верить таким, как он. Он называет его очередным дерьмом и я вдруг опускаю в своих глазах пьедестал, на который уже успела его возвести.

Боже, они когда-нибудь убьют меня своей непокорностью и безразличием, а некоторые слишком сильной привязанностью. В мире нет баланса, дорогая.

Мы ведем счет на победы и моих пока больше. Но стоит ему только нежно уложить меня на лопатки и я сдамся. Я буду проклинать его, плакать и хранить все воспоминания о нем в отдельных строках. Но если я выйду победителем, то навсегда уже останусь женщиной с головой на плечах, которая и уходит-то не попрощавшись.

Моя милая Лола

Время заставляет нас взрослеть. Оно приходит в какой-то момент и, не забыв упереть руки в бока, разглагольствует о темах для тебя пока еще не важных, пытаясь поднять с теплой удобной постели и вылить на тебя реальность. Всю до последней капли.

Если что-то и спасает, то это не эти тонкие, как сигаретки, мальчики и точно не время.

Если ты думаешь, что время лечит – ты никогда не был убит. Если думаешь обратное – ты не знаешь ничего о времени.

Здесь солнце светит сквозь окна и маячит зайчиками на стенах. Тут в кой-то веки ждут телефонных звонков и каждый раз, зарекаясь, не звонить в ответ, сдерживают обещания. Потому что все мы играем в игры с отличной графикой, вибрацией и душевной реальностью. И никто не знает о том, что призом является ничто иное, как новая жизнь, которая снова будет идти по кругу.

Раньше нежность галактических масштабов умещалась в четыре смс, когда ты сонная и уставшая улыбалась ему в экран. Сегодня ее не хватит и на пол столовой ложечки к чаю. То, что было моим, не помнит, как обнять меня так, чтобы я никуда не ушла, все, что было твоим, роздано разным женщинам. И это не потому что осень, лето или зима, это потому что не может быть счастье круглосуточным и ежегодичным. Это потому что нам нужно отдать им слишком многое, а у них и так уже все заставлено и завалено. Приносишь ему минералочки под утро, целуешь в лоб и закрываешь дверь с обратной стороны, зная, что он лежит с открытыми глазами и слушает, как ты поворачиваешь замок на два оборота.

Кто-то помнит тебя. Кого-то никогда не забудешь ты. И не только все его трещинки, но и всю ту пыль, что задувалась туда, ведь когда-то тебе самой хотелось стать его нутром, его необходимостью. Мы клюем на их уловки, а они вдруг перестают любить нас. «Самодовольный пол, считающийся сильным», а как удержать, а как вытерпеть, так мы лучше мусор вынесем и будем как в детстве, когда не отпускают на дискотеку, потому что ты еще маленький. И на все вопросы отвечают – «потому что!», и тут не поспоришь и объяснений никогда не выбьешь.

Но осень пахнет кострами, свежим малиновым вареньем и температурой. Ты шагаешь из края в край, сидишь от звонка до звонка и бесконечно улыбаешься, ведь кто, если не ты сделает тебя самодостаточной и счастливой? Стержни нужно искать в себе, как и золотые середины, которые и делают тебя особенной, которые цепляют всех этих недотрог-мальчиков и не отпускают их по ночам и по месяцам тоже.

Счастье найдет нас неожиданно и с подвохом или подножкой. Может завтра или через неделю, а может оно уже нас нашло, а мы и не заметили? :)

И когда ты решишь уехать навсегда – я не приду.

Нас не было. Как не было ни осени, ни зимы – мы просто крепко спали и проснулись с первым рассветом или шумом надоедливых кастрюль на кухне в конце коридора. Ты не отличишь сон от реальности в первые минуты пробуждения, но проснувшись вряд ли когда еще вернешься в эту прекрасную сказку. В пустыне идут дожди, как и у нас на новый год, а солнце светит и на северном полюсе, кондитерские пекут свое печенье по ночам, а светофоры работают даже глубокой ночью, но снег никогда не идет в июле, а коровы не пьют молока. В мире много удивительного, но мало невозможного.

Я не приду.

И если я не чувствую тебя – это не значит, что тебя нет. Просто наступила осень, и пришлось заканчивать лето в мягких складках одеял, где ты никогда больше не полюбишь меня стесненную и немую. Это потому что я устала от бессмысленности себя без тебя. От молчания, за которое даже конфетки никто не даст, разве что по плечу хлопнут, мол, молодец, сильная девочка, а ты загнешься от силы своей и расплачешься, в лучшем из случаев. Потому что свет фонарей по дороге нашей любви был самым лучшим из того, что я видела, лежа на твоих коленях. Но дорога эта закончилась тоннелем, в котором обычно загадывают желания, толком-то и не веря в них, только не факт, что выйдете вы оттуда вместе, и все еще держась за руки.

И, по-моему, на желания в нашем веке нужно ставить ограничители и сроки.

«…мне требуется как можно скорее, срочно, немедленно, вот прямо сейчас, а лучше бы – позавчера»

Но позавчера закончилось быстрее, чем вчера. В сегодня ты не сбылся. А завтра уже даже не за горами, не за озерами и даже не через дорогу от того места, где ты мнешься и ждешь зеленый свет… Оно уже стоит за дверью, держится за ручку и подслушивает в замочную скважину, чтобы зайдя, крикнуть: «Не бойся! Все сбудется потом!» Только вот «потом» ничто иное, как вечность, не существующая в нашем Здесь и Сейчас.

Поэтому я не приду.

Ни сейчас. Ни потом.

И если уж жизнь такая справедливая штука – пусть дает нам еще один шанс на что-то большее, нежели эти милые сухие улыбки и слова, которыми так и хочется подавиться в каком-нибудь публичном месте на глазах у всей Вселенной.

Вы живете так далеко, что мы никогда не сможем увидеться, потому что на бутылках, выпущенных в море, не пишут обратного адреса, как и какого-либо другого. Вы именно тот, кому я и хотела все это сказать, ведь вы нашли это письмо и читаете его сейчас.

Я верю, что у вас отличная погода и какой-нибудь шторм не смывает все мои слова, ибо это было бы бестактностью с его стороны. Мне почему-то кажется, что в ясную погоду намного приятнее читать такие послания с другого конца этой круглой земли.

Мой дом стоит на самом краю одной длинной улицы и окна мои выходят на крыши домов. Некоторые из них заострены, некоторые обжились спутниковыми тарелками и антеннами с проводами. На соседней крыше живут голуби. Я учусь строить дома на бумаге и, кажется, у меня это не плохо получается. Я люблю подсолнухи и как пахнет свежесваренное варенье. Знаете, у меня нет кота и я искренне завидую вам, если он мурлычет вам под ухо каждую ночь. В моем городе дует ветер, а зимой все засыпает снегом и мы катаемся на лыжах. Мою квартиру регулярно топит протекающая крыша и я обзавелась тазиками разных цветов. Знаете, я счастливый человек и когда-нибудь вы обязательно услышите обо мне в новостях, жаль только, что даже и не подумаете, что это я.

Вы знаете, я вас люблю. Серьезно. Без шуток. И будь я на вашем месте я бы засмеялась и мне стало бы тепло. И я была бы совсем не против, если бы меня кто-то любил просто так, ни за что, даже не видя меня и не слыша не от кого что-либо обо мне.

Мне кажется вы носите большие ботинки и пахнете морской солью. А вы любите чаек? Наверное, нет. Ведь по утрам они мешают спать. По крайней мере мне. Красивые, но совершенно невыносимые создания. А еще у вас нет цветов на подоконнике, угадала? Даже если и нет, соврите мне, иначе я огорчусь и буду дуться сама на себя за столь непроницательные выводы. И еще я не люблю выглядеть глупой, да кто любит? Знаете, я часто говорю сама с собой. Не смейтесь, это чистая правда. Я люблю говорить и с другими людьми, но с собой скорее от необходимости, дабы навести порядок внутри. Да-да, у меня там что-то вроде кладовки – мешки с хламом, засушенные веники, старые игрушки, часы и банки с вареньем. Вот, вы опять смеетесь.

И я люблю море. Поэтому и решилась написать вам вот таким способом. Ведь вы тоже любите его. А я люблю вас. Вы ведь помните об этом?

Не грустите, что не можете ответить мне. Ведь, если это судьба, то мы непременно встретимся еще! Ведь стоит только очень этого захотеть и все будет.

Давай помолчим о том, что ушло.

Громко так заткнемся и волосы по ветру пустим.

У меня два часа как осень. У тебя недоконченное лето, в котором ты спишь, провожая его вагонным перестуком колес и звонкой ложечкой, которая бьется о края стеклянного стакана.

Ты плачешь, пока не знаешь его фамилии, а когда узнаешь, примеряешь ее на себя и так и эдак и вдруг становишься смешной от того, что он тебе совсем не подходит. Ты – столовый прибор, вилка, например. Он – ножка стула. Вы, может быть, и находитесь рядом, но от этого не становитесь необходимыми. Тебе нравится падать к его ногам, а это, как знаешь, только примета к другим женщинам. И даже за это он спасибо тебе не скажет. И ты улыбнешься ему, как улыбалась в прошлой жизни и он не вспомнит, потому что там ночи длиннее были и звали вас по-разному. Поэтому и заканчивается что-то важное в эти мгновения, пока ты крутишь мысли в голове.

А лето прошло и значит можно грустить по особому поводу. И значит, вот-вот будут падать листья и опять идти дожди, замерзая к утру скользкой корочкой. Не вспоминай. Другие руки подхватят тебя неуклюжую, падающую на этом тонком льде и улыбками другой нежности ты будешь одаривать кого-то еще, вспоминая это лето, которое бушевало цветением полей, жарким солнцем и тысячами картин, которые не укладывались в голове. И значит, слова не летят в пустоту и желания, загаданные и забытые тут же, сбываются с нами, пока мы о них не помним. Радуйся тому, что есть у тебя сегодня и перестань так любить прошлое. Оно не отплатит равной монетой, разве что напомнит, какие звезды яркие были над вами и как руки грелись в его карманах, как смеялась ты в каждое окно и находила потаенную радость в его глазах, которые снятся теперь так некстати.

Разожми кулаки. Вырони из себя эту неустроенность. Впереди у тебя целая осень, в которой можно найти свое «вдвоем» и ускользать из настоящего, не веря в него.

На каждом углу, за которым нет того, что надо, ты найдешь отблески лета, которое прошло так кстати.

И ничего нет…

Кроме этого мимолетного секундного «сейчас». Прошлого нет. Равно как и будущего. Есть только секунда, в которой существует настоящее.

Но оно проходит быстрее, чем вырывается выдох. Быстрее, чем моргают ресницами и почесывают мочку уха. Быстрее, чем осознается счастье или беда. Быстрее, чем что бы то ни было.

Ты ничего не успеешь понять, как уже будешь стоять посреди осенних листьев и помнить, как все случалось впервые. Он западал в тебе, как сломанная кассета на магнитофоне, орал на тебя матом и не мог остаться дольше, чем тебе было необходимо. Он ругался с тобой, выходя из гостей, и не разговаривал потом огромное количество минут. Отбивал такт нервными постукиваниями ложки о края чашки и не знал, как уйти. Никто не написал ни одну книгу о том, как действительно надо расставаться и по каким причинам. Никто даже не попытался этого сделать. Зато о том, как все пережить написано много умных книг, которые все равно не помогают.

Почему каждый из них вдруг кажется особенным, неповторимым?

Потому что этот оставлял затяжки на твоих колготках и привозил новые из командировок? Или потому что он ложился спать не позже одиннадцати, и вы вместе решали за кем в этот раз будет доброе утро? Или, может, потому что другой рисовал для тебя море, а ты смеялась, посылая ему «вертолетики» в письмах? Или потому что кто-то говорил, что твои волосы пахнут шампунем и пропадал так часто, что ты теряла счет дням?

Почему раз за разом все бежит по кругу, меняя разве что имена и лица? Неужели так и взрослеют?

Она просидит до утра за этим монитором, и слезы будут собираться у нее на кончике носа и капать на ковер. Она расправит постель, распустит волосы и заснет, прокручивая внутри всякие мысли.

И он ее не спасет.

И все, конечно же, к лучшему.

И город, в котором нет солнца второй день, и поспевшая малина, и куча ненужностей. Я оживаю как минимум два раза в день и мои приходы за полночь, как и время отбоя никого не беспокоят.

Я забываю все, что когда-то было таким важным и только иногда какие-то проблески колются у меня в боку, и глаза чешутся от этой никому не нужной нежности. Я гадаю, какой же подарок мой из всего того, что лежит в сумке, отправленной тобою. Я тоже покупаю их тебе. Иногда. Бестолку. Я просто вдруг решаю, что этот клетчатый шарф будет отлично пахнуть твоим новым одеколоном. Я потеряла всего тебя во всех этих городах и столицах, во всех улицах, витринах, закоулках, подъездах, комнатах, тенях. И все, что было во мне твое потрачено.

Мне не дышится здесь. Мне теперь вообще нигде не дышится.

Мне живется, шутится, смеется, пьется и даже как будто бы счастливится. И только вспышки внутри, невыполненные обещания и оставленные тобою книги не дают мне покоя.

Я меняю одно на другое и понимаю, что от перемены мест всего вокруг ничего не меняется в корне.
И мне некому жарить яичницу по-французски по утрам и закатывать варенье осенью. Мне некому жаловаться столь открыто, чтобы не выглядеть бледной и сухой. Зато мне есть кому улыбаться, рассказывать глупости и сплетни, кого брать за плечи и говорить о дружбе, с кем болтать в два часа ночи и с кем разменивать дни календаря.

Почему люди все еще любят меня? За что?

Я ведь перевожу пакетики чая, оставляя их недопитыми и холодными, и говорю, что и это к лучшему. Я пахну какой-то немыслимой бестолковостью, и только все мое существование все еще не может это доказать. Перечитываю книги и загибаю у страниц углы, если там находится понравившаяся мне цитата. И будь у меня в руках ручка, я бы исписывала ей поля и подчеркивала слова. Я ведь пользы то никакой не приношу, лишь потребляю этот мир день за днем, расходуя кислород. Я и умею разве что писать и рисовать, кидать песни и картинки по сети и много говорить...

...о том, что все, наверное, просто к лучшему.

Мы были знакомы почти четыре года. Судьба настойчиво разводила нас с той самой даты, когда мы впервые увидели друг друга. Наверное, она давала нам шанс в нужное время поймать свое счастье или же просто терпение ее оказалось сильнее и она, подмешав события, устроила нам ту самую встречу, которая свела нас и позволила заглянуть счастью в глаза.

Встреча была неожиданным поворотом на ровной дороге наших дней.

Но «Вовремя» - это такое место, где все и всегда получается. То ли мы проскочили это "Вовремя", то ли оно было не нашим, то ли уж такой был у него срок, но что-то говорило мне, что случилось все намного раньше, чем следовало бы. Стоило подождать следующего причала, выходить и быть счастливыми уже на нем.

До него я прошла много потерь. Любила и была любима, но старалась избегать любви поверхностных для меня людей, которые не могли зацепить изнутри. Пережила переходный возраст с огромным чувством внутри, которое в итоге оказалось подгнившим со всех сторон. Каждый новый мальчик был побегом от того большого чувства, был убежищем, которое в свою очередь не раз обваливало на мое сердце то крышу, то стену.

Были разными. С почти несовместимыми образами жизней, непохожими мыслями, голосами внутри. Пытались искать что-то общее, но мало что находили в ответ. И, тем не менее, продолжали звучать в унисон так легко и просто, что все казалось слишком похожим на чудо. Брынчали по струнам друг друга совсем не умеючи, совсем не пытаясь что-то доказать и изменить. Иногда я хотела настроить звучание, подтянуть то или иное его отношение ко мне, а затем просто понимала, что не переделанным оно мне и нравится. Удивлялась его неподдельности, его вдруг нахлынувшему чувству ко мне, которое захватило все и вся вокруг, включая меня.

Проживали вместе счастье солнечных морозных дней. Не могли сдержать страсти и желания обладать друг другом в каждое мгновение и каждой клеточкой, сгорая в чувствах, пока они неудержимо пытались вырваться наружу. Знакомились с родителями, домашними животными, друзьями, жизнями, обрастали мелочами друг друга, делали общие фотографии, получали штрафы за вождение, записывали номера друг друг друга в телефонные книги с пометками «мой» и «моя», пахли друг другом и пытались быть родными людьми, которые совершив ошибки, договаривались больше так не делать, чтобы на утро забыть обо всех обидах и улыбаться друг другу.

Не могла без смеха произносить его имя. Мне оно казалось слишком смешным и дурацким, но со временем пригрелось у меня на языке, и полюбилось. Смеялась вместе с подругами, когда впервые говорила, как его зовут, а внутри разливалось тепло. Он же любил больше мою фамилию, нежели имя. Часто повторял ее, крутил, как самолетики, повторял из начала в конец. Может, поэтому и ушел, чтобы никогда не менять ее на свою.

Он нравился мне с самой нашей первой встречи. Было в нем что-то такое, за что сразу цепляешься своими крючочками внутри. Я помню его смущенного, стоявшего облокотившись на машину и ждущего меня. Застенчивого, объясняющегося в симпатии. Помню, как мы украдкой переглядывались, чувствуя себя какими-то школьниками, как пытались найти любые причины, чтобы встретится и как огорчались, когда приходилось прощаться. Все внутри меня кричало – не увлекись им, девочка, он сделает тебе больно! Потому что именно такие парни, как он, всегда легко влюблялись и так же легко теряли интерес, в то время как ты погрязала в них до самой макушки. Но как бы я не пыталась сдерживаться, я просто не могла не впустить его в себя. Он нравился мне таким, какой есть, а важнее ничего и быть не могло. Он был забавным, не боящимся посмеяться над своими же недостатками. Милым, нежным. Было в нем что-то неисправимо детское. Был таким, что хотелось прожить с ним еще долгие и долгие месяцы, а может быть, и годы.

У меня всегда были дни ожиданий. Дни то ползущие, то летящие, но не меняющиеся в своем итоговом количестве. Весь мой мир следовал за ним, когда он целовал меня на прощание в макушку и обещал быть метеором, оставляя меня один на один с тоской и пустотой вокруг. Не могла сдерживать слез в такие моменты. Все сжималось внутри до размеров крошечной пылинки и оседало камнем на мое дно. Двери захлопывались, запахи выветривались и оставался только вздрагивающий телефон, который, в конце концов, остался почти единственным хранителем и доказательством того, что между нами что-то да было на самом деле.

Я встречала его с вокзалов. Станции прибытия и отбытия напоминали о наших жизнях. Он зашел на одной из них, пробыл со мной одну из миллиона вечностей и вышел на следующей, забыв согласовать со мной конечный пункт прибытия. В поездах непременно следует сочинять небылицы и выбалтывать самые страшные секреты людям, которых ты больше никогда не увидишь. Это такой вокзальный закон – проедь и забудь. Не спрашивай точных имен, адресов и телефонов, просто так уж сложилось, что тебе выпало ехать с этими людьми в одном направлении. Разве не случилось это же с нами? Разве не были мы такими – случайными, откровенными, счастливыми и, тем не менее, чужими?

Строила планы на будущее. Совместные. Отменяла свои поездки, говорила, что не могу, потому что в его графике наконец-то появилось время для наших общих будней. Хотя, будней как раз никогда и не было. Ведь они были больше похожи на праздники, потому что рядом он бывал крайне редко. Я ходила по магазинам, выбирала ему подарки, присматривала вещи, которые бы могли ему понравиться, чтобы по приезду обязательно показать. Составляла списки песен и фильмов, которые ему следует посмотреть, училась готовить супы и зразы, брала рецепты персикового варенья, чтобы дождливой осенью порадовать его.

Мне нравилось придумывать что-то особенное для него: писать длинные смс-ки, кричащие метафорами и пахнущие всеми погодами и временами года, искать подарки, чтобы подарить их без повода, писать ему письма и отдавать их вместе со сладостями. В феврале я подарила ему коробочку наполненную сердечками-оригами. Сто пятьдесят три признания в чувствах. Они все были разной формы и цвета, но наполнялись одинаковой любовью и нежностью. Больше двух недель я вырезала их, натирая мозоли от ножниц, сворачивала и вписывала в них себя. Сто пятьдесят три. Там все было нашим общим – воспоминания, слова, названия песен и дней, имена, события. Он вряд ли прочитал больше одного из них, ведь иначе он бы понял, что ничего не было искусственным и ненастоящим, как казалось ему.

Он любил лежать на моих коленях в тесноте задних сидений автомобилей и о чем-то спорить. Перебирала его слова и гладила волосы, упиваясь моментами незримой близости. Приходила домой за полночь и ругалась с близкими, дабы не в силах была объяснить эту непостижимую тягу к человеку, коим пахли мои ладони. Любил мои кудрявые волосы, щекотал скулы ресницами, прижимал к себе, будто любя, боялся потерять, называл родной девочкой, забывая о благодарности за мои чувства.

"Наша привязанность к человеку может происходить из трех зон - из головы, из сердца и из низа живота. Ты его откуда любишь?"
Из кончиков пальцев

Никогда не касался моего лица руками, не брал его нежно, как бы мне хотелось. Может, боялся, стеснялся, а может, просто не умел. Я же не могла оторвать своих пальцев от его скул и щек. Мне казалось это чуть ли не самым важным в поцелуях и нежностях - скользить по ним самыми кончиками, вырисовывать узоры и обрывать эту мелодию. Пыталась переучить его. Сначала перестала касаться сама. Сдерживала себя. Одергивала. Думала, наверняка заметит эту перемену. В итоге пришлось словами. Дергала его за рукава или легонько ударяла. "Плюхал" свою руку на мое лицо и старался быть нежным. Со временем стало получаться. Клала свою руку поверх его и боялась отпустить. Улыбалась и он тоже. А, в конце концов, все равно не спасло.

Нельзя научить человека тому, чему он учиться не хочет.

Первый секс был у него. Начало декабря. Отопление отключено. В холодной, не расправленной постели, без подушек и одеял, пыталась согреться его теплом. Рядом с ним чувствовала себя неопытной, но была готова любить и принимать его любым. Наверное, я дрожала и дышала как-то по-особенному от его прикосновений, боясь сойти с ума. Все случилось быстро. Лежали рядом, молчали, улыбались. Он тогда сказал, что почти девственности его лишила. Помню, как куталась в плед с ног до головы и смеялась, пока он был в душе. Он ходил голый по квартире, а я чувствовала себя зажатой и стеснялась, когда он открыто смотрел на меня. Со временем изменил эту сторону моей жизни. Раскрепостил. Научил.

Мы сбегали в туалеты в ресторанах и боулингах и занимались там любовью. Запирались в кабинках и смеялись до упаду, когда в самый неподходящий момент вдруг срабатывал слив. Стояли, прижимались к стенам возле умывальников и зеркал в женском, и заходящие просто выходили обратно, как-то по-глупому испугавшись нас. Возвращались счастливыми и невозмутимыми с красными щеками и кончиками носов, ели и пили дальше, срываясь на смех при упоминании слива.

Никогда не могли улечься удобно вместе. У него играли мышцы, когда он засыпал, а я пугалась. Стягивал с меня одеяло и предпочитал спать без подушек и простыней. Вставал всегда первым и куда-то спешил. Я ненавидела эти моменты, накрывалась с головой и молча дулась на него.

"- Мне будет не хватать тебя, когда я буду заходить в общественные туалеты один."

Отмечала двухнедельный прием таблеток против зачатия. Думаете, он покупал их мне, потому что боялся, что когда-нибудь я покажу ему две полоски на тесте? Не угадали. Он просто покупал их мне. А я пила. Ежедневно. В 18.00. По будильнику.

Мне было плохо. Я боялась забеременеть. Он уехал на сборы, оставив меня одну, один на один с моими страхами. Я старалась отогнать от себя любые мысли об этом, но думала еще больше. Не к кому было побежать, не у кого было просить помощи. Ходила на автомате. Что-то ела, пила, что-то говорила, отвечала на звонки и вопросы, учила английский и отказывалась идти к гинекологу по поводу этих таблеток. А он будто бы просто оставался в стороне.

Как-то раз, лежа на кровати, он вдруг сказал:
- Знаешь, я часто думаю о детях после секса. А у тебя такое бывает?
Я ответила, что нет. Знал бы он, как иногда я представляла его улыбку, в тот момент, когда он берет на руки малыша, как сюсюкается с ним и глаза его горят счастьем, как он носит его на плечах и теряется, не зная, что делать, когда малыш плачет, как они засыпают вместе, как он учит его плавать, давать сдачи, как гордится им. Как он любит его.

Я пережила самые чудесные отношения – светилась глазами, улыбалась счастьем и писала ему письма о теплоте в эту зиму, стараясь после не жалеть ни о чем.

Расстались чужими людьми, которые будто бы прожив несколько месяцев вместе, даже не удосужились спросить имен друг друга.

А ведь когда-то боялись дотронуться друг до друга - а вдруг мы лишь миражи и иллюзии, срок у которых слишком недолговечен. Смотрели друг на друга урывками, исподтишка, будто не имели на это права, сидели рядом, но на незримом расстоянии запрета, касались руками друг друга, легонько сжимая их в полном своем бессилии. Обижался на меня за неверенье в его чувства и звал свидетелей, которые через месяцы не знали, куда деть свои глаза и что сказать в противовес тем доводам, которым я поверила.

Межсезонье - это такое время в душе, когда ты осознаешь кто ты есть на самом деле, это время поиска ответов и умиротворение от их ненайденности. Это время граней. Время утреннего солнцестояния, туманов, зубных щеток и белых сорочек. Время одиночества. Межсезонье - удар в бубны. Внутритрясение. Проигравших никогда не будет, как и тех, кто занял призовые места. Это время звенящих ложечек, постукиваний о края чашки и тихих шагов по пустым комнатам с холодным полом. Время горести с привкусом любимых звуков и красок, приносящих с собой одно воспоминание за другим. Время взросления. Чувство тишины и пустоты в каждой из четырех стен вокруг. Это чаще всего дождь и заморозки на земле, которая начинает дышать новым месяцем и временем года. Время слов, молчащих о самом сокровенном, которое отныне останется только памяти.

С нами случилась жизнь, неизбежно подводящая всему черту.

И он ушел. Как делают это все, с кем бывает тепло. Оборвал душу, стер ноты, свалил все на обстоятельства и ушел, как уходила я сама, от тех, кто потерял свое значение - не оборачиваясь и навсегда.

Как легко мы додумываем образы людей. Нам дают всего лишь форму/оболочку, показывают пару кадров души, добавляют список некоторых слов, а дальше дело за нами. Пытаемся быть объективными в полную силу, а после понимаем, что додумали намного больше, чем следовало. Облепили образ своими же любимыми качествами и свойствами, увидели в глазах удобные для нас чувства, прочитали между слов нужные мысли и подтексты и остались довольны результатом найденного партнера.
Красиво теперь?
То-то же.

Ожидание - это смысл. Это такая проверка на вшивость. Тут либо ты выдерживаешь, либо отступаешь и проигрываешь. И ты трус, потому что сломался, потому что второй человек в тебя верил, а ты в него нет. Хотя, чаще всего в себя - нет. Ты уходишь в тень, говоришь какие-то банальности ему в лицо, пытаясь уверить его, что ты не тот человек, который ему нужен, что он слишком хороший. А внутри знаешь, что он-то все понимает и знает наизусть каждый твой следующий шаг, знает, что ты просто проиграл. И какими бы усилиями и самопожертвованиями тебе не далось это признание, оно никогда не сравнится с тем армагеддоном, который ты так невзначай устроил в душе у человека, который смотрел тебе в глаза и не верил всему сказанному.

После всего этого, я все еще верила в чудесное раскаянье и возвращение. Мне вырисовывались картины его прихода, его извинений. Я грела эту надежду, как единственное, что имело смысл. Я держалась молодцом только ради того, чтобы он, вернувшись, увидел, что сделал это не зря. Ведь было чувство между нами, ведь были мы близки.

А может, не были?

Если вы хотите убить человека, который любит вас – скажите, что вы никогда его не любили и не полюбите. И улыбнитесь самой теплой улыбкой – пусть помучается, видя в ней нечто большее, чем просто второй выстрел в упор. Вот тогда все во мне и умерло одной такой вот фразой, которая врезалась в память неконтролируемыми большими горькими слезами. Фраза ставшая последней. Это стоило принять как факт, как что-то свершившееся и непоправимое.

А потом пришло разочарование.

Строишь у себя внутри человека, строишь. И то ему подправишь и это. И все выше и выше его поднимаешь. А он потом смеется, машет тебе ручкой пока и танцует танцы там, на самом верху. Но ведь подняла туда его ты сама. Ломаешь первую опору и он падает вниз. И ты в него больше не веришь, даже если ему на это глубоко наплевать.

Он ведь не стал другим человеком после того как ушел. Он все тот же милый, хороший мальчик, от которого могут идти мурашки, коим хочется обладать и дарить ему счастье всех своих минут. Только увольте - он уже не мой герой и далеко не лучший для меня.

Не задержался в моей жизни.

Не увидел во мне смысла.

Что я могла предъявить - «Вот ваш счет, оплатите, пожалуйста! Наличных и пластиковых карточек не принимаем. Можете только любовью. Нет с собой? Отправляйтесь ко всем чертям!»?

«Возьми любовь за 100%. Ты любишь его на 90%, а ему что остается?»

Переносила разрыв настолько же тяжело, насколько сильно любила. Ему же, на мой взгляд, давалось все с невообразимой легкостью.

Я, между прочим, любила этого парня, что не помешало ему уйти, когда приспичило.

Сложно было снова учиться жить без человека, который долгое время был большей частью моей жизни, а затем внезапно исчез за одной из множества дверей в другие миры. Его словечки, жесты, фотографии врезались в меня, как ядерные боеголовки. Отдельные места были минным полем, правда, только до тех пор, пока я не подорвалась на всех минах. Затем же это просто стали места, где когда-то и с кем-то что-то происходило.

Не насиловала себя бесконечной чередой мыслей о нем. Переставала жалеть себя и все то, что так вдруг оборвавшись, стало лишь частью моей личной истории. Со временем переставала говорить о нем в слух, отучилась от фраз: «а вот мы с ним..», «а вот у нас…», «а мы тоже…», стала пропускать мимо себя все фразы, сказанные о нем его друзьями, все чаще просто кивала и молчала. Не переставала слушать наши любимые песни, ведь они были и моими любимыми тоже, и расставание не было поводом отказываться от того, что доставляло мне радость прежде, пусть оно и отдавало теперь горечью. Не выбросила и не убрала из обихода его, а теперь мои вещи, начиная со временем забывать, откуда они у меня. Могла не притрагиваться к фотографиям и смс, которые были перечитаны сразу же и единожды.
Я плакала. Конечно, плакала. Иногда у меня перехватывало дыхание и в глазах вытраивались в длинную очередь слезы. Одергивала себя, и они так и оставались во мне.

А потом и слезы ушли. И наступила какое-то по-дурацки теплое и доброе время, когда на 14.14, 22.22 загадываешь не «пусть он вернется», а «пусть скорее я обрету новое счастье» или «пусть скорее я встречу другого»...

И вот он уходит, делая тебя ничьей. Ты теперь опять сама у себя, сама своя и сама себе. Ты держишься, потом плачешь, как будто у тебя отняли все, устаешь быть сильной, приходишь в себя, постепенно находишь эти старые милые радости жизни и тебе кажется, что все залечивается и утихает. Ты живешь. Ты выходишь из состояния «на автомате», оглядываешься, искренне улыбаешься, гуляешь с друзьями до утра, читаешь книги, которые пахнут морем, переписываешься с друзьями в интернете, все реже и реже смотришь ваши совместные фото, не травишь себя воспоминаниями, мелочами, песнями. Ты выздоравливаешь.

А потом он приезжает. Все тот же он.

И почему ты вдруг не веришь, что все «то» было именно с тобой? А если и было, то как тогда все это чудесное, сверкающее, такое яркое и красочное, тревожное, необыкновенное, единственное, и поэтому столько ценное, могло вдруг закончится?.. Ты смотришь на него урывками и словно без спроса и ничего не можешь понять. Все внутри снова запутывается, снова разбредается не по своим местам, и ты говоришь – «я?.. я ненормально. я как хромая лошадь с разбитым сердцем.» Именно так, именуя себя с маленьких букв, зажатых в тиски.

Куда в такие моменты девается вся твоя решимость, все твои фразы о том, что он, конечно же, в прошлом, как и все, что было между вами и этого не вернуть, как бы тебе того не хотелось по началу? Рассказал бы кто, где это место…

Нельзя забыть вот так за пару месяцев все то, что так старательно копилось внутри. Нельзя вдруг разлюбить с четверга на пятницу. Это вам не любимая сережка, которую вы случайно потеряли, которая без пары и значения-то и не имеет. Поплачете, погорюете и выкинете вторую вдогонку или оставите в шкатулочке, как нечто, что отныне только там и будет пылиться, не принося ничего, кроме неприятных чувств потери. А он – не сережка. Он – живой и настоящий, что своей звал, что обнимал так, что хотелось время записать и крутить по кругу только на этом моменте. И когда он ушел, казалось, что теряется что-то слишком важное, чтобы так легко можно было все отбросить и забыть.

Но ведь когда-то раньше, ты прекрасно жила без этих сережек и даже не знала о их существовании. И, найдя вторую, ты, конечно, несказанно обрадуешься, но возможно она покажется тебе слишком чужой, вычурной и вышедшей из моды. Да и у тебя уже полная коробочка новых, не менее красивых и любимых. Стоило ли так плакать из-за той, казавшейся такой огромной, потери?

Люди, они как птицы: прилетают и улетают неведомо откуда и куда, иногда находят пару, остаются и вьют гнезда, заводят потомство. А иногда, пролетая, серят тебе на голову, а иногда и в саму душу, и летят дальше, делая вид, что они тут совершенно ни при чем.

[21:34:57] Катя: каждому в жизни встречается человек, который может научить любить. не просто жить вместе, совокупляться, выращивать потомство, смотреть телевизор, ездить на дачу и ссориться по утрам, а именно любить. всего один раз. (с)
[23:49:04] Абрикосовая: и меня, такого вот человека, просто проебаааааали))

- Что в жизни творится, доча?
- Да, херня какая-то, пап... Только маме не говори!

И рассказать ему, что счастье кончилось легче, чем кому бы то ни было из всех членов нашей большой семьи. Тут все маленьким особнячком, особенно я. Но он всегда был моим любимчиком, как и я его. Вместе громко сушаем музыку, говорим - "аааа, покупай! один раз живем!", улетаем по технике, утаиваем от мамы, как заговорщики цены на что бы то ни было, сюпризы и мелкие шалости.
Впервые в жизни захотелось просто позвонить ему за сотни километров и услышать - все будет, окей!
- Уезжает на 4 месяца и говорит, что надо расставаться. Да, конечно, понимаю, что вроде как лучше. Мол, какие тут отношения с такими расставаниями. Да, и я так сказала. Просто, знаешь, из нас двоих, видимо, только я в это верила. Айпод сломался что-то. Высвечивает фигню какую-то, уже что только не делала, а ему все равно. Может отдать куда-то, а то я уже не могу без него. Конечно, к хорошему быстро привыкаешь... Приедешь - посмотришь? И свой на 160 на время отдашь? Договорились. Пап, конечно справлюсь. Похандрю еще, можно? Ну, вот и отлично...

Наблюдаешь времена года из окна своей комнаты, как быструю съемку в кино под какую-нибудь песню. И весь твой год укладывается в пару минут.
Я скучаю по твоим плечам, на которые можно положить голову и смотреть вперед на вечную дорогу событий. Ты рядом.
Ты далеко. И весь мир следует за тобой, когда ты уходишь от меня дальше чем на два шага. Даришь купленные для меня подарки незнакомым людям и я улыбаюсь в пальцы. Я так и не научилась злиться на тебя так, чтобы не засмеяться в конце.
Весна внутри в этот раз продлится десять дней, а потом наступит межсезонье.
Дни без тебя будут напоминать старые фильмы - теплые, длинные, со смыслом, теряющим с годами свое значение. Их будут наполнять весельем все те же родные для тебя, а теперь и для меня, люди.
Там, на улице, сейчас красиво - у деревьев особый цвет кожи, у домов большие лица, а небо занимается любовью с солнцем вот уже второй день кряду. У солнца краснеют щеки и кончик носа, и оно постоянно чихает, прячась за облаками. Дни становятся длиннее, а ночи наполняются только снами.
Ищу новые книги, перечитывая старые, пахнущие морем. Разве есть что-нибудь притянее, чем покупать книги, в каждой из которой сокрыт целый мир? Открываешь начало, середину и понимаешь твоя она или нет. Что-то внутри всегда подскажет. Так всегда. Во всем. Если сомневаешься - значит уже не стоит оно того.
А ты спроси меня - какого это - ждать? - и я отвечу - выносимо, если имеет смысл.
Пью чай с бергамотом и чувствую себя частью какого-то вокзального мира, с разными станциями прибытия, новыми пассажирами, старыми звенящими кружками, меняющимся пейзажем за окном и все той же сонливостью белых потолков, под размерное уханье колес. Ты заходишь, проезжаешь со мной одну из миллиона вечностей, куря сигареты в тамбуре, злясь на плохую телефонную связь, хотя я вот она - рядом, просто обними, и выходишь опять. А я остаюсь. Выйду в апреле и вернусь в нем же обратно. Только бы дожить. Только бы сохранить это тепло внутри.
Только бы не разбиться.
Ты поможешь, я знаю. Не оставишь, не причинишь боли и не бросишь все на авось.
Я слышала голосами других людей, что ты чувствуешь ко мне. И это не мелочи. Совсем не мелочи.
Ты, главное, береги себя, родной. И знай, что я всегда рядом.

Иногда так важно быть кем-то особенным для человека, в котором ты умещаешь весь свой мир