«Tico-tico» — всемирно известная песня, появившаяся в 1917 году. Автор — бразильский композитор Зекинья де Абреу. Эта мелодия в стиле шоро, которая изначально называлась «Tico-Tico no Farelo», была записана впервые Orquestra Colbaz в 1931 году, а затем именовалась «Tico-Tico no Fubá», в исполнении Ademilde Fonseca в 1942 году.

Это название и стало «классическим» для этой мелодии. В переводе с португальского, «tico-tico» означает «маленькая желтогрудая птица», вид воробья с рыжим воротником, который водится в Центральной и Южной Америке. А «fubá» переводится как «кукурузная мука». То есть название мелодии можно перевести как «воробей в кукурузной муке». Согласно первоначальному названию, ему было не менее хорошо в отрубях.

 

 

Спустя 7 лет после смерти Зекинья де Абреу, в 1942 году Уолт Дисней выпустил мультфильм «Привет, друзья» («Saludos amigos»), в котором противно крякающий Дональд Дак исполнил уже песню «Tico-tico». Оригинальный текст к музыке написал Алоизио де Оливейра. А в 1947 году знаменитая бразильская певица и актриса Кармен Миранда исполнила эту песню в фильме «Копакабана» («Copacabana»), после чего и началось триумфальное шествие «Тико-тико» по белому свету.

Кстати, существует забавный перевод текста песни, сделанный Алексеем Гомазковым. Как пишет сам Алексей, перевод достаточно вольный, однако суть песни передает прекрасно, а, главное, он отлично ложится на мелодию и «привязывается» моментально!

 

А Тико Тико здесь, а Тико Тико тут —
Он прилетает и клюёт мою муку.
А червяки в саду
При этом на виду,
И сколько хочешь всяких мошек на лугу.
Но Тико Тико тут, но Тико Тико здесь —
Он очень любит кукурузную муку.
Он скоро может весь
Мой урожай доесть,
И ничего я с ним поделать не могу.

О, прогоните из амбара эту птицу,
Что каждый день ко мне летает угоститься!
Как быть, из пушки ли стрелять,
Или ловушки расставлять,
Или кормушки пьяной вишней наполнять?
Зову я кошку и прошу её, как друга:
Придумай что-нибудь — заел меня ворюга!
Меня он режет без ножа,
Увы, прощай, мой урожай,
Боюсь, оставит он меня без фуража!

 

А слышали ли вы когда-нибудь Tico-Tico в исполнении Берлинского симфонического оркестра? Прекрасное исполнение!

 

 

Гитарный квартет «Фортиссимо» в 2005 году исполнил эту песенку по-своему и несколько экстравагантно.

 

 

Историю создания стихотворения, датированного 1829 г., связывают с двумя дамами, состоявшими в родстве и носившими одинаковое имя — Анна.

Генеральша Керн оставила воспоминания, в которых «Приметы» представлены, как экспромт, появившийся у Пушкина по дороге в имение, где она гостила.

Это же творение поэт записал в альбом Олениной, взгляд которой напоминал ему «ангела Рафаэля».

 

Анна Оленина

 

Я ехал к вам: живые сны

За мной вились толпой игривой,

И месяц с правой стороны

Сопровождал мой бег ретивый.

 

Я ехал прочь: иные сны...

Душе влюбленной грустно было,

И месяц с левой стороны

Сопровождал меня уныло.

 

Мечтанью вечному в тиши

Так предаемся мы, поэты;

Так суеверные приметы

Согласны с чувствами души.​

 

А.С. Пушкин, «Приметы», 1829

 

 

Стихотворение отличается стройной композицией и особой напевностью, поэтому поэтический текст известен в форме романса. Положенный на музыку композитором И.Шварцем, он звучит в фильме режиссёра С.Соловьева «Станционный смотритель» и входит в репертуар современных исполнителей, привносящих оригинальные оттенки смысла в пушкинские строки.

 

 

По сюжету повести Дуня — дочка станционного смотрителя Самсона Вырина — сбежала в Петербург с проезжим офицером. Вырин от горя и одиночества начал пить, а само произведение закончилось печальной сценой: полная раскаяния дочь безутешно плачет на могиле отца.

 

 

 

 

Хэмингуэй придумал этот рассказ, поспорив с коллегой, который заявил, что сочинить настоящее литературное произведение – рассказ, да еще и с завязкой, кульминацией и развязкой, и чтоб из десяти слов состоял – ну, просто невозможно. Хэмингуэй выиграл. Недолго думая, он написал всего шесть слов:

«Продаются детские ботиночки. Даже не надевали».

 

 

А я – я из времени семидесятых.
Наивных, развенчанных, в вечность не взятых.
С цитатами съездов, с «Берёзкой» и с БАМом,
Со складами по опозоренным храмам,

С борьбою за мир, со столовским компотом,
С Генсеком, кочующим по анекдотам,
Со Штирлицем, с очередями за пивом,
С народом, сплочённо-немым и счастливым.

А я – я из времени семидесятых.
С Эйнштейнами на инженерских зарплатах,
С «Ироньей судьбы», с «Белым Бимом», с Таганкой,
С Арбатом, не ставшим туристской приманкой,

С Тверской, не пестрящей валютной натурой,
С великой несдавшейся литературой.
Да, я из того, из «совкового» теста.
И нет мне в сегодняшнем времени места.

И пусть не тупей, не слабей, чем другие,
Оно не простит мне моей ностальгии,
Оно не простит моего ретроградства,
Соплей романтических нищего братства.

Оно не простит. И не надо прощенья.
Мне в столб соляной на грозит превращенье.
Пока ярок свет над помостом фанерным,
Пока мне «Надежду» поёт Анна Герман.

 

Лев Болдов

 

 

О чём она думает?

Итак, рисунок карандашом 1981 года. Грустная и задумчивая, модная, даже стильная женщина, чем-то напоминающая героиню «Зимней вишни». Едет в метро. После полуночи. О чём она думает?

 

Кузьмов Леонид Григорьевич.

«В вагоне. Из серии «Метро после полуночи». 1981 год.

 

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

 

Поучительная история о том, как важно ставить собственные цели и не отвлекаться на чужие.

Кошка заходит в кафе, заказывает кофе и пирожное. Официант стоит с открытым ртом. Кошка:
— Что?
— Эээ... вы кошка!
— Да.
— Вы разговариваете!
— Какая новость. Вы принесете мой заказ или нет?
— Ооо, простите, пожалуйста, конечно, принесу. Я просто никогда раньше не видел...
— А я тут раньше и не бывала. Я ищу работу, была на собеседовании, решила вот выпить кофе.
Официант возвращается с заказом, видит кошку, строчащую что-то на клавиатуре ноутбука.
— Ваш кофе. Эээ... я тут подумал... Вы ведь ищете работу, да? Просто мой дядя — директор цирка, и он с удовольствием взял бы вас на отличную зарплату!
— Цирк? — говорит кошка. — Это где арена, купол, оркестр?
— Да!
— Клоуны, акробаты, слоны?
— Да!
— Сахарная вата, попкорн, леденцы на палочке?
— Да-да-да!
— Звучит заманчиво! А зачем им программист?

 

 

 

Был интересный случай. К палатке одного антиквара подходит дама, долго смотрит картины и останавливается на одной с надписью: «И. Репин»; на ней ярлык: десять рублей.

— Вот вам десять рублей. Я беру картину. Но если она не настоящая, то принесу обратно. Я буду у знакомых, где сегодня Репин обедает, и покажу ему.

Приносит дама к знакомым картину и показывает ее И. Е. Репину. Тот хохочет. Просит перо и чернила и подписывает внизу картины: «Это не Репин. И. Репин».

Картина эта опять попала на Сухаревку и была продана благодаря репинскому автографу за сто рублей.

 

(Фрагмент из книги Владимира Гиляровского «Москва и москвичи», 1926)

 

 

Порой кажется, что гениальный Чехов написал это только вчера, а не менее гениальный Михалков выразил это на языке кино лишь сегодня...

 

«Господи! Милостивый Господи!

Как немного нужно для счастья! Сидеть уютно и тепло в вагоне, пить чай у лампы и беседовать о хорошем со случайным попутчиком. И уезжать навсегда, насовсем, чтобы не тянулась следом бессмысленная череда лет и поступков.
Ох, Господи... Теперь я знаю, наверное, достаточно один раз предать, один раз солгать тому, во что верил, и что любил, и уже не выбраться из цепи предательств, лжи. Милостивый Господи, спаси меня и помилуй, укрепи меня и направь!»

 

«Неоконченная пьеса для механического пианино»

 

 

…Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда,

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда…

 

Анна Ахматова

 

* * *          * * *          * * *

 

Ах, наверное, Анна Андревна,

Вы вовсе не правы.

Не из сора родятся стихи,

А из горькой отравы,

 

А из горькой и жгучей,

Которая корчит и травит.

И погубит. И только травинку

Для строчки оставит.

 

Давид Самойлов

 

 

Бурной, шквальной натуре Цветаевой было всегда тесно в рамках мирного семейного счастья. Огонь, бушевавший в её груди, требовал всё новой пищи. Роковая «незнакомка с челом Бетховена» – как она называла в стихах Софию Парнок, нанесла сокрушительный удар по их «семейной лодке» с Сергеем Эфроном. Но этот удар был не первым. Ещё до появления Парнок в жизни Марины — в первый год их семейной жизни — она полюбила брата Сергея — Петра Эфрона, внешне напоминающего мужа и в то же время так непохожего на него.

 

 

Тонкие черты лица, большие глаза, производившие впечатление полузакрытых, высокий лоб, впалые щёки и чрезмерная худоба придавали его внешности романтическую завершённость. Цветаева впервые встретилась с ним летом 1913 года, когда ненадолго приехала по делам из Крыма в Москву. Цветаева была очарована:

 

И было сразу обаянье.

Склонился, королевски-прост. 

И было страшное сиянье

Двух темных звезд.

 

И их, огромные, прищуря,

Вы не узнали, нежный лик,

Какая здесь играла буря

Еще за миг.

 

Я героически боролась. –

Мы с Вами даже ели суп! –

Я помню заглушенный голос

И очерк губ.

 

И волосы, пушистей меха,

И – самое родное в Вас! –

Прелестные морщинки смеха

У длинных глаз.

 

Я помню — Вы уже забыли! —

Вы — там сидели, я — вот тут.

Каких мне стоило усилий,

Каких минут —

Сидеть, пуская кольца дыма,

И полный соблюдать покой...

Мне было прямо нестерпимо

Сидеть такой!

Вы эту помните беседу

Про климат и про букву ять?

Такому странному обеду

Уж не бывать.

Вполоборота, в полумраке

Смеюсь, сама не ожидав:

«Глаза породистой собаки...

Прощайте, граф!»

 

17 июня 1914.

 

 

Цветаева посвятит Петру Эфрону 10 стихотворений. Она мифологизирует его образ, превратив в романтического героя. Но в жизни всё оказалось иначе. Приехав в Москву в 1914 году, Марина увидела Петра тяжело больным, умирающим от чахотки. Он лежал в лечебнице, сёстры дежурили около него. Дни его были сочтены. И в душе Марины вспыхнули горячее сострадание и жалость, желание уберечь, защитить. Из письма от 10 июля 1914 года:

«Я ушла в 7 часов вечера, а сейчас 11 утра, — и всё думаю о Вас, всё повторяю Ваше нежное имя. (Пусть «Пётр» — камень, для меня Вы — Петенька!) Откуда эта нежность — не знаю, но знаю, куда — в вечность! Слушайте, моя любовь легка. Вам не будет ни больно, ни скучно. Я вся целиком во всём, что люблю. Люблю одной любовью — всей собой — и берёзку, и вечер, и музыку, и Серёжу, и Вас. Я любовь узнаю по безысходной грусти, по захлёбывающемуся «ах!» Вы — первый, кого я поцеловала после Серёжи. Бывали трогательные минуты дружбы, сочувствия, отъезда, когда поцелуй казался необходимым. Но что-то говорило: «Нет!» Вас я поцеловала, потому что не могла иначе. Всё говорило: «Да!»

 

 

Но назревавшая драма скоро разрешилась: 28 июля 1914 года Пётр Эфрон скончался.

 

Осыпались листья над Вашей могилой,

И пахнет зимой.

Послушайте, мертвый, послушайте, милый:

Вы всё-таки мой.

 

Смеётесь! В блаженной крылатке дорожной!

Луна высока.

Мой – так несомненно и так непреложно,

Как эта рука.

 

Опять с узелком подойду утром рано

К больничным дверям.

Вы просто уехали в жаркие страны,

К великим морям.

 

Я Вас целовала! Я Вам колдовала!

Смеюсь над загробною тьмой!

Я смерти не верю! Я жду Вас с вокзала –

Домой.

 

Пусть листья осыпались, смыты и стерты

На траурных лентах слова.

И, если для целого мира Вы мертвый,

Я тоже мертва.

 

Я вижу, я чувствую, чую Вас всюду! –

Что ленты от Ваших венков! –

Я Вас не забыла и Вас не забуду

Во веки веков!

 

Таких обещаний я знаю бесцельность,

Я знаю тщету.

Письмо в бесконечность. Письмо в беспредельность.

Письмо в пустоту.

 

4 октября 1914 года

 

 

Марина не могла смириться с этой смертью. Она продолжала писать ему стихи на тот свет.

 

 

"Осень, прозрачное утро" - знаменитое танго в исполнении Вадима Козина, шедевр его вокальной лирики. Фантастически популярное, причем в то время, когда романсы официально были признаны контрреволюционным жанром, ноты с ними уничтожались, а исполнителей травили в прессе.

А вот на войне во время концертов фронтовых актерских бригад солдаты требовали именно нежные, щемящие романсы, а не задорные советские песни.

 

Осень, прозрачное утро,

Небо как будто в тумане,

Даль из тонов перламутра,

Солнце холодное, дальнее.

 

Где наша первая встреча,

Яркая, острая, тайная,

Тот летний памятный вечер,

Милая, словно случайная?

 

Не уходи, тебя я умоляю,

Слова любви сто крат я повторю.

Пусть осень у дверей, я это твердо знаю,

Но все ж "не уходи" тебе я говорю.

 

Наш уголок нам никогда не тесен.

Когда ты в нем, то в нем цветет весна,

Не уходи, еше не спето столько песен,

Еще звенит в гитаре каждая струна.

 

Музыка В. Козина, слова Е. Белогорской и В. Козина.

 

 

 

Но вернемся к "Осени". Музыку для нее Козин написал сам, а вот стихи принадлежали Елизавете Белогорской - певице и поэтессе. Они с Козиным работали в одном гастрольно-концертном объединении и часто выступали вместе. Елизавета сама принесла стихи Вадиму и через несколько дней родилась невероятной красоты мелодия, которую Козин записал на пластинку с ансамблем под управлением Хаскина.

 

 

Перед войной и во время войны патефонные пластинки сдавали на переплавку, как сырье для оборонной промышленности, но на особо ценных экземплярах ставился специальный штамп, означавший неприкосновенность: "Обменный фонд. Продаже не подлежит".

Обменный фонд – это значит, ты сдаешь пять битых пластинок, чтобы купить Козина. Втридорога. Многие, покупая пластинки, разбивали их тут же, у прилавка – целые в обмен не принимали.

 

 

А судьба Елизаветы Белогорской сложилась трагически. В начале войны она с певицей Тамарой Церетели пробиралась на юг, но почему-то задержалась в Пятигорске, и когда немцы оккупировали город, Елизавета Борисовна покончила с собой…

 

 

 

Идет репетиция в театре на Малой Бронной.

Репетируют Пушкина. Артист на сцене, режиссер Богомолов в зале.

Вдруг режиссер вскакивает и, размахивая руками, бежит к сцене с криками обращаясь к артисту:

– Нельзя так! Нельзя! Разве можно так говорить! Вы совсем не знаете Пушкина! Надо говорить "Я – дрочистый изумруд", а не "Ядра – чистый изумруд"!

 

 

https://sadalskij.livejournal.com/

 

…Клянусь вам, что жизнь страшно коротка. Теперь, в вашем возрасте, вы и представить себе не можете, до чего она мгновенна. Вы не бойтесь, я не скажу пошлой фразы резервного поручика: «А потому надо пользоваться ею вовсю», или: «А потому надо брать от нее все, что можно»… О, нет, человеку надлежит быть целомудренным в любви, верным в дружбе, милостивым к больному и падшему, ласковым к зверям.

Но если сердце вдруг неудержимо потянет вас за собою, не противьтесь его чудесной власти, не верьте ни советам дряхлого опыта, ни расчетам, ни принятым обычаям: верьте сердцу и идите за ним. Тело обманет, сердце – никогда.

Александр Куприн. «В трамвае», 1912 год

 

 

Внутри меня осенняя пора.

Внутри меня прозрачно прохладно,

и мне печально и, но не безотрадно,

и полон я смиренья и добра.

 

А если я бушую иногда,

то это я бушую, облетая,

и мысль приходит, грустная, простая,

что бушевать - не главная нужда.

 

А главная нужда - чтоб удалось

себя и мир борьбы и потрясений

увидеть в обнаженности осенней,

когда и ты, и мир видны насквозь.

 

Прозренья - это дети тишины.

Не страшно, если шумно не бушуем.

Спокойно сбросить все, что было шумом,

во имя новых листьев мы должны.

 

Случилось что-то, видимо, со мной,

и лишь на тишину я полагаюсь,

где листья, друг на друга налагаясь,

неслышимо становятся землей.

 

И видишь все, как с некой высоты,

когда сумеешь к сроку листья сбросить,

когда бесстрастно внутренняя осень

кладет на лоб воздушные персты.

 

Евгений Евтушенко, "Осень", 1965

 

 

В молодости женщина красится, чтобы выглядеть старше, в возрасте, чтобы младше. И очень незаметно проходит период, когда она красится ни для того, ни для другого.

 

 

https://sadalskij.livejournal.com/

 

Журавли очень веселые и задорные существа. Вид их в радует глаз. Забавные. Славные. У них такие красивы брачные танцы... Они так мило возятся с детенышами.
И только по-русски, первая ассоциация на «журавли» – это то, что они печально пролетают. Причем чаще всего пролетают над «золотой» (то есть уже осенней, увядшей) рощей.

С чего это началось?

В ХХ веке первым ряд журавль-роща-печаль дал 19-летний Набоков:

 

Шумела роща золотая,

ей море вторило вдали,

и всхлипывали, пролетая,

кочующие журавли,

 

и в небе томном исчезали,

все тише, все нежней звеня.

Мне два последних рассказали,

что вспоминаешь ты меня...

 

Владимир Набоков, 1918

 

 

Ничего не напоминает? Конечно же, куда более известное, написанное шестью годами позже, стихотворение Есенина:

 

Отговорила роща золотая
Березовым, веселым языком,
И журавли, печально пролетая,
Уж не жалеют больше ни о ком.

 

Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник —
Пройдет, зайдет и вновь покинет дом.
О всех ушедших грезит конопляник
С широким месяцем над голубым прудом.

 

Стою один среди равнины голой,
А журавлей относит ветром в даль,
Я полон дум о юности веселой,
Но ничего в прошедшем мне не жаль.

 

Не жаль мне лет, растраченных напрасно,
Не жаль души сиреневую цветь.
В саду горит костер рябины красной,
Но никого не может он согреть.

 

Не обгорят рябиновые кисти,
От желтизны не пропадет трава,
Как дерево роняет тихо листья,
Так я роняю грустные слова.

 

И если время, ветром разметая,
Сгребет их все в один ненужный ком…
Скажите так… что роща золотая
Отговорила милым языком.

 

Сергей Есенин,  1924

 

 

О простом совпадении речь здесь не может идти. Это явное заимствование и перекличка, с некоторым оспариванием. По свидетельству А.А. Есениной, стихотворение это написано во второй половине августа 1924 г. во время приезда в Константиново:

– В этот свой приезд Сергей спал в амбаре. Ему снова нужно было работать, а в риге нельзя было курить, опасно зажигать лампу. Работал Сергей очень много. Я помню, как часами, почти не разгибаясь, сидел он за столом у раскрытого окна нашей маленькой хибарки. Условия для работы были очень плохие... И несмотря на трудности, он упорно работал над «Поэмой о 36». Здесь же им было написано стихотворение «Отговорила роща золотая...».

Писавший в амбаре и притворявшийся лаптем Есенин – поэт с огромным количеством внутренних цитат, ременисценций и перекличек.

Сборник стихов Набокова «Горний путь», посвященный памяти погибшего 28 марта 1922 года отца, Есенин читал скорее всего в Берлине, куда приехал с Айседорой Дункан в начале свадебного заграничного путешествия. Короче, после Есенина ассоциация «журавли-роща золотая-печально пролетая» утвердилась.

Так жалобно-стенящие журавли влетели в русскую поэзию, ассоциируясь с осенью, угасанием и, в конечно счёте, со смертью и памятью. Да так в ней и остались...

 

Губарев Виталий Петрович. "Журавлиный полёт".

 

10 ноября 1894 года родился поэт Серебряного века Георгий Иванов.

 

Уже сухого снега хлопья

Швыряет ветер с высоты,

И поздней осени холопья,

Мятутся ржавые листы.

 

Тоски смертельную заразу

Струит поблекшая заря.

Как все переменилось сразу

Железной волей ноября.

 

Лишь дряхлой мраморной богини

Уста по-прежнему горды,

Хотя давно в ее кувшине

Не слышно пения воды.

 

Да там, где на террасе гвозди

Хранят обрывки полотна —

Свои исклеванные гроздья

Еще качает бузина.

 

 

 

Станислав Жуковский. Брошенная терраса. 1911.

 

Однажды я спросила у одного мудрого человека:

— Почему наши близкие в старости становятся такими невыносимыми? Ведь именно они умеют делать нам больнее всего, они знают все наши болевые точки и бьют по ним прицельно. Иногда с особой точностью и ещё наблюдают с удовольствием, как нас корёжит.

И вот этот мудрый человек мне сказал:

— Знаешь, два раза в жизни человека наступает переходный возраст и человек становится невыносим для близких. Видимо для того, чтобы облегчить расставание и уход.

В юности подростки становятся невыносимы перед тем, как уйти и начать самостоятельную жизнь. Они так доводят своих родителей, что те уже рады тому, что они уйдут и начнут жить отдельно. Все тонкие связи рвутся и с ребёнком уже не больно расставаться. Нежность истончается.

То же самое происходит в старости. Так природа готовит нас к последнему прощанию. Чем невыносимей родной человек в последние годы жизни, тем легче прощание, потому что тоже рвутся все тонкие связи ещё при жизни, остаётся только долг, а нежность истончается.

Хуже тем, кто и в первом, и во втором случае сохраняет нежность отношений.

Иногда эта нежность ломает жизни.

 

 

Юрию Визбору

 

Попса дробит шрапнелью наши души,

Ее за это не привлечь к суду.

Часть поколенья выросла на чуши,

И новое рождается в бреду…

 

О, Солнышко лесное, чудо-песня!

Как мы в неволе пели, чудаки!

Пришла свобода, стали интересней

Писклявые уродцы-пошляки…

 

Слова — ничто, есть вопли вырожденья.

Тот знаменит, кто больше нездоров.

Кто выйдет петь без всякого стесненья,

Без совести, без страха, без штанов.

 

Где песня, чтобы спеть ее хотелось?

Слова — где, чтоб вовеки не забыть?

Ну, что горланить про кусочек тела,

Который с кем-то очень хочет жить?

 

С телеэкрана, как из ресторана,

Для пущей важности прибавив хрипотцы

Они пудами сыплют соль на раны,

Как на капусту или огурцы.

 

В халатике бесполая фигура

Запела, оголившись без причин…

Противно это.

Спой нам, Юра,

О женской теплоте и мужестве мужчин.

 

Валентин Гафт

 

 

Когда я уйду,

Я оставлю мой голос

На чёрном кружке.

Заведи патефон,

И вот

Под иголочкой,

Тонкой, как волос,

От гибкой пластинки

Отделится он.

 

Немножко глухой

И немножко картавый,

Мой голос

Тебе прочитает стихи,

Окликнет по имени,

Спросит: «Устала?»

Наскажет

Немало смешной чепухи.

 

И сколько бы ни было

Злого,

Дурного,

Печалей,

Обид, —

Ты забудешь о них.

Тебе померещится,

Будто бы снова

Мы ходим в кино,

Разбиваем цветник.

 

Лицо твоё

Тронет волненья румянец,

Забывшись,

Ты тихо шепнёшь:

«Покажись!..»

Пластинка хрипнет

И окончит свой танец,

Короткий,

Такой же недолгий,

Как жизнь.

 

Дмитрий Кедрин, «Пластинка», 1939.

 

 

Авторство этого стихотворения приписывают столь многим поэтам, известным и не очень, что точно сказать, кто его написал, пожалуй, невозможно…

 

На что мы тратим жизнь! На мелочные ссоры,
На глупые слова, пустые разговоры,
На суету обид, на злобу — вновь и вновь.
На что мы тратим жизнь...
А надо б на любовь.

 

Сжигаем жизнь дотла всё на пустое что-то —
На нудные дела, ненужные заботы...
В угоду обществу придумываем маски...
На что мы тратим жизнь!
А надо бы на ласки.

 

Мы распыляем жизнь на сумрачную скуку,
На «имидж» и «престиж»,ненужную науку,
На ложь и хвастовство, на дармовую службу.
На что мы тратим жизнь?...
А нужно бы на дружбу.

 

Куда-то всё спешим, чего-то добываем.
Чего-то ищем всё — а более теряем;
Всё копим: золото, тряпьё и серебро...
На что мы тратим жизнь!
А надо б на добро.

 

Волнуемся, кричим, по пустякам страдаем;
С серьёзностью смешной вещички выбираем.
Но сколько ни гадай — всё выберешь не ту.
На что мы тратим жизнь...
А надо б на мечту.

 

Боимся радости, боимся верить в сказки,
Боимся и мечты, и нежности, и ласки;
Боимся полюбить, чтоб после не тужить...
На что мы тратим жизнь?!
А надо просто жить!

 

 

9 ноября 1818 года родился Иван Сергеевич Тургенев, великий русский писатель и поэт.

 

Когда давно забытое названье
Расшевелит во мне, внезапно, вновь,
Уже давно затихшее страданье,
Давным-давно погибшую любовь,-

Мне стыдно, что так медленно живу я,
Что этот хлам хранит душа моя,
Что ни слезы, ни даже поцелуя -
Что ничего не забываю я.

Мне стыдно, да; а там мне грустно станет,
И неужель подумать я могу,
Что жизнь меня теперь уж не обманет,
Что до конца я сердце сберегу?

Что вправе я отринуть горделиво
Все прежние, все детские мечты,
Все, что в душе цветет так боязливо,
Как первые, весенние цветы?

И грустно мне, что то воспоминанье
Я был готов презреть и осмеять...
Я повторю знакомое названье -
В былое весь я погружен опять.

 

1843

 

 

К***

 

Через поля к холмам тенистым
Промчался ливень… Небо вдруг
Светлеет… Блеском водянистым
Блестит зеленый, ровный луг.

Гроза прошла… Как небо ясно!
Как воздух звучен и душист!
Как отдыхает сладострастно
На каждой ветке каждый лист!

Оглашено вечерним звоном
Раздолье мирное полей…
Пойдем гулять в лесу зеленом,
Пойдем, сестра души моей.

Пойдем, о ты, мой друг единый,
Любовь последняя моя,
Пойдем излучистой долиной
В немые, светлые поля.

И там, где жатва золотая
Легла волнистой полосой,
Когда заря взойдет, пылая,
Над успокоенной землей,-

Позволь сидеть мне молчаливо
У ног возлюбленных твоих…
Позволь руке твоей стыдливо
Коснуться робких губ моих…

 

1844

 

 

...Когда меня не будет, когда всё, что было мною, рассыплется прахом, — о ты, мой единственный друг, о ты, которую я любил так глубоко и так нежно, ты, которая, наверно, переживешь меня, — не ходи на мою могилу... Тебе там делать нечего.

Не забывай меня... но и не вспоминай обо мне среди ежедневных забот, удовольствий и нужд... Я не хочу мешать твоей жизни, не хочу затруднять ее спокойное течение.

Но в часы уединения, когда найдет на тебя та застенчивая и беспричинная грусть, столь знакомая добрым сердцам, возьми одну из наших любимых книг и отыщи в ней те страницы, те строки, те слова, от которых, бывало, — помнишь? — у нас обоих разом выступали сладкие и безмолвные слезы.

Прочти, закрой глаза и протяни мне руку... Отсутствующему другу протяни руку твою.

Я не буду в состоянии пожать ее моей рукой — она будет лежать неподвижно под землею... но мне теперь отрадно думать, что, быть может, ты на твоей руке почувствуешь легкое прикосновение.

И образ мой предстанет тебе — и из-под закрытых век твоих глаз польются слезы, подобные тем слезам, которые мы, умиленные Красотою, проливали некогда с тобою вдвоем, о ты, мой единственный друг, о ты, которую я любил так глубоко и так нежно!

декабрь, 1878​

 

 

Утро туманное, утро седое,
Нивы печальные, снегом покрытые,
Нехотя вспомнишь и время былое,
Вспомнишь и лица, давно позабытые.

Вспомнишь обильные страстные речи,
Взгляды, так жадно, так робко ловимые,
Первые встречи, последние встречи,
Тихого голоса звуки любимые.

Вспомнишь разлуку с улыбкою странной,
Многое вспомнишь родное далекое,
Слушая ропот колес непрестанный,
Глядя задумчиво в небо широкое.

 

ноябрь 1843

 

 

 

 

 

Дудук разорвал

Душу мою на куски.

Уже не собрать...

 

 

 

 

Когда на судьбу вы в обиде
и сделать нельзя ничего,
билет лотерейный купите
за тридцать копеек всего.

 

Надеждой отчаянье скрасьте,
запомните номер его.
Вы можете выиграть счастье
за тридцать копеек всего.

 

А если опять не попали
в счастливцы - ну, что же с того?
Ведь вы свой билет покупали
за тридцать копеек всего.

 

У вас за стеною метели,
у вас за окном - ничего.
А что ж вы, а что ж вы хотели
за тридцать копеек всего?..

 

 

 

Мария Петровых…

Её стихи идут из глубины сердца, они возникали из глубоко духовного восприятия людских судеб. Чуткости, с какой Петровых воспринимала природу, противостояла решительность, с которой поэтесса отвергала несправедливость, жестокость и закрепощённость окружающих её людей.

 

Не взыщи, мои признанья грубы,

Ведь они под стать моей судьбе.

У меня пересыхают губы

От одной лишь мысли о тебе.

 

Воздаю тебе посильной данью -

Жизнью, воплощённою в мольбе,

У меня заходится дыханье

От одной лишь мысли о тебе.

 

Не беда, что сад мой смяли грозы,

Что живу - сама с собой в борьбе,

Но глаза мне застилают слёзы

От одной лишь мысли о тебе.

 

1941

 

 

 

 

Стихи Марии Петровых высоко ценили Борис Пастернак, Арсений Тарковский и Анна Ахматова, которая назвала её стихотворение «Назначь мне свиданье на этом свете» «шедевром лирики». Была в дружеских отношениях с А. Штейнбергом, С. Липкиным, А. Ахматовой, О. Мандельштамом (посвятившим ей стихотворение «Мастерица виноватых взоров»).

 

 

 

 

— Но в сердце твоем я была ведь? — Была:

Блаженный избыток, бесценный излишек...

— И ты меня вытоптал, вытравил, выжег?...

— Дотла, дорогая, дотла.

 

— Неправда. Нельзя истребить без следа.

Неясною тенью, но я же с тобою.

Сквозь горе любое и счастье любое

Невольно с тобою — всегда.

 

1943

 

 

И лишь однажды она не смогла совладать с собой, со своими принципами. Это было новое, захватившее её чувство. Любовь к человеку женатому, известному, талантливому. Это был Александр Фадеев. Последняя любовь Марии, любовь счастливая, тайная, мучительная, запретная, трагически оборвавшаяся с его смертью. Из воспоминаний Михаила Ардова: «В те годы мне приходилось регулярно общаться с Марией Сергеевной, и я могу засвидетельствовать, что именно доброта и ум были ее самыми характерными качествами. Так и вижу ее — невысокую, худую (хочется сказать — субтильную), с вечно дымящейся папиросой в откинутой правой руке… Мы, двадцатилетние, смотрели на нее с некоторым изумлением. Нам было известно, что она отвергла любовные домогательства Мандельштама и что у нее был роман с Александром Фадеевым — именно ему Петровых посвятила свои стихи «Назначь мне свиданье…»

 

 

Назначь мне свиданье на этом свете.

Назначь мне свиданье в двадцатом столетье.

Мне трудно дышать без твоей любви.

Вспомни меня, оглянись, позови!

 

Назначь мне свиданье в том городе южном,

Где ветры гоняли по взгорьям окружным,

Где море пленяло волной семицветной,

Где сердце не знало любви безответной.

 

Ты вспомни о первом свидании тайном,

Когда мы бродили вдвоем по окраинам,

Меж домиков тесных, по улочкам узким,

Где нам отвечали с акцентом нерусским.

 

Пейзажи и впрямь были бедны и жалки,

Но вспомни, что даже на мусорной свалке

Жестянки и склянки сверканьем алмазным,

Казалось, мечтали о чем-то прекрасном.

 

Тропинка все выше кружила над бездной...

Ты помнишь ли тот поцелуй поднебесный?..

Числа я не знаю, но с этого дня

Ты светом и воздухом стал для меня.

 

Пусть годы умчатся в круженье обратном,

И встретимся мы в переулке Гранатном...

Назначь мне свиданье у нас на земле,

В твоем потаенном сердечном тепле.

 

Друг другу навстречу по-прежнему выйдем,

Пока еще слышим, пока еще видим,

Пока еще дышим, и я сквозь рыданья

Тебя заклинаю: назначь мне свиданье!

 

Назначь мне свиданье, хотя б на мгновенье,

На площади людной, под бурей осенней,

Мне трудно дышать, я молю о спасенье...

Хотя бы в последний мой смертный час

Назначь мне свиданье у синих глаз.

 

1953

 

Оно поразило и Ахматову, и Лидию Чуковскую, и Маршака — всех, кто его слышал, тем, что голос автора звучит в нём запредельно высокой нотой (то, что давалось только перу Цветаевой). Стихотворение движется вверх, вверх и вверх, буквально измучивая читателя, и там, на самом верху, где стихи уже обрываются в слёзы, там и у читателя обрывается дыхание. Приходится делать физическое усилие, чтобы перевести дух и начать следующую строчку. Как после всхлипа. Такое вот единство ритма, дыхания и души. Эти стихи обладают какой-то магической силой заклинания. Петровых раскрывается в них бесстрашно, безоглядно, исповедально. Да, «ни ахматовской кротости, ни цветаевской ярости». Характер иной.

 

…Назначь мне свиданье у нас на земле,

В твоем потаенном сердечном тепле.

Друг другу навстречу по-прежнему выйдем,

Пока еще слышим, пока еще видим,

Пока еще дышим...

 

В этом трижды повторенном «пока ещё» — отчаянное чувство конечности жизни, хрупкости земного бытия. Она больно ощущает бесповоротность и окончательность жизни. Она земная, она хочет любить здесь, на земле, человека из плоти и крови. И в жизни она была такой же, как в поэзии. Её аскетичный быт — монашеская, почти стерильная чистота комнатки, похожей на строгую келью, где не было ни одной лишней, суетной вещи. Ни одной безделушки. Не было примет пребывания женщины в этом доме. Она не любила и не умела наряжаться, не признавала моды: в середине 40-х годов ходила в шляпке 20-х. При всём её женском обаянии ей было свойственно гордое пренебрежение к элегантности (что роднило её с Цветаевой). Но при всём том она была истинной женщиной, способной увлечь, разбивать мужские сердца. Но женщиной, всегда возвращавшейся в своё гордое одиночество, говоря словами Цветаевой «гетто избранничества», где не было места ни малейшему компромиссу ни в чём. Ни в стихах, ни в быту, ни в любви.

 

 

Я равна для тебя нулю.

Что о том толковать, уж ладно.

Все равно я тебя люблю

Восхищенно и беспощадно.

 

И слоняюсь, как во хмелю,

По аллее неосвещенной,

И твержу, что тебя люблю

Беспощадно и восхищенно.

1959

***

 

Ты отнял у меня и свет, и воздух,

И хочешь знать — где силы я беру,

Чтобы дышать, чтоб видеть небо в звездах,

Чтоб за работу браться поутру.

 

Ну, что же, я тебе отвечу, милый:

Растоптанные заживо сердца

Отчаянье вдруг наполняет силой,

Отчаянье без края, без конца.

 

1958

 

 

 

Располагая кой-каким досугом

И некоторой толикой чернил,

Всем плохо успевающим супругам

Я памятку такую сочинил…

 

Коль ты влюбился на краю могилы –

Прикинь сначала: шансы не равны!..

И соизмерь свои мужские силы

С возможностями будущей жены!..

 

А если уж женился, не подумав,

И не идут постельные дела, —

Не заставляй жену стоять под дулом

Дурацкого вопроса: где была?!

 

Где, где… На твой вопрос у вертихвостки

Ответа убедительного нет…

Рискуешь получить простой и хлёсткий,

И ярко зарифмованный ответ!..

 

А коль застал мужчину на любимой –

Не поднимай обиженный галдёж,

А пожури с улыбкой незлобливой:

Зачем же на газоне, молодежь?..

 

Пусть мой совет кому-то не угоден –

На практике он очень не дурён…

Женился?.. И спасибо!.. И свободен!..

И не тревожь жену. До похорон.

 

Быть может, мой рассказ сплошные враки,

Есть старики, которым по плечу

Счастливые и длительные браки…

И очень, кстати, верные… Шучу.

 

 

 

Пять фраз, которые означают совсем другое

 

1. «О мёртвых либо хорошо, либо ничего…»

Если быть точным, то древнегреческий поэт и политик Хилон из Спарты, живший в VI в. до н. э., на самом деле сказал «О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды».

 

2. «Век живи — век учись»

Эту фразу можно услышать практически от каждого учителя. Но при этом мало кто знает, что в оригинале она звучала так «Век живи — век учись тому, как следует жить», а автор этого изречения — Луций Анней Сенека.

 

3. «Цель оправдывает средства»

Авторство этой фразы принадлежит основателю ордена иезуитов Игнатию де Лойола. В оригинале она звучит так «Если цель — спасение души, то цель оправдывает средства».

 

4. «Истина в вине»

Знаменитое высказывание Плиния Старшего «Истина в вине». На самом деле, у фразы есть продолжение «а здоровье в воде». В оригинале «In vino veritas, in aqua sanitas».

 

5. «Любви все возрасты покорны»

Эту цитату из «Евгения Онегина» часто используют, объясняя пылкие чувства людей в годах или с большой разницей в возрасте. Однако стоит прочитать строфу целиком, тогда становится понятно, что Александр Сергеевич имел в виду совсем другое:

 

Любви все возрасты покорны;

Но юным, девственным сердцам

Её порывы благотворны,

Как бури вешние полям

 

В дожде страстей они свежеют,

И обновляются, и зреют —

И жизнь могущая дает

И пышный цвет, и сладкий плод.

 

Но в возраст поздний и бесплодный,

На повороте наших лет,

Печален страсти мертвой след.

 

Так бури осени холодной

В болото обращают луг

И обнажают лес вокруг.

 

Владимир Григорьевич Рогачев. Болдинские прогулки. 1998 г.

 

Вчера в Мичуринске открыли памятник Владимиру Зельдину.

На него смотрели, как на динозавра, и были уверены, что нам никогда не будет столько же...

А он прожил 101 год и был в этом возрасте моложе всех нас – по темпераменту, восприимчивости, да чего уж лукавить – по физической форме.
Казалось, он постиг секрет вечной молодости.

Хотя у актеров он всегда один. Помню рассказ актрисы Валентины Телегиной, которая, как и Зельдин, во время войны часто выезжала с фронтовыми концертными бригадами выступать перед солдатами.
И вот однажды командир одной дивизии сказал ей: «Как объяснить вам, не знаю, но все равно мы все уверены, пока актеры близко - смерть далеко».
Эти слова - ключ к тайне. Зельдина, как и всех настоящих артистов, держала только сцена, только зрительный зал и любимые зрители.
Как там про театр у Белинского? «Живите и умрите в нем».

 

Станислав Садальский.

 

 

Мы живем, точно в сне неразгаданном,

На одной из удобных планет...

Много есть, чего вовсе не надо нам,

А того, что нам хочется нет.

 

Игорь Северянин, 1909

 

 

Много поэтических звезд сияло на небосводе Серебряного века. Одна из них — Игорь Северянин, сам себя провозгласивший гением и признанный поклонниками «король поэтов». В его биографии не было резких поворотов и судьбоносных переломов. Жизнь Игоря Лотарева, или, как он сам себя называл большую часть творческого периода, Игоря-Северянина можно сравнить с широкой дорогой, по которой поэт шел в поисках собственного стиля, изобретая по пути термины и образы, шокируя неприкрытой эгоистичностью, восхищая музыкальностью лирики.

Его перу принадлежат столь разные по стилю, ритму и настроению произведения, что порой кажется, будто они написаны не одним человеком, а целой группой поэтов с разными взглядами и принципами. Лирические сонеты, полные иронии и пародийности «поэзы», исполненные романтичной мечтательности «грёзофарсы»… наверное, любой почитатель поэзии, какими бы ни были его поэтические пристрастия, может найти в стихах Северянина то, которое станет отражением его чувств и мыслей.

 

 

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Удивительно вкусно, искристо и остро!

Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!

Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!

 

Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!

Ветропросвист экспрессов! Крылолет буеров!

Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!

Ананасы в шампанском - это пульс вечеров!

 

В группе девушек нервных, в остром обществе дамском

Я трагедию жизни претворю в грезофарс...

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Из Москвы - в Нагасаки! Из Нью-Йорка - на Марс!

 

«Увертюра», 1915, Петроград.

 

По воспоминаниям литератора Вадима Баяна, будучи в гостях у него, Маяковский окунул кусок ананаса в шампанское, съел и посоветовал сделать то же сидевшему рядом Северянину. Тот сразу же сочинил первую строфу будущего стихотворения.

Критик Н. Боровская написала об этом произведении:

«В нервном ритме стихотворения — ритм начала века. «Ананасы в шампанском» — ведь это символ времени, его неожиданность и острота, его открытия, его извивы и изыски, эксцентрическое соединение прежде несовместимого. Как сжато, как ярко и выразительно — гениально!»

Один из планов стихотворения — тонкая, едва уловимая ирония, и читателями, не способными эту иронию уловить, оно нередко воспринималось как глупая и претенциозная безвкусица. Так, критик В. П. Кошелев писал:

«Прочитал я эту «Увертюру» и снисходительно пожал плечами. Глупость и претенциозность страшная… Но что-то во мне, наверное, осталось. И нет-нет, да приходила в голову совсем непоэтическая мысль: а неужели «ананасы в шампанском» — это действительно так вкусно? Проверить это было несложно... но я все как-то не решался. Боялся разочароваться, боялся перевести поэзию в быт… Потом попробовал — в стихотворении гораздо «вкуснее…»

Фраза «Ананасы в шампанском» стала символом обывательской мечты о богемной, «красивой жизни»:

«…это было уже пределом мечтаний и воплощением грёз; это уже пахло мороженым из сирени и ананасами в шампанском…» — Л. Успенский. «Записки старого петербуржца».

Существует распространённое мнение, что Владимир Маяковский написал своё знаменитое двустишие, вошедшее в поэму «Владимир Ильич Ленин»:

...Ешь ананасы, рябчиков жуй,

день твой последний приходит, буржуй...

имея в виду именно стихотворение Северянина.

Фраза «Ананасы в шампанском», как и всё стихотворение, связано в массовом сознании с образом Северянина, рисуя его утончённым, манерным эстетом, что иногда входило в резкий диссонанс с действительностью. Так, поэт Павел Антокольский рассказывал, что в юности был потрясён, когда Северянин в его присутствии заказал в ресторане не воспетые им «ананасы в шампанском», а штоф водки и солёный огурец.

 

 

Отныне плащ мой фиолетов,

Берета бархат в серебре:

Я избран королем поэтов

На зависть нудной мошкаре.

 

Меня не любят корифеи –

Им неудобен мой талант:

Им изменили лесофеи

И больше не плетут гирлянд.

 

Лишь мне восторг и поклоненье

И славы пряный фимиам,

Моим – любовь и песнопенья! –

Недосягаемым стихам.

 

Я так велик и так уверен

В себе, настолько убежден,

Что всех прошу и каждой вере

Отдам почтительный поклон.

 

В душе -  порывистых приветов

Неисчислимое число.

Я избран королем поэтов. –

Да будет подданным светло!  

 

1918

 

На выступлении в московском Политехническом музее 27 февраля 1918 года Игорь Северянин был избран публикой «Королём поэтов». К великой досаде соперников — В. Маяковского, С. Есенина и К. Бальмонта. Звание короля было присуждено публикой «всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием».

«…В марте 1918 г. в аудитории Политехнического музея меня избрали «Королем поэтов». Маяковский вышел на эстраду: «Долой королей – теперь они не в моде». Мои поклонники протестовали, назревал скандал. Раздраженный, я оттолкнул всех. Маяковский сказал мне: «Не сердись, я их одернул – не тебя обидел. Не такое время, чтобы игрушками заниматься...»

(Игорь Северянин).

 

 

Вонзите штопор в упругость пробки, –

И взоры женщин не будут робки!..

Да, взоры женщин не будут робки,

И к знойной страсти завьются тропки.

 

Плесните в чаши янтарь муската

И созерцайте цвета заката...

Раскрасьте мысли в цвета заката

И ждите, ждите любви раската!..

 

Ловите женщин, теряйте мысли...

Счет поцелуям – пойди, исчисли!..

А к поцелуям финал причисли, –

И будет счастье в удобном смысле!..

 

«Хабанера-II», 1909

 

* * *          * * *          * * *

 

Встречаются, чтоб разлучаться...

Влюбляются, чтобы разлюбить...

Мне хочется расхохотаться,

И разрыдаться – и не жить!

 

Клянутся, чтоб нарушить клятвы...

Мечтают, чтоб клянуть мечты...

О, скорбь тому, кому понятны

Все наслаждения тщетны!..

 

В деревне хочется столицы...

В столице хочется глуши...

И всюду человечьи лица

Без человеческой души...

 

Как часто красота уродна,

И есть в уродстве красота...

Как часто низость благородна,

И злы невинные уста.

 

Так как же не расхохотаться,

Не разрыдаться, как же жить,

Когда возможно расставаться,

Когда возможно разлюбить?!

 

1916

 

 

Мне удивительный вчера приснился сон:
Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока.
Лошадка тихо шла. Шуршало колесо.
И слезы капали. И вился русый локон…

И больше ничего мой сон не содержал…
Но потрясенный им, взволнованный глубоко,
Весь день я думаю, встревожено дрожа,
О странной девушке, не позабывшей Блока…

1927

 

* * *          * * *          * * *

 

Быть может, и любит, да только не скажет...
Да только не скажет и чувств не покажет.

А раз не покажет - так что в этом толку?
Да, что в этом толку - любить втихомолку?

Надеждой терзает, надеждой тревожит...
А может быть вовсе не любит? Быть может!
 

1916 год

 

Жизнь русского поэта Николая Заболоцкого сложилась весьма трагически. Он 6 лет провел в лагерях и вышел на свободу совершенно другим человеком, постаревшим, утратившим веру в себя и в близких ему людей. Прошло еще несколько лет прежде, чем Заболоцкий получил возможность вернуться в любимую Москву, был восстановлен в Союзе писателей и вошел в число наиболее востребованных советских литераторов. Однако к этому моменту поэту уже не нужны были ни слава, ни материальное благополучие. Он неоднократно признавался в том, что его личная точка невозврата уже пройдена, и впереди – лишь вечность, которая является прямым следствием физической смерти.

 

Я не ищу гармонии в природе.
Разумной соразмерности начал
Ни в недрах скал, ни в ясном небосводе
Я до сих пор, увы, не различал.

 

Как своенравен мир ее дремучий!
В ожесточенном пении ветров
Не слышит сердце правильных созвучий,
Душа не чует стройных голосов.

 

Но в тихий час осеннего заката,
Когда умолкнет ветер вдалеке.
Когда, сияньем немощным объята,
Слепая ночь опустится к реке,

 

Когда, устав от буйного движенья,
От бесполезно тяжкого труда,
В тревожном полусне изнеможенья
Затихнет потемневшая вода,

 

Когда огромный мир противоречий
Насытится бесплодною игрой, —
Как бы прообраз боли человечьей
Из бездны вод встает передо мной.

 

И в этот час печальная природа
Лежит вокруг, вздыхая тяжело,
И не мила ей дикая свобода,
Где от добра неотделимо зло.

 

И снится ей блестящий вал турбины,
И мерный звук разумного труда,
И пенье труб, и зарево плотины,
И налитые током провода.

 

Так, засыпая на своей кровати,
Безумная, но любящая мать
Таит в себе высокий мир дитяти,
Чтоб вместе с сыном солнце увидать.

 

 

В 1947 году поэт создает один из самых ярких своих стихотворений «Я не ищу гармонии в природе…», в котором пытается изложить свою концепцию жизненных ценностей. Мир природы представляется ему своенравным и дремучим. Поэтому искать в нем гармонию так же глупо, как и пытаться превозносить человека, являющегося, по всем канонам, венцом творения. Однако у каждого из нас масса недостатков, потому вести речь о совершенстве в этом случае бессмысленно.

 

Мусин Ирик Рашидович. «Осеннее утро»

 

По отдельности можно восторгаться ветром, солнцем, пением птиц. Но все явления в природе взаимосвязаны между собой. И за внешней красотой нередко скрываются жестокость и боль, которые являются обратной стороной медали любых взаимоотношений. Найти «золотую середину» в этом случае крайне сложно, и лично для поэта это – «тихий час осеннего заката», когда окружающий мир наполняется удивительным умиротворением, а «огромный мир противоречий» наконец-то находит примирение с самим собой. Это состояние природы автор сравнивает со взаимоотношениями матери и ребенка – чистыми, бескорыстными и совершенными в своей непогрешимости только потому, что в их основе лежит неподдельная любовь. Именно это чувство заставляет мать преодолеть все земные страсти, предрассудки и предубеждения во имя единства души, которое возможно лишь при бескорыстных взаимоотношениях, которые свойственны матери и ребенку.

 

Кахтюрина Наталья Викторовна - «Тёплая осень»

                                           

 

По дороге в Загорск понимаешь невольно, что осень
Затеряла июльскую удаль и августа пышную власть.
Что дороги больны, что темнеет не в десять, а в восемь,
Что пустеют поля, и судьба не совсем удалась.

Что с рожденьем ребенка теряется право на выбор,
И душе тяжело состоять при разладе таком,
Где семейный сонет заменил холостяцкий верлибр,
И нельзя разлюбить, и противно влюбляться тайком.

По дороге в Загорск понимаешь невольно, что время -
Не кафтан, и судьбы не дано никому перешить.
То ли водка сладка, то ли сделалось горьким вранье, *

Коли осень для бедного сердца плохая опора.
И слова из романса "Мне некуда больше спешить"
Так и хочется крикнуть в петлистое ухо шофера.

И слова из романса "Мне некуда больше спешить"
Так и хочется крикнуть в петлистое ухо шофера.

Евгений Блажеевский

_______________
* В авторском стихотворении - "варенье".

 

 

 

 

В человеческом организме

девяносто процентов воды,

как, наверное, в Паганини,

девяносто процентов любви.

 

Даже если – как исключение –

вас растаптывает толпа,

в человеческом назначении –

девяносто процентов добра.

 

Девяносто процентов музыки,

даже если она беда,

так во мне, несмотря на мусор,

девяносто процентов тебя.

 

Андрей Вознесенский, 1996

 

 

Борис Пастернак с детства изучал английский, французский, и немецкий языки. Позже он освоил грузинский, переводил стихотворения Николоза Бараташвили, Иосифа Гришашвили, Тициана Табидзе и других поэтов. С 1934 года Пастернак работал над текстами английских романтиков — Перси Биши Шелли, Джона Китса и Джорджа Гордона Байрона, французского символиста Поля Верлена.

В конце 1930-х годов произведения Бориса Пастернака почти не печатали: власти обвиняли его в «мировоззрении, не соответствующем эпохе». В это время французский писатель Ромен Роллан посоветовал ему «погрузиться в Шекспира», чтобы вернуться к творчеству «обновленным, с запасом сил и стойкости». Тогда же режиссер Всеволод Мейерхольд предложил поэту адаптировать специально для театра трагедию «Гамлет». Ни один существующий перевод режиссер не считал подходящим: классический вариант Михаила Лозинского он называл «слишком сухим и бескрыло точным», работу Анны Радловой — «безвкусной».

 

 

Быть или не быть, вот в чем вопрос.

Достойно ль

Смиряться под ударами судьбы,

Иль надо оказать сопротивленье

И в смертной схватке с целым морем бед

Покончить с ними? Умереть. Забыться.

И знать, что этим обрываешь цепь

Сердечных мук и тысячи лишений,

Присущих телу. Это ли не цель

Желанная? Скончаться. Сном забыться.

Уснуть... и видеть сны? Вот и ответ.

Какие сны в том смертном сне приснятся,

Когда покров земного чувства снят?

Вот в чем разгадка. Вот что удлиняет

Несчастьям нашим жизнь на столько лет.

А то кто снес бы униженья века,

Неправду угнетателей, вельмож

Заносчивость, отринутое чувство,

Нескорый суд и более всего

Насмешки недостойных над достойным,

Когда так просто сводит все концы

Удар кинжала! Кто бы согласился,

Кряхтя, под ношей жизненной плестись,

Когда бы неизвестность после смерти,

Боязнь страны, откуда ни один

Не возвращался, не склоняла воли

Мириться лучше со знакомым злом,

Чем бегством к незнакомому стремиться!

Так всех нас в трусов превращает мысль,

И вянет, как цветок, решимость наша

В бесплодье умственного тупика,

Так погибают замыслы с размахом,

В начале обещавшие успех,

От долгих отлагательств. Но довольно!

Офелия! О радость! Помяни

Мои грехи в своих молитвах, нимфа.

 

У. Шекспир, в переводе Бориса Пастернака

 

 

«Мне несколько раз предлагали перевести «Гамлета». Побуждения исходили от театров. При существовании хороших переводов я долго считал ненужным умножать их новым и несущественным видоизменением. Впрочем, речь шла об особом, вольном, свободно звучащем переложении, удовлетворительном в сценическом, а не в книжном смысле. Под конец, соблазнившись задачей, я передумал».

Борис Пастернак, из предисловия к первой редакции «Гамлета».

Трагедии Уильяма Шекспира «Гамлет», «Ромео и Джульетта», «Король Лир», «Макбет» стали самыми известными переводами Бориса Пастернака. Над «Гамлетом» поэт трудился с 1939 года до начала 1950-х, постоянно изменял, дополнял и редактировал рукопись. Он не стремился переводить оригинал дословно, однако старался как можно выразительнее передать характеры и эмоции героев через их реплики. Для этого он использовал звукопись, заменял игру слов и английские пословицы на русские выражения, знакомые читателям. Шекспировские образы проявились и в произведениях самого Пастернака: в романе «Доктор Живаго», в пьесах «Этот свет» и «Слепая красавица».

 

 

 

 

 

Сначала ты думаешь, что уже никого никогда не полюбишь, а потом в твоей жизни появляется Кот...

 

 

 

И  грусть,  и  нежность -

Расставание.

Осенний  поцелуй...

 

 

Брачный союз Бориса Пастернака и Евгении Лурье было довольно странным и непредсказуемым. Трудно представить, что могло в течение почти 10 лет связывать таких разных людей. Тем не менее, поэт вспоминает эти годы жизни, как одни из самых светлых и счастливых.

 

Борис и Евгения Пастернак с сыном. Фото М. Наппельбаума, 1924 г.

 

И это несмотря на то, что его супруга оказалась далеко не самой идеальной хозяйкой, взвалив на своего избранника все вопросы, связанные с ведением домашнего хозяйства. Евгения Лурье была художницей, импульсивной, очень талантливой и при этом непредсказуемой. Она не отличалась устойчивой психикой, постоянно устраивала скандалы и совершенно не интересовалась воспитанием единственного сына, который вырос фактически на руках у отца. Но именно этой капризной и глубоко несчастной в душе женщине Борис Пастернак посвятил стихотворение «Нежность», написанное в 1928 году.

 

Ослепляя блеском,

Вечерело в семь.

С улиц к занавескам

Подступала темь.

 

Люди – манекены,

Только страсть с тоской

Водит по Вселенной

Шарящей рукой.

 

Сердце под ладонью

Дрожью выдает

Бегство и погоню,

Трепет и полет.

 

Чувству на свободе

Вольно налегке,

Точно рвет поводья

Лошадь в мундштуке.

 

«Нежность», 1928

 

Борис Пастернак. Портрет работы отца поэта, Леонида Осиповича Пастернака.

 

Умение поэта органично сочетать простые бытовые вещи и возвышенные чувства нашла отражение во многих его произведениях. Именно по этой причине антураж, в котором развиваются события данного стихотворения, может подойти и для любой современной квартиры. Но с условием, что в ней царит особая атмосфера любви, благодаря чему даже обычные занавески становятся грозным оружием, надежно защищая домашний очаг от подступающей тьмы. Тепло, уют, особая атмосфера покоя и умиротворения – все это создает удивительный контраст с тем, что происходит на улице. Там, по определению поэта, снуют «люди – манекены», у которых в душе перемешаны такие противоречивые чувства, как «страсть с тоской». Бросаясь из одной крайности в другую, они не могут понять, что же происходит на самом деле. И это вызывает в душе поэта чувство сострадания. Ведь сам поэт знает, что от страсти до тоски – один шаг, но при этом он умело балансирует на грани столь противоречивых чувств. Ему хорошо знакомы «бегство и погоня, трепет и полет», однако все это тонет во всепоглощающей нежности, которую поэт испытывает к своей избраннице. И это чувство для него является настолько естественным и простым, что не требует какого-либо объяснения.

 

Евгения Лурье.

 

Свою нежность Пастернак сравнивает с необузданной страстью, «точно рвет поводья лошадь в мундштуке». Но это нисколько не пугает автора, который убежден, что не нужно сдерживать свои эмоции, если они носят позитивную окраску. Пастернак еще не догадывается о том, что в брачном союзе один человек всегда любит сильнее, чем другой, и ждет ответных чувств от супруги, не предполагая, что творчество интересует ее гораздо сильнее, чем семья.

 

 

По белому снегу я пальцем вожу,

Стихи – они с неба, я лишь перевожу...

Геннадий Шпаликов

 

 

...Соорудив петлю из полотенца, повесился величайший поэт 60-х Геннадий Шпаликов – самый хрупкий, трагический силуэт и символ этого промежутка между временем и временем. Некоторые как-то выжили, прижились. Шпаликов – не сумел, не выжил.

В молодости Геннадий Шпаликов бросил фразу, что он проживет до тридцати семи лет, потому что дольше поэту жить неприлично. Мог ли он сам предполагать, что его слова окажутся пророческими и на поистине роковой для русской поэзии цифре оборвется жизнь?

Шпаликов писал не только сценарии совершенно нового содержательно-интонационного строя, но и такие же необычные и не привычные для советского искусства и литературы стихи. Гениальная "Застава Ильича" Марлена Хуциева была снята по сценарию Шпаликова. Но фильм настолько ошарашил начальство всевозможных цензурных решёток, что подвергся многолетней прессовке. Второй сценарий Шпаликова - "Я шагаю по Москве" - удалось, хоть и с большим трудом, пробить автору этого блестящего фильма Георгию Данелия. Кстати, и стихи этой популярнейшей некогда песни, которую пел в фильме совсем юный подросток Никита Михалков, написал тоже Шпаликов. А сам он после первого краткого и неудачного брака встретил главную и единственную любовь своей жизни - талантливую актрису и невероятную красавицу Инну Гулая. У них родилась любимая доченька. Казалось бы, вот оно - начало вечного счастья людей известных и талантливых.

 

 

Но нет! Геннадий устал биться о бетонные стены цензуры, его творения заворачивали сходу. Инну всё чаще не утверждали на главные роли в фильмах. Денег не было, жили впроголодь. Стали выпивать. Особенно запал на это дело невостребованный сценарист и поэт. В какой-то момент Инна не выдержала – взяла дочь и ушла от мужа. И тут он запил совсем по чёрному. Жил, как бомж, ночевал то у кого-то из друзей, то в парке на скамейке. И пришёл день, когда он понял, что без любимой работы и без любимой жены он больше жить не хочет. И этот талантливейший человек накинул петлю на шею. Ему было всего 37...

Это случилось 1 ноября 1974 года.

 

Я шагаю по Москве,

Как шагают по доске.

Что такое? - сквер направо

И налево тоже сквер.

 

Здесь когда-то Пушкин жил,

Пушкин с Вяземским дружил,

Горевал, лежал в постели,

Говорил, что он простыл.

 

Кто он, я не знаю - кто,

А скорей всего никто,

У подъезда, на скамейке

Человек сидит в пальто.

 

Человек он пожилой,

На Арбате дом жилой,

В доме летняя еда,

А на улице – среда

Переходит в понедельник

Безо всякого труда.

 

Голова моя пуста,

Как пустынные места,

Я куда-то улетаю

Словно дерево с листа.

 

* * *          * * *          * * *

 

В темноте кто–то ломом колотит

И лопатой стучится об лед,

И зима проступает во плоти,

И трамвай мимо рынка идет.

 

Безусловно все то, что условно.

Это утро твое, немота,

Слава Богу, что жизнь многословна,

Так живи, не жалей живота.

 

Я тебя в этой жизни жалею,

Умоляю тебя, не грусти.

В тополя бы, в июнь бы, в аллею,

По которой брести да брести.

 

Мне б до лета рукой дотянуться,

А другою рукой — до тебя,

А потом в эту зиму вернуться,

Одному, ни о ком не скорбя.

 

Вот миную Даниловский рынок,

Захочу — возле рынка сойду,

Мимо крынок, корзин и картинок,

У девчонки в капустном ряду

 

Я спрошу помидор на закуску,

Пошагаю по снегу к пивной.

Это грустно, по-моему, вкусно,

Не мечтаю о жизни иной.

 

* * *          * * *          * * *

 

По несчастью или к счастью,

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места.

 

Даже если пепелище

Выглядит вполне,

Не найти того, что ищем,

Ни тебе, ни мне.

 

Путешествие в обратно

Я бы запретил,

Я прошу тебя, как брата,

Душу не мути.

 

А не то рвану по следу —

Кто меня вернёт? —

И на валенках уеду

В сорок пятый год.

 

В сорок пятом угадаю,

Там, где — Боже мой! —

Будет мама молодая

И отец живой.

 

 

 

 

 

 

Открыли дверь, и в кухню паром
Вкатился воздух со двора,
И все мгновенно стало старым,
Как в детстве в те же вечера.

 

Сухая, тихая погода.
На улице, шагах в пяти,
Стоит, стыдясь, зима у входа
И не решается войти.

 

Зима, и все опять впервые.
В седые дали ноября
Уходят ветлы, как слепые
Без палки и поводыря.

 

Во льду река и мерзлый тальник,
А поперек, на голый лед,
Как зеркало на подзеркальник,
Поставлен черный небосвод.

 

Пред ним стоит на перекрестке,
Который полузанесло,
Береза со звездой в прическе
И смотрится в его стекло.

 

Она подозревает в тайне,
Что чудесами в решете
Полна зима на даче крайней,
Как у нее на высоте.

 

Борис Пастернак, «Зазимки», 1944

 

 

Живописцы, окуните ваши кисти

в суету дворов арбатских и в зарю,

чтобы были ваши кисти, словно листья,

Словно листья, словно листья к ноябрю.

 

Окуните ваши кисти в голубое,

по традиции забытой городской,

нарисуйте и прилежно, и с любовью,

как с любовью мы проходим по Тверской.

 

Мостовая пусть качнется, как очнется!

Пусть начнется, что еще не началось!

Вы рисуйте, вы рисуйте, вам зачтется...

Что гадать нам: удалось — не удалось?

 

Вы, как судьи, нарисуйте наши судьбы,

наше лето, нашу зиму и весну...

Ничего, что мы — чужие. Вы рисуйте!

Я потом, что непонятно, объясню.

 

Булат Окуджава

 

Алёна Дергилёва. "Усадьба на Малой Никитской, дом 12".

 

Евгений Акишин. "Малый Гнездниковский переулок".

 

Владимир Качанов. "Дворик на Пятницкой".

 

Татьяна Дяхтерёва. "Гоголевский бульвар".

 

Андрей Суровцев. "Футболисты арбатского двора".

 

Татьяна Лифшиц. "Москва-река осенью".

 

Сергей Коляда. "Особняк Пороховщикова в Староконюшенном переулке".

 

Галина Иванова. "Зубовский бульвар".

 

Дмитрий Налбандян. "Кремлёвская набережная".

 

Татьяна Назаренко. "Большое окно".

 

Юрий Обуховский. "Гоголевский бульвар в сумерках".

 

Окулист ведёт приём. Вдруг в щелку двери залетает мотылёк, садится на стол и говорит:

— Доктор! Это ужасно. Я работаю на одного человека... и он использует меня, он просто издевается надо мной... Но я не могу, не могу это бросить, я все время думаю, что он не справится без меня... И моя жена — она святая, она просто святая... Но иногда ночью я просыпаюсь и понимаю, что мы абсолютно разные... но я не могу уйти от неё... И мой сын, доктор, он совсем, совсем другой, это пропасть непонимания между нами.... А ещё иногда ночью мне снится, что я — паук, что я вишу над жерлом огромного вулкана.... Доктор, если бы я мог, то покончил бы с собой, но у меня не хватает ни сил, ни смелости...

Окулист говорит, опешив:

— Простите, у вас проблемы. У вас большие проблемы. Но вам надо, скорее, к психиатру или к психологу. А я окулист. Почему же вы пришли ко мне?

— Доктор, у вас горел свет...

 

                                                                 * * *          * * *          * * *

 

Все мы немного мотыльки. Летим на яркий свет, чтобы рассказать о своих проблемах совсем не тем, кто бы нам смог помочь...

 

http://izbrannoe.com/

 

Принято считать, что у Николая Гумилева была единственная муза, и имя ей – Анна Ахматова. Однако на протяжении нескольких лет молодая и своенравная поэтесса отвечала на предложение руки и сердца своему будущему супругу отказом, что заставляло Гумилева совершать безумные поступки. В частности, он влюблялся в различных девушек, надеясь таким образом избавиться от всепоглощающего чувства к Ахматовой.

Одной из дам сердца Гумилева в этот период была поэтесса Елизавета Дмитриева, с которой автор познакомился еще в Париже. И именно ей в 1908 году он посвятил стихотворение «Мне снилось: мы умерли оба…», которое стало финалом бурного, но весьма краткосрочного романа.

 

 

 

Мне снилось: мы умеpли оба,

Лежим с успокоенным взглядом,

Два белые, белые гpоба

Поставлены pядом.

 

Когда мы сказали: «Довольно»?

Давно ли, и что это значит?

Hо стpанно, что сеpдцу не больно,

Что сеpдце не плачет.

 

Бессильные чувства так стpанны,

Застывшие мысли так ясны,

И губы твои не желанны,

Хоть вечно пpекpасны.

 

Свеpшилось: мы умеpли оба,

Лежим с успокоенным взглядом,

Два белые, белые гpоба

Поставлены pядом.

 

Николай Гумилёв, 1908

 

 

Этим произведением Гумилев словно бы поставил точку во взаимоотношениях со своей избранницы и, тем самым, признался себе, что он по-прежнему влюблен в Ахматову, которая продолжает его игнорировать.

Гумилев прекрасно знал, с какой нежностью и теплотой к нему относится Елизавета Дмитриева, поэтому понимал, что разрыв отношений причинит ей сильную душевную боль. Но и сам поэт страдал от неразделенной любви. Поэтому в его сознании и сформировался образ двух мертвых влюбленных « с успокоенным взглядом», которые в своей смерти нашли избавление от страданий.

Расставание с Елизаветой Дмитриевой Гумилев воспринял достаточно равнодушно и обыденно, хотя сам выступил инициатором разрыва отношений. Словно бы удивляясь самому себе, поэт отмечает: «Но странно, что сердцу не больно, что сердце не плачет». И это было действительно так, потому что Гумилев ясно осознавал – вся его последующая жизнь не имеет смысла без Анны Ахматовой, а разлуку с Елизаветой Дмитриевой он способен пережить легко, безболезненно и без каких-либо эмоций.

 

М. Кудреватый. "Поэты и судьбы". 1990

 

Снег идет, снег идет.

К белым звездочкам в буране

Тянутся цветы герани

За оконный переплет.

 

Снег идет, и всё в смятеньи,

Всё пускается в полет, —

Черной лестницы ступени,

Перекрестка поворот.

 

Снег идет, снег идет,

Словно падают не хлопья,

А в заплатанном салопе

Сходит наземь небосвод.

 

Словно с видом чудака,

С верхней лестничной площадки,

Крадучись, играя в прятки,

Сходит небо с чердака.

 

Потому что жизнь не ждет.

Не оглянешься — и святки.

Только промежуток краткий,

Смотришь, там и новый год.

 

Снег идет, густой-густой.

В ногу с ним, стопами теми,

В том же темпе, с ленью той

Или с той же быстротой,

Может быть, проходит время?

 

Может быть, за годом год

Следуют, как снег идет,

Или как слова в поэме?

 

Снег идет, снег идет,

Снег идет, и всё в смятеньи:

Убеленный пешеход,

Удивленные растенья,

Перекрестка поворот.

 

Борис Пастернак, 1957

 

 

 

Знаменитая песня «Плачет девушка в автомате» на самом деле существует давным-давно. Это были такие старые стихи Андрея Вознесенского. Но, оказывается, Оскар Фельцман написал эту песню тогда же, когда появилось стихотворение, а именно в 1959 году (первый сборник Вознесенского вышел годом позже). А впервые исполнила песню Нина Дорда (это именно ее Василий Аксенов в своем знаменитом романе «Московская сага» вывел под именем Веры Горды) – та самая, которую чуть не уничтожили за «мещанскую» песню «Ландыши» (тоже, кстати, написанную Фельцманом).

 

Стихотворение Вознесенского в оригинале выглядело так:

 

Мерзнет девочка в автомате,
прячет в зябкое пальтецо
всё в слезах и губной помаде
перемазанное лицо.

Дышит в худенькие ладошки.
Пальцы - льдышки. В ушах - сережки.
Ей обратно одной, одной
вдоль по улочке ледяной.

Певый лед. Это в первый раз.
Первый лед телефонных фраз.
Мерзлый след на щеках блестит
первый лед от людских обид.

Поскользнешься. Ведь в первый раз.
Бьет по радио поздний час.
Эх, раз,
еще раз,
еще много, много раз.

 

Дорда с Фельцманом зачем-то заменили первое же слово стихотворения «мерзнет» на «плачет». Зачем это надо было делать, коли следом – «вся в слезах»? Масло масляное какое-то.

В 70-е годы песню под названием «Первый лед» записал ВИА «Веселые ребята», и в этой записи мы слышим не «плачет», а именно «мерзнет», как и было написано поэтом. Но камерная лирическая песня исполнена ими с таким нечеловеческим пафосом, что неудивительно, что никто этой записи не запомнил.

 

«Певец» Женя Осин (земля ему стекловатой) окончательно извратил потрясающие стихи Андрея Вознесенского. Он снова вернул «плачет». Возможно, что стихов он не читал, а просто перепел старую запись Дорды. Но зачем в таком случае он дважды заменил «первый лед» на «мертвый лед»? Непонятно. Для «драматизма», наверное.
Любопытная деталь. И Нина Дорда, и «Веселые ребята» сохранили хулиганское двусмысленное окончание стихотворение: «Эх, раз, еще раз, еще много-много раз». Но в исполнении Осина нет этих строчек. Серьёзное и глубокое стихотворение превращено в пошлейший танцевальный шлягер.
Вот такие метаморфозы.

 

 

 

Последние крохи тепла подбираю,

Октябрь напоследок рассыпал их горстью.

Синоптики минус на днях предрекают,

И снег непременно заглянет к нам в гости.

 

И долгая нас ожидает дорога

К весне, к обновленью — чрез тернии к звёздам.

Но, это потом, а сейчас понемногу

Тепло подбираю, и это так просто.

 

Юлия Гонина

 

 

Каждое появление нового произведения Исаака Левитана являлось его победой. Им восхищались, о нём везде говорили. Его признавали, как великого мастера. Он не гнался за яркими красками и эффектными видами. Всё представлял просто и ясно.

Несмотря на свой сложный характер, когда он мог легко впадать в страшную хандру или гнев, с наличием желания к суициду, в его душе всегда было место чистому и проникновенному настрою для написания картин, который прослеживается во всех его произведениях.

Тех эффектов, какие Левитан достигал в своих пейзажах, поражает, вызывая восторг. Используя технику акварели, художник достигал чистоты цвета и движений листьев, будто работа была создана в лирическом пейзажном жанре. Он любил работать именно в этой технике, создавая восхитительные произведения. Художник очень тонко чувствовал природу.

 

Левитан Исаак Ильич. Туман. Осень. 1899. Картон, акварель.

 

Настроение этой картины настолько зыбко и неуловимо, что невольно затаится дыхание для ощущения всей чистоты осеннего воздуха. Полностью уходя в созерцание, воображение растворяется в густой белизне тумана так же, как деревья.

Чувствительность живописи предполагает определённую эскизность, внешнюю незаконченность, а если быть точнее – создаёт ощущение незаконченности. Все эти приёмы в написании картины являются отличительной особенностью пастелей и акварельной краски.

У него с детства в памяти остались засыпанные листвой прекрасные поляны, печальные и пышные уголки родных простор с берёзками и другими разнообразными деревьями, коими богата русская земля.

Технику стиля живописного символизма Левитан воспринял уже в последние годы своего творчества, позже сформировав уже своё направление, применяя в дальнейшем написании более поздних известных картин.

 

Месяц высокий над городом лег,

Грезили старые зданья...

Голос ваш был безучастно-далек:

— «Хочется спать. До свиданья».

 

Были друзья мы иль были враги?

Рук было кратко пожатье,

Сухо звучали по камню шаги

В шорохе длинного платья.

 

Что-то мелькнуло, — знакомая грусть,

— Старой тоски переливы...

Хочется спать Вам? И спите, и пусть

Сны Ваши будут красивы;

 

Пусть не мешает анализ больной

Вашей уютной дремоте.

Может быть, в жизни Вы тоже покой

Муке пути предпочтете.

 

Может быть, Вас не захватит волна,

Сгубят земные соблазны, —

В этом тумане так смутно видна

Цель, а дороги так разны!

 

Снами отрадно страдания гнать,

Спящим не ведать стремленья,

Только и светлых надежд им не знать,

Им не видать возрожденья,

 

Им не сложить за мечту головы, —

Бури — герои достойны!

Буду бороться и плакать, а Вы

Спите спокойно!

 

Марина Цветаева, 1908

 

 

Стихотворение обращено к Петру Юркевичу. В дарственной надписи на книге «Волшебный фонарь» Цветаева назвала его «другом моих 15-ти лет». По свидетельству Анастасии Цветаевой, поводом для написания стихотворения послужил реальный случай, когда П.Юркевич «не допроводил» её сестру до дома.