Ты опускалась на дно в миг, когда не могла больше двигать плавниками, сопротивляясь силе невидимого притяжения. Ты двигалась медленно и словно бы совсем нехотя. Силы покидали тебя и пульс предательски замирал. Ты смотрела на меня своими большими глазами и молча, как всегда, просила прощения. Если бы только могла, ты обязательно заплакала бы горькими большими слезинками, которые растворились бы в воде вокруг.
Я просила прощения и просила тебя не останавливаться и не сдаваться. Я просила не оставлять меня, ведь долгие дни ты была моей семьей, моим другом и просто немым слушателем всех моих обид.
Я просила тебя покушать и скорее выздоравливать. «Плыви. Пожалуйста, плыви…»
Прости меня, это так больно.
Терять частичку чего-то незаменимого и столь родного.
Ты скользила по камням, цепляясь за них плавниками, ударяясь все больнее и больнее. Было трудно дышать и видеть сквозь мутные стекла мои очертания. Ты ослабла…
И вот ты просто взлетела вверх, как свободная птица, вырвавшаяся из клетки небытия. Ты стала такой легкой и такой свободной, какой не была никогда прежде. Мысли твои теперь где-то далеко и заняты совсем не этим миром и не этой грешной землей. Ты будешь бесконечно счастлива там. Я знаю. Ты будешь помнить меня и мои отпечатки на стекле, мои теплые руки и мои последние слова…
«Плыви, моя рыбка. Плыви…»

Я стала поэтом, любимая, милая мама…
Я нынче душою и сердцем, как прежде, больна.
Ах, если б родная ты только узнала
Какой стала сильной и взрослою дочка твоя.

Я, мама, теперь уже больше не плачу,
Но сердце порою нет-нет, да иголкой кольнет.
Я, мама, схватила за ворот удачу
И где-то впотьмах мое счастье тихонько бредет.

Оно пробирается зыбко сквозь камни и стены,
Сквозь стекла и веру, всех тех, кто меня не поймет.
А знаешь, родная, я стала курить сигареты.
Я скоро растаю, как дым. И никто не вернет…

Никто не окликнет, не скажет мне слова прощального,
Никто и не вспомнит, что рядом средь них я жила.
Ах, мама! Мне так не хватает столь дальнего
Тепла твоих рук и крепкого рядом плеча.

Я, мама, со всем научилась справляться -
По дому, в семье, на работе, в житейских делах.
Я даже умею притворно смеяться
И слезы тихонечко прятать в зеленых глазах.

Но нет, все отлично в моей проходящей судьбе.
И рада, что я день за днем неустанно на свете живу.
Я против течения плыть научилась в реке,
Что Жизнью все так иль иначе, но все же зовут.

Я стала поэтом. Я стала уж взрослою, мама…
Прости, если что-то я сделала в жизни не так.
Я просто хотела, чтоб ты мною гордою стала
И чтобы улыбка играла на столь мне родимых губах.

/16.09/



p.s. Не автобиографично

Я – мотылек.
Я прах во прахе.
И зачеркнув всю ложь исписанных листов,
Я выйду победителем из драки,
Оставив тень воздвигнутых знамен.

/15.09/

А помнишь, ранней весною просила нежных я слов?
Тогда всё дожди проливались, и пахло моим февралем.
Я путалась в датах твоих телефонных звонков
И в предрассветном бреду, шептала тихонечко имя твое.

Тогда почему-то так сильно твоих не хватало шагов
И звона монет, из карманов случайно твоих выпадавших.
Они, веселясь, в тишине катились, звеня, за порог,
Уже и не помня всех рук когда-то зачем-то их бравших.

Я снова бежала чредою моих бесконечных кругов -
Ведь сил не хватало, чтоб выразить все к тебе чувства мои.
Озябнув до дрожи, мне снова хотелось, летя на огонь,
Опять безымянной, как в дивную осень, к тебе подойти.

Я б снова состроила все свои ленты сожженных мостов,
Что в спешке, забыв осторожность, нарочно сжигала.
Сложила б по буковке строчки забытых избитых стихов.
Ты помнишь, я их той холодной весной тебе посвящала?

И плача навзрыд, сдирая одежду с твоих бесконечных дорог,
Я б тихо плелась за тобою, простуженной девою, вслед.
И только губами просила твоих самых нежных из слов
И первых граненых кристаллов твоих неумелых побед.

И если бы можно, я б стала твоею стройною музой из снов,
Таилась, играя, б в твоих самых дивных и ярких мечтах.
Но мир этот бренный, мой милый, давно уж совсем не таков
И я в нем живу любовь твоих сладостных губ, увы, не познав.

- Тетушка Горечь, заходите же скорее, иначе Вы вся промокните. Какой же сегодня проливной и холодный дождь.

Я наскоро закрыла дверь и с улыбкой повернулась к тетушке лицом. Сердце мое нечаянно сделало скачок, да с таким размахом, что я тут же сжала ткань блузки в том месте, куда оно по моим ощущениям приземлилось.

- Что такое, Абрикосовая? – тетушка Горечь уже сняла свой длинный плащ и шляпу с необъятными полями и держала их в руках. Ее глаза выражали неподдельное удивление смешанное со страхом. Она готова была броситься ко мне и подержать меня за локоть, но я удержала ее взглядом и жестким взмахом руки.

- Все уже хорошо, тетушка. Простите, что напугала Вас. Сердце что-то нынче шалит.

Она покачала головой, а я взяла ее вещи и повешала их в мой любимый шкаф из темного каштана, в котором пахло лавандой, когда-то засушенной и позабытой там на долгое время. Я, робея, обернулась к тетушке и сердце мое снова кольнуло, но я стойко выдержала.

Она была похожа на героиню какого-нибудь средневекового романа. Ее зеленое платье, расшитое золотой россыпью цветов, было ей почти до пят, но она ни разу не запуталась в нем. Ее русые волосы были подняты вверх и заколоты причудливым мотивом. Ее темные глаза выражали не то скорбь, не то горе, которое она скрывала за пеленой улыбок и румяных щек. Эта женщина, казалось, перенесла множество разлук с дорогими для нее людьми, научившись не привыкать ни к кому более. Она, казалось, выплакала моря слез, по ушедшим чувствам, по покинутым словам и забытом тепле чьих-то рук. Но разглядеть это можно было разве что в тот миг, когда она устремляла взгляд одну точку и словно бы оказывалась вне времени и места. Она была намного молчаливее тетушки Боли и более склонна к распиванию кофе и легкой критике Мира и Времени.

- Я принесла тебе письма, Абрикосовая. Давно пора было тебе их отдать, да все духу не хватало.

И она протянула тугую связку писем. На них были наклеены разные марки, поставленные разные числа и даже попадались разные имена людей. Все они были написаны моим почерком. Письма не отправленные мною. Письма не дошедшие до адресатов. Здесь были и открытки из сотен мест, которые никогда не видела Земля. Моя память отказывалась вспоминать точное время суток и дни, когда все это было отправлено мною.

Я подняла непонимающий взгляд на тетушку Горечь.

- И еще одно. – Она вытащила его из рукава и взяла меня за плечи. – читай, Абрикосовая, читай.

Письмо оказалось столь коротким и болезненным, что сердце мое в ту минуту словно бы остановилось и рухнуло вниз. Незнакомый почерк его руки. Крупные буквы и смешные завитки. И пара десятков слов.

«Моя милая девочка, скоро Судьба навсегда разведет наши с тобой пути. Я скоро уезжаю в дальние края. Такие далекие, что письма мои никогда более не дойдут до тебя, поцелуи не долетят, а мысли мои потеряются в пути. Я уезжаю навсегда, без права на возврат. Прости меня, моя маленькая девочка. Прости.»

Знаете ли вы, как разбивается сердце? Нарушая правила гравитации, оно, словно погасшая звезда, несется вниз, дабы навсегда оставить вас. Все тело пробирает мелкая дрожь и глаза наполняются соленой водой. Знаете, как в один миг рушиться все вокруг? Как разлетается карточный домик, построенный на краю вашего мира. Как ком безнадежность вдруг подступает к горлу и кажется, что все вокруг вдруг кончилось и наступила пустота и тишина, настолько громкая, что хочется кричать до хрипоты и до изнеможения.

Я сложила письмо вчетверо и, с трудом заставляя себя говорить, произнесла:

- Будете кофе, тетушка?

Мой быстрый взгляд в ее сторону словно бы хлестнул ее по щекам. В глазах ее предательски блестели слезы, а руки немного дрожали.

- Он тебя любит, девочка моя. Но разве готовы мы спорить с Судьбой? Она ведь точно знает что делает. Да и он выбор свой сделал… кто знает, как повернется ваша жизнь?

- А у меня сегодня ежевичный пирог. Я делала его с утра. Но он все еще сладко пахнет и, кажется, даже еще не успел отдать все свое тепло воздуху. Знаете, ежевика чудесная ягода, тетушка Время ее просто обожает. Она часто просыпается на рассвете и идет собирать ее в подол своего платья…

- Зачем ты так, Абрикосовая?

- Как?

- Боль свою скрываешь. Вид делаешь, что не было ничего…

- А было ли? А значило ли что-то это все, тетушка? – Я усмехнулась. – Я ради него дом отчий не покинула, боялась его потерять, а он рукой на меня махнул. А он с Новой жизнь под руку теперь шагает. Подавиться пусть болью той, что мне причинил! Обещаниями пустыми, что давал, клятвами, в которых святости ни на грамм не было, словами, которыми бросался. Знать его больше не хочу!

Мы все еще стояли в моей прихожей уже сохраняя натянутое молчание. Тетушка теребила рукав платья, а я с отсутствующим взглядом смотрела куда-то в угол.

Шли минуты.

Внутри у меня бушевал ураган чувств. Меня то кидало в необъятную обиду, досаду, то я начинала ненавидеть этого человека всем своим существом или безнадежно любить… В некоторые мгновения все это казалось мне неправдой, глупым розыгрышем, и плохой игрой в которую меня втянули. А когда же я с четкостью осознавала всю реальность происходящего, мне хотелось бить кулаками об стену и восклицать непристойности. Мне хотелось плакать и мчаться к нему. Но я не видела в этом смысла, поэтому просто смотрела в никуда и молчала.

- Знаешь, Абрикосовая, я ведь не всегда такой была. Такой вот горькой. Я, как и ты, была обычной девушкой, которая жила, дышала, любила. Я любила читать книги о красивой любви и петь романсы в нашей большой гостиной. Я любила одного юношу, который однажды ушел в плавание по далеким морям и больше никогда не вернулся. Моя горечь захлестнула меня с головой. Я не могла ни есть, ни пить, ни думать о чем-либо не связанным с ним. Я тонула в своей боли и отчаянье с каждым днем все больше и больше. Родные мои хватались за голову, вызывали самых лучших лекарей, возили меня в самые разные страны лишь для того, чтобы я хоть как-то развеселилась. Я притворно улыбалась, делал вид, что возвратилась к настоящей жизни, а сама в каждом втором видела его, и сердце мое замирало. В некоторые моменты мне казалось, что оно никогда больше не забьется вновь. Никогда более. Но оно продолжала стучать и дальше, отдаваясь слезами в моих глазах. И тогда я повстречала Судьбу. Она сидела за соседнем столиком в каком-то кафе на улице маленького городка где-то на юге Чехии. «Ты вся горчишь, девочка.» - сказала она мне. Я подняла на нее удивленный взгляд и обернулась на всякий случай. «Вы, люди - продолжала она. – странные существа - вами управляет эмоции, выдуманные чувства. Порой Горе, не зашедшее к вам и на порог оказывается в вашем сердце. Вами правят эмоции и заблуждения. А если я скажу тебе, что твой любимый не погиб, а просто в одной из пристаней нашел свою любовь, свою половинку, свою судьбу? Если я скажу тебе, что пока ты, девочка, убиваешься и оплакиваешь его кончину, он улыбается другой, целует ее губы и сжимает крепко ее руки? И что будь ты с ним навек, ты быстро бы разлюбила его и он стал противен тебе. А, влюбившись заново, ты и подумать бы не могла о счастье с другим, ибо ты была бы замкнута в круг брака и воспитания детей. Что тебя ждала совсем другая судьба? Подумай об этом, дитя. Стоит ли упускать жизнь, когда за поворотом ты можешь столкнуться с Счастьем, предназначенным тебе мною.»
Я, Абрикосовая, не верила своим ушам, и разум мой вдруг словно бы прояснился. Я сбросила с себя пелену, которая окружала меня все эти месяцы, а может быть и годы. И начала жить. По-настоящему.

- А Счастье? Ты повстречала его?

- Да. Подумай, может быть, все так и должно быть? Кто знает, Абрикосовая, кто знает…

Я крепко обняла тетушку и, спрятав слезы, на ее плечах, улыбнувшись, сказала:

- У меня пирог, тетушка, вкусный и кофе свежезаваренный. И он совсем не горчит.

Я скучаю по золотой осени, как тоскуют матери о детях, после долгой разлуки, как тоскуют по красной рябине зеленые леса, как неистово скучает Земля по поэтам, ушедшим в неведение, оставив ей лишь отголоски своих самых красивых чувств, как тоскует сердце о той недолговечной близости твоих рук в минуты самой громкой тишины, так как ты никогда не будешь скучать по мне.

А над головой падают звезды. И я впервые загадываю желания не на тебя.
Потому что хватит. Потому что незачем. Потому что не сбываются.

Пусть скверы, которые мы любили, запомнят наши с тобой имена, наши слова и тихий стук сердец, не бьющихся в один такт. Пусть дожди намочат все наши дороги и смоют навеки слова любви, написанные мелом души. Пусть найдется в твоей жизни другая. Пусть она не пишет длинных писем и никогда не вытерпливает твоего молчания, пусть готовит лучше меня и пропадает на дни, не сказав не слова и пускай она никогда не полюбит осень, в которой я любила тебя.

В некоторые моменты моей жизни Судьба, придя под утро с больной головой, но веселым хмельным настроением, подсовывает на мой письменный стол кокаиновый коктейль с пряничной примесью твоих слов и улыбок, наполненных очарованием запоздалой августовской духоты и свободы, чтобы выпив все залпом, не оставляя ни капельки на дне, я разбила стакан об стену и тихо заплакала, проклиная ощущения прикосновений твоих губ и горький привкус обид, выпитый последним глотком, а она счастливая ушла бы восвояси, убедившись, что я все еще в ее власти.

Мое лето пропитано тенью
От усталых и длинных ресниц.
День за днем кружась на качелях,
Чередою златых колесниц
Я смеюсь. Опоздав электрички,
Мне махнут на прощанье хвостом.
У тебя все закончатся спички
И тебе я признаюсь потом
Что влюблюсь. И что кончится лето,
Что не вечны июль и мечты
И что все лишь приснилось мне это
Ясным заревом южной ночи.

Там все так же, надрываясь, гудят провода. А недозвеневшие капели проливаются ливнями на заспанный и пригретый солнцем город. Поскучай, дорогой, в дождях и серости неба. Поскучай.
А знаете, когда-то у меня был мальчик.
От него замечательно пахло небом. Теплым апрельским небом с капельками бирюзового дождя. Мои ладошки неустанно пахли его запахом и, прибежав далеко за полночь домой, я вдыхала этот дивный аромат и улыбалась от счастья. У меня кружилась голова от одного его голоса. А в миг, когда он брал мои ладони в свои, когда смотрел в глаза и что-то говорил, мне хотелось звонко смеяться и целовать его. Мы фотографировались под радугой. И под падающими звездами. Загадывали желание на 22.22. Хотя, делала, наверняка, это только я, а он лишь улыбался, думая о чем-то глупом и смешном. Я была лично знакома с его кошкой. А он с моими тремя рыбками. И мы отлично ладили. Он просто упал с неба прямиком в мою веселую и яркую, но пустую жизнь. Смело шагнул в нее с охапкой полевых цветов. И все закружилось, завертелось и понеслось… Это мало походило на правду и мою реальность, оттого, видимо, я так часто касалась его рук и скул, и наступала ему на ноги, дабы удостовериться. Про нас можно было снимать кино. Ведь в фильмах все всегда выдумано и малость фальшиво. Нет, мы не были фальшивками, но так казалось зевакам, которые только и твердили на каждом углу: «Так не бывает!» А мы смело шагали по пьяному от сладости июню, июлю и августу. Подставляли ладошки грибному дождику и целовались в проулках на глазах у всех звезд и полной луны. Мы кидались охапками листьев в сентябре. Закутывались в длинные шарфы друг друга в октябре и ноябре. А потом в один миг пришла зима.
А потом…
А потом я видела, как уходит Любовь.
Она собрала все вещи в два больших потертых чемодана. Как всегда оставив самое важное на моих тумбочках. Потуже затянула ремень на плаще и, взяв чемоданы в руки, кинула мне: «Счастливо оставаться!», смелым шагом направившись к двери. Затем так же резко остановилась. Плечи ее дрогнули, она выронила чемоданы и подбежала ко мне.
Что я могла сказать ей в тот миг? Что могло сделать сердце, так сильно привязавшееся к этому мальчику? Что могла сделать Надежда, все еще жившая во мне, но утекающая за каплей капля? Вера, ушедшая к нему?

Я обняла ее, сказав: «Заходи, пожалуйста, почаще в гости…»

Истории любви, некогда рассказанные вслух, становятся маленькими звенящими колокольчиками в самом сердце, вновь наполненным белыми акациями и снегами лепестков цветущих яблонь. Эти истории оживают в устах умелого рассказчика, придавая им ни с чем не сравнимые ощущения таинства и святости, слово за словом воскрешая в памяти те минуты, слова, жесты и мелодии, которые долгое время хранились в ларце с искусно вырезанной крышечкой.Опороченные болью, слезами и пылью времен, утраченные навеки чувства в сердце любящего человека остаются светлыми, легкими и всепрощающими. Ведь кто, как не это сердце, породившие столь глубокую любовь однажды, сможет отпустить и простить все по исходу срока отведенного кем-то свыше. Кто, как не оно, переживет все зимы и вновь распуститься прекрасными цветами надежд той самой весной перемен, когда запоздалое счастье вновь постучит в двери, принося с собой новую историю любви.

У моего заварника ситечко продырявилось -
Чай я теперь каждодневно с чаинками пью.
По началу, признаться, мне это нравилось,
А теперь почему-то вгоняет в тоску…

Сплю я в зале теперь на огромном диване,
На подушках на двух, хоть хватает одной.
Засыпаю под утро, купаясь в рассветном тумане,
А на утро хожу с больной головой.

Полюбила со вторника черно-белое фото,
Там где я сама на себя почти не похожа.
Просто мне с понедельника так не хватает заботы
И твоей такой наглой и заспанной рожи…

Слышал, нынче порознь в моде опять?
И что скоро дадут наконец-то горячую воду.
Только в тазиках снова соседи все кипятят
И плевали они на твою пресловутую моду!

У меня вместо книжек нынче правила и права.
А твои адреса я опять без нужды потеряла.
Мне бы мысли собрать воедино в слова,
Обещаю, тогда я бы все рассказала!

Что-то нынче опять до утра не уснуть.
Но глядишь – ведь осталось не так уж и мало.
Может плюнуть на все и в тебе утонуть?

А чаинки на дно оседают устало…

А знаешь-ка что, мой милый, - не трать понапрасну силы.
И больше мне не звони.
Я стала старше на зиму. Да, и тебя почти позабыла.
И дела мне нет до весны.
Ты знаешь, я стала смелее. И больше нет на постели
Мокрых пятен смятенья
И вечной твоей пустоты.

Я стала, пожалуй, мудрее. И снова вечные трели
В садах поют соловьи.

Мальчик, пшел бы ты к чертовой матери!
Можешь и гордость, и сердце с собой прихватить.
Ох, как надоели ей все твои былые скатерти -
Ничто же нельзя на них с горя иль с дуру пролить!
А Лола уже не ребенок. Лола играет без правил -
Спорит о каждом нюансе с этой проклятой судьбой.
И ей глубоко наплевать на то, что сегодня ты занят!
Придет беспардонно и скажет – «На вечер ты мой!»
Будут, конечно, скандалы, споры и пререканья,
Будет посуда лететь. Нет, не на пол, мальчишка, в тебя!
Ты уж прости, но Лола не верит давно обещаньям
И сама она уж не знает, за что тебя любит день изо дня…
Лола, конечно, не дура. И про любовь тебе точно не скажет.
Так, отмахнется: «Мальчик, давай без вопросов? Катись!»
То, что внутри у нее, тебя, дорогой, не касается!
Так что манатки в руки и быстро давай уже. Брысь!
Лола захлопнет двери и сигарету с ментолом закурит.
Посидит, ухмыльнется: «Вот же ты, милочка, вляпалась!
Надо посуду опять покупать себе новую будет…
Как же ты, милая, любишь этого наглого мальчика!»

Я для Вас - случайная женщина.
Неродная, почти прохожая,
Может, странная, непохожая,
Ни на этих и ни на тех.
И с тоскою своей обвенчана,
Я иду, ощущая кожею,
Ваш неискренний и растерянный,
И совсем уж ненужный смех.(с)

А руки у меня неистово горькие. Лучше не вдыхайте Вы их аромат и не пробуйте на вкус своими горячими губами. Я рвала ими горький первый лук, ломала и складывала в корзину. Резала его на деревянной доске и утирала выступившие некстати слезы.
Мысли мои летучие кудрявым войлоком зацепились за вершины высоких берез, дабы мне их было не достать, а Вам не увидеть. Да, и сама я, как и положено каждой девушке, летаю где-то между этой грешной землей и далекими небесами.
Строки мои неровные не ложатся больше белыми парусниками на Ваши ладони, на Ваши простыни. Они потерялись где-то между верными «Нет» и «Да», как и Ваша любовь ко мне.
Сердце мое непослушное рвется белою птицею.
Я случаюсь в Вашей жизни словно бы просто так. Невзначай. По дурной привычке.
Прощаю Вам прошлые обиды и снова наивно верю всем Вашим глупым словам.
Но я когда-нибудь стану далекой. Нареку себя другим именем и обрежу косы, прежде манившие Вас. Я перекрою мир Ваших грез, переверну все с ног на голову и исчезну, как исчезают солнечные зайчики в непогожий летний день.
Я оставлю Вам, разве что, синь быстротечного времени и засушенные ландыши в белом конверте.

Тюльпанами пахла запоздалая в сердце весна.
Ливнями слезы прошли, намочив ее юную душу.
Ты же помнишь - она полевыми цветами цвела,
Но замерзла одна в эту знойную летнюю стужу.

Полюбила его за осеннего хмурого неба глаза,
За мечты что дарил, а она так охотно верила.
Может быть, только им она и жила
И в сказку «Вдвоем навсегда» неизменно верила.

Плыли недели, были минуты счастья, нежности и теплоты.
Все вокруг замирало в круговерти лютых ветров.
И хотелось на мир каждый раз до боли и до хрипоты
Закричать: «Ты поверь - существует в мире любовь!»

Но, увы, отгремели навеки в последнюю зиму
Все слова о любви, что он с пылом когда-то шептал.
Замело все пургой и осталось в пройденном «Было»
Все что важным до дрожи казалось тогда.

Только ты-то не верь, если кличут подруги «Несчастной»,
Что на каждом шагу ей частенько, увы, не везет…
Вон, гляди, по проспекту с улыбкою радостной
Она, так же как прежде, шагает упрямо вперед!

Она сказала Ему «нет».
Тихое и слабое «нет» шепотом мольбы и прощения.
Легкое, едва заметное движение губ и в миллионе тысяч звуков тишины оно стало для него раскатом грома. Оно остановило мир, оставив лишь удары разбитого сердца. Что-то оборвалось внутри, смешалось в один комок чувств и упало вниз.
Он просил повторить, надеясь, что просто не расслышал ее слова, надеясь, что она ошиблась. Просил сказать громче, сделав правильный выбор. Твердил, что больше не может так, что ему нужен выбор – ее выбор…
«Нет».
Она опустила глаза и отвела их в сторону. А он смотрел на нее такую красивую, единственную и желанную и не верил.
Она отступила назад. Затем приблизилась к нему, несмело провела рукой по его щеке. Он отпрянул. Стал холодным и чужим. «Прости» - сказала она и, развернувшись, пошла прочь, пытаясь не сломаться и до конца быть сильной в его глазах. Молилась, чтобы он не окликнул и не побежал вслед.
Как мог он понять в эту минуту, что она просто не может сказать ему заветное «да», разучившись доверять всем и каждому, боясь снова впустить кого-то в сердце и поверить в ту мечту, которую он подарит. Ее сердце не выдержало бы еще одного «Прости. Нам не по пути», еще одной измены и тупого молчания в ответ на все ее вопросы и метания. На все ее попытки вернуть все на прежнее место, в ответ на слова о том, что он стал важен для нее и необходим для того, чтобы каждый миг чувствовать себя нужной, важной и незаменимой. Она не выдержала бы воспоминаний и каждого звука, слова, цвета, запаха, прикосновения напоминавших о тех минутах, когда она была счастлива. Она не смогла бы сдержать слез, душивших изнутри одиночеством и непониманием. Она бы не пережила весну, пахнущую Им…
И поэтому она сказала «нет». И поэтому она ушла, не зная, что там, в тишине улиц, на исходе последнего дня весны он поймет, что другой ему не надо. И решит во что бы то ни стало доказать ей, что любовь - не сказка, оставшаяся на вытертых страницах ее любимых книг, а чудо, дарованное ей.

Вчера в девятом часу ко мне в гости зашла тетушка Боль.
С порога, одетая в ярко голубое платье, как всегда не по сезону, она обхватила мои руки своими теплыми ладонями и звонким голосом почти прокричала:

- Ба, Абрикосовая! А тебя и не узнать-то теперь! Ты посмотри, как повзрослела, похорошела! И глаза-то зелеными стали! А вот слезы такими же остались – все еще пахнут осенью. Вот по ним-то и признала я тебя!

Я не видела ее бездонные глаза уже долгие-долгие годы. Казалось бы, почти позабыла их мутный серо-зеленый цвет, но стоило только раз взглянуть в них снова и тут же понять, что она все та же тетушка Боль, что и раньше.

Она была стара, как Мир и часто засиживалась у него в гостях, гоняя по небу тучи или рассыпая росу на розы в саду. Она пекла замечательные яблочные пироги и заваривала бергамотовый чай по рецепту тетушки Времени.
Как-то раз я слышала, как она читала ему стихи из какой-то большой книги в красном потрепавшемся переплете. Он зачарованно смотрел куда-то вдаль и на его глазах наворачивались слезы. А она несмело вздыхала, закрывала книгу и тихонько сжимала ему руку. Мир накрывал ее руку своей и нежно улыбался.

И вот теперь она стоит передо мной, а я раздала все свои кружки соседям и съела последнее яблочное варенье.

- Тетушка… – На моих устах появилась улыбка, а руки немного задрожали. – Я сейчас. Вы проходите. А не то придется пить чай прямо с чайника.

Я отыскала пару старых кружек у себя в чулане, а, вернувшись в комнату, обнаружила ее, держащую в руках Его фотографию.

- Красивый. Твой?

- Нет, тетушка, не мой.

- А фотографии хранишь… Эх, Абрикосовая, мне ли тебя не знать. Любила?

- Не успела, тетушка. Не успела.

Воспоминания ворохом вскружил мне голову и горькие слезы посыпались на пол, скользя по щекам. Безмолвно и тихо.
Тетушка Боль подошла ко мне, взяла за плечи и сказала:

- Ты же сильная, Абрикосовая! Чего ревешь?! Знаю-знаю, что и тебе порой нужна передышка, вот я и зашла к тебе. Да, и фея ты, и нельзя тебе нюни распускать. Как ты потом собралась остальным помогать, когда сама уже почти сиять перестала?

Я молчала, потупив взгляд. Что я могла ответить ей?
То, что привязалась к чувству, которое раньше было незнакомо мне? Любопытство всегда было присуще моей натуре. То, что хотела быть по-настоящему счастливой? То, что хотела ночами напролет пропадать в его глазах, а прибегая далеко за полночь домой, вздыхать аромат его духов с ладошек? То, что так отчаянно привязалась тоненькой красной ленточкой к его запястьям и все не могла распутаться и улететь прочь?
И я молчала.

- Пойдем, милая, чай пить. Твоя тетушка Время опять нашла новый рецепт, говорит, подглядела во сне у какого-то очаровательного молодого мальчишки. Ей бы только по снам чужим разгуливать, да мечтать.

- Что же в том плохого, тетушка?

- Милая, это у нее в рукавах вечность засиделась, вот и не знает уже, что бы такое придумать, чтобы дни скоротать. А у нас с тобой дел много.

Мы зашли в мою маленькую кухню и включили бра. Не любит она яркий свет.
Тетушка тихонько начала колдовать над чайником и маленькими пакетиками из своего саквояжа. Она напевала какие-то песни себе под нос и немного пританцовывала им в такт. Она смеялась прямо в чайник и кидала в него листики трав.
Я же сидела и умиленно следила за ее движениями, прокручивая в памяти шаг за шагом все то, что не давало мне покоя вот уже который день. Внезапный толчок Судьбы совсем подкосил меня. Я абсолютно не знала что делать и как жить дальше. Занималась рутинной работой и отвлекала себя мелочами, которые, в конце концов, все же напоминали о Нем.
Я сама не заметила, как слезы падали на стол, рассыпаясь яркими фиалками.

И вот тетушка уже стояла со мной и с серьезными нотками в голосе сказала мне:

- Давай-ка мне все мое. Задолжала ты, Абрикосовая!

Она собрала все слезинки с моих ресниц, сняла кольца горечи с тонких пальцев и запястий, собрала мешочки отчаянья со всех дверных ручек моей квартиры и, сложив их в саквояж, снова уселась напротив меня.

- Эх, стара я стала. Самое главное-то и запамятовала!

Своей смелой рукой, она резким движением сжала мое сердце, да так сильно, что на миг мне стало нечем дышать, тишина сжала легкие, а все вокруг вдруг исчезло.
Но только на миг.
И вот она уже сидела и ярко улыбалась, протягивая мне чашку горячего чая и спрашивала про погоду, смеялась и рассказывала про Мир, когда он был еще совсем молодым.

На душе у меня стало легче. Но мне нужна была, пожалуй, Вечность, для полного счастья. Но не любит она мои полеты, ей у Времени спокойней.

Я сегодня тобою брошена.
И разбита своими мыслями.
Я весенней хандрой огорошена,
Продаюсь за бесценок
Письмами.

Никому уже больше не нужная
Я ломаю чувства иголками.
И тоскою своей простужена,
Разлетаюсь в ноги
Осколками.

Одинокою снова ставшая,
Я живу чужими улыбками.
Не твоя. Чужая. Пропавшая.
Захлебнусь я своими
Ошибками.

И теперь уже безразличная
Я бросаюсь продажными масками.
А была я когда-то столичною
Феей с яркими
Сказками.

О, боже! Я Вас любила,
Когда цвели декабрины
В моем опустевшем саду.

Я Вас берегла, как умела
И песни зачем-то Вам пела,
Когда-то весной по утру.

Я Вас целовала в запястья
И задыхалась от счастья.
И к Вам прилетала в пургу.

Но время так быстро промчалось.
И вот… ничего не осталось…
И к Вам я уже не спешу.

Любимым назвать не успела.
Счастливою стать не сумела,
Вмешавшись в Вашу судьбу.

/16.04/



p.s. Моему музу

Никто из нас не победил — ничья.
Прошу, хотя бы лихом поминайте.
Принцесса А.
...Итак, мечты, прощайте,
И здравствуйте, дороги бытия.(с)

Вчера я разговаривала с Ветром и с миром внутри себя, сидела на самом краю неба и плела венки из звезд и ромашек.
Вчера, да именно вчера было воскресение тринадцатого апреля. И на улице стояла весна.
А мы пели во весь голос разные песни и смеялись, гладили туманных щенков и гадали на «Да» и «Нет».
Ветер говорил мне, что теперь я пахну пряностями и абрикосами. А по вечерам мужским духами, которые безнадежно запутываются бантиками в моих волосах и на моей шее. Он шептал о том, что я стала чуточку старше, мудрее и счастливее. Временами мое сердечко бьется чаще, а на ресницах разгуливает счастливое солнце. Он сказал, что нет больше охладевшей меня, теперь на ее месте весенняя абрикосовая фея, которая читает стихи на всю вселенную и разводит фиалки на белом подоконнике.
Я же твердила, что живу теперь не Им… а совсем другим человеком. Новым. Незнакомым. Чужим.
Но тем, кому нужна я… Я твердила, что боюсь, а сама мчалась по встречной полосе, путая движение и педали.
Ветер заплетал мне косы и просил улыбаться еще и еще.
Смеялся о том, что Счастье оно всегда так и приходит – внезапно, когда совсем не ждешь и когда у тебя закончилось все яблочное варенье, а чашки розданы соседям. Когда Твой_мальчик давно уже не_твой, а ты все еще хранишь его слова в музыкальной шкатулке под кроватью.
А еще он обещал бросить курить. Не положено ему. Лучше уж бон-пари в маленькой коробочке, которую я подарила ему в день, когда перестала ждать.
Он проводил меня до уличного фонаря и улетел… с ярким венком на голове, сплетенным мною.

А ночью, пробравшись незамеченной домой я выпустила все Его слова на волю. В открытую форточку.