Я сегодня осмелилась и купила «Nina», побежала на зов плоти. Потому, что, изначально, запах "не мой", по крайней мере, я никогда такое не носила.
Пришла домой. Тишина. Одна. Разделась и набросила на себя пару капель.
Резюме? Придется менять гардероб, кардинально, потому, что с джинсами такое не носят.

Что может быть прекраснее для ребенка, чем запах мамы?

Еще слепым котенком, когда глаза воспринимают только свет, а человек всего лишь пятно, пусть и яркое, мы узнаем его из тысячи других чудесных ароматов. Этот запах самый родной и божественный.

Мама пахнет молоком, дрожжевыми пирожками, свежим борщом на мясной косточке, земляникой со сливками, горячими котлетами с томатной подливкой, летним компотом рубинового цвета, подрумяненной жареной рыбой, кружевными, как оренбургский платок, блинчиками, тортом «Наполеон», медовыми пряниками, марципанами, «Пертусином», тягучим сиропом от кашля, рыбьим жиром…

И еще, чем-то, невообразимо свежим, цветочным: жасмином, пионами, чайной розой, гардениями, ландышем, фиалкой, лилией, цикламеном, бузиной, цветами хлопка... ароматным, вкусным, пряным, мускусным, местами альдегидным.

Маленькая девочка часто вечерами скучала по маме. Секунды ожидания превращались в минуту, две, три, десять...тридцать минут звались полчаса, а два полчаса, отчего-то, один час. В ожидании минутная стрелка на часах успевала сделать два, а то и все три "солнышка", а мама не приходила.

Тогда она садилась на пол перед большим зеркалом, открывала флакон L`Air Du Temps*, закрывала глаза и окуналась в аромат гвоздики и гардении, плескалась в розово-жасминном море. Она улетала в волшебную страну, где не было времени и банального взрослого «Скоро, еще подожди, нескоро, но буду, обязательно», качалась, как в гамаке, в ароматах ириса и сандалового дерева.

Она трепетно ждала свою Женщину, богиню, самую родную, единственную, любимую, неповторимую, крепко зажав в руках бутылочку из матово-прозрачного стекла с двумя голубками-символом мира, любви, безграничной чистоты и верности. Эти минуты были самыми счастливыми минутами ожидания в ее жизни.

Сегодня я влюбилась в «Nina» от Nina Ricci. Правда же, смешно?

*«Я создал L`Air Du Temps, — говорил Робер Риччи в 1948 году, — для Женщины... которая, быть может, лишь промелькнула в вашей жизни... Но эта Женщина — ваш идеал, та, о ком вы мечтаете. Мои новые духи — воплощение любви, настоящей или воображаемой. Ведь я романтик и не представляю себе жизни без любви».

«Наши дети - это наша старость» - писал педагог Макаренко.
Три года назад, когда жизненные силы начали покидать мать, Ольга, посовещавшись с младшей сестрой, забрала ее к себе. Ольгины дочки выросли, разъехались, удачно вышли замуж, они с мужем остались вдвоем в трехкомнатной квартире. У младшей сестры вариант был проигрышный: студентка-дочь и двухкомнатная квартира, да и финансово Ольга была в выигрыше.
Мать, сменив место жительства, как все старики, начала чахнуть. Новый дом, где все чужое, даже ее милые сердцу вещи в комнате, где она теперь проводила все свое время, казались инородными. За три года она так и не вышла из дому. Хотя, на первых порах, пыталась помогать Ольге по хозяйству: готовила еду, протирала пыль, обслуживала себя сама. Последний год сдала совсем: исхудала, ослабла, постарела, сил хватало только на путь от кровати на кухню и обратно. В еде стала переборчивая, кормилась только икрой и виноградом. Любое ее желание Ольга исполняла беспрекословно, баловала, как больного ребенка.

Киев для Ольги и ее мужа, на самом деле, был чужим городом. Десять лет назад она, в который раз, уже по привычке, последовала за мужем-военным врачом, как было все 30 лет брака. Военный врач, в первую очередь, военный, а потом все остальное. Все три десятилетия они колесили по союзу, меняя квартиры и работы, приятелей, знакомых, мебель и нажитое место, поэтому переезд в столицу, на закате карьеры военного врача, был подарком для их семьи. Родственников в Киеве не было, дочки давно звали родителей поближе к себе, в Одессу. Единственное, что сдерживало переезд-больная старуха-мать. Оля с Алексеевичем, как медики, прекрасно понимали, что еще один переезд она не переживет...

Я: Хочу пойти на танцы.
Муж: Иди.
Ребенок: Папа, а мама ведь будет там танцевать с другим мужчиной.
Муж: Лишь бы потом в карты не играла.*
Ребенок, изобразив глубокий книксен: Дурак!


* ассоциация танцы-карты у нас связана с одной презабавной историей. Жена с полгода "ходила на танцы", потом привела "танцора" в дом, познакомила с мужем, они даже приятельские отношения завели. Муж придет с работы, а жена с "танцором" в карты играют. Месяц, два...а потом всплыло, что они не танцы танцевали и не в карты играли...

С Пашкой я знакома восемь лет. Летом 98 он устроился к нам в реанимацию медбратом, по совместительству. С его мамой знакома столько же - день в день. В его первое дежурство у нас, она появилась на пороге отделения ровно в обед: невысокая, полненькая, подвижная, как ртутный шарик, с короткой мальчишеской стрижкой, не скрывающая окраской волос свой возраст, излучающая безумную материнскую любовь к Пашеньке-позднему ребенку от второго брака.

Ее первый брак, по закону блинов, вышел комом: муж оказался пьяницей и дебоширом, непорядочным и сволочью. Рано родила, рано развелась, оставшись с маленьким сыном на руках.

Ему 83. Он овощ.
В послужном списке: голодное детство, юность в окопах, дошел до Берлина, выжил и победил, вопреки. Поднимал страну из руин, жил в ритме пятилеток, партийных съездов, передавал опыт подрастающему поколению, строил коммунизм, укладывал булыжник к булыжнику дороги в светлое будущее. Укреплял тылы: жена, двое детей, дождался внуков, потом пошли первенцы-правнуки.
Жить бы сейчас!
На болезни плевал, отмахивался. Как прижало, так и отпустит, пустяк, мелочевка! Нас не задушишь, не убьешь!

Куда болеть? В саду на даче поспели яблоки. За раз не увезешь на электричке. Мотался, лишь бы успеть собрать урожай краснобоких,
сладких, спелых, налитых соком…
Прихватило,не отпустив,-в сентябре 2004 инсульт.
Уехал на карете скорой помощи без сознания. Вернулся домой,
через полтора месяца, овощем. От коры остались жалкие островки, требующие пить, есть и мочится. Последнее-редко и с промахиванием. Хорошо и так!

Два года пустыни. Два года овощного танго с женой. Кормила, поила, подмывала, купала, расчесывала, меняла памперсы…
А ей немногим меньше. Но, сохранная, такая бравая старушка. И маникюр, и перманент-ЖЕНЩИНА!

С выходных совсем плох стал.
-Давала «Корвалол». В одну рюмочку себе 15 капель, в другую ему-20. Он ведь мужчина!

Лежит. Серый, мокрый, блеклый овощ, как сгнивший кабачок на октябрьской грядке. Ни слова!
Запихиваем в рот таблетку. Выплюнул резво,прицельно, метнул, как Зевс молнию. Белую маленькую жабку запустил в полет, как Гагарина на орбиту. Дубль номер два: второй дубль-полет таблетированной жабки-Гагарина.

Замедленная съемка:
Он. Взмыленный, тяжело дышит. Со стула коршуном на него летит она, такой милый одуванчик с маникюром и растрепанным, в полете, перманентом. Звон от пощечины гулким эхом, еще, еще, еще…
-Ах ты, гад! Сволочь! Да, сколько можно??!!

Розовый румянец на щеках, непокорная кудрявая прядь седых волос на лбу, испепеляющие огнем глаза. Пытливо, испуганно, извиняюще,просительно глаза в глаза:
-Извините, пожалуйста. Но, сил моих больше нет. Два года…два года я с ним. Подай, прими, подай! До 3 часов дня спит. А потом просыпается-кушать, пить, гулять, писать…а в это время начинаются мои любимые сериалы…

Первый снег.
Ловила на губы.
Таял каплями холодной росы, девственно.
Никто не слизал.

Первый раз, за осень, одела каблук.
Сломался левый. Примета?
Левый голеностоп опять, в хлам.
Связки, связки... увы, увы-хронье, спортивное детство.

Скоро зима.
Забелеет стерильностью операционной.

Кутаюсь в белый халат.
Белеет бинт на ноге левой.
Заедаю горе белоснежной фетой.
Запиваю черным кофе.
Мысли не белее черного.

-Что беспокоит?
-Голова болит, кружится, когда поднимаюсь с постели, тошнит, а сердце трепыхается кроликом-выдыхает на меня вчерашними дрожжами.

Нормальный такой кролик, живенький, суматошится ударами под 120, выпукивает алкогольные промили.

-Знаете, доктор, я, кажется, отравилась.
-Чем?
-Кабачковой икрой. Вчера была на день рождении и кушала кабачковую икру. Я до этого ее никогда не ела, а тут пришлось. С этого все и началось!


Оба-на! Вот это праздник, что раз в году. Круглый стол, белоснежная скатерть, шарики и цветы, много гостей. На середине стола большая бадья с кабачковой икрой. Все радуются и хепибездят, и давятся, давятся, давятся икрой кабачковой...

-А, что пили?
-150 гр. пива.
-ПИВА? 150 грамм?
-Да. И, кажется, они были лишними.

Конечно же, лишними! Вот эти маленькие 150 грамм пива, что легли грамм на 300-400 водки, судя по чмеку, конечно, были лишними!

В жены не звал, в любовницы.
Не пошла.
Недавно ездил на рыбалку в Финляндию.
Вчера уехал на охоту в Африку.
Любовник он, так себе.
А вот рыбалка в Финляндии и сафари-это да!
Может, зря я, а? ))

Крашу ногти на ногах.
Сын примостился рядом, интересуется.
-А Камерон Диас красит ногти за 200 долларов.
-Я не Камерон, и не Диаз, покрашу и сама.
-Во-первых, не Диаз, а Диас.
-Хорошо, я не Диас. Покрашу и сама-сэкономлю 200 баксов.
-Такая простая американская фамилия Диас, совсем простая. Не то, что наша Брондуков.

Сон испарился, как капелька влаги, нечаянно упавшая на раскаленный полуденным летним зноем асфальт. Сорвался с пересушенных, потрескавшихся от жажды губ, пролетел, не задержавшись в полете-чудо бывает только в сказке, разбился о камень безразличия, зашипел, запузырился и исчез, испарился, не оставив даже мокрого следа, как и не было. Сон убежал полночной электричкой: не догонишь, не запрыгнешь в последний, виляющий полновесным задом, призрачный вагон, и билет в кармане из надежды превращается в малюсенький клочок бумажки со счастливым числом. Ешь, не ешь - судьбу не обманешь. Одна, совсем одна в чужом городе, как двадцать лет назад. И счастье призрачно-далеко, а до призрака шагать-не перешагать по шпалам маршрутом, как три окружности экватора.
Тело натянуто тетивой, ноет, болит, разрывается измятой простыней на тысячи-миллионы-миллиарды осколков эпидермиса, костей, мышц, сочится кровью и лимфой, выплевывает растерзанную душу.

Мартовское солнце ленно карабкалось ввысь из-за туч, сонно потягивалось, показывая миру оранжевое беременное брюшко. Золотом осыпало верхушки обнаженных деревьев, облепленных откормленным, холеным вороньем. А те себе с душой поругивались, больше для формы, чем для познания истины, которая иногда должна рождаться в споре.
Город томно посапывал, похрюкивал, выдувал испорченный воздух в своих постелях. Через час-другой проснется вяло, как медведь из зимней спячки. И потянутся мужики жиденькой толпой к цветочницам. Ближе к полдню растекутся полновесным потоком за желтыми квелыми желторотыми веточками мимозы-советским открыточным символом 8 Марта. И поникшими головками тюльпанов, туго перетянутыми разноцветными резинками, не дающими распуститься цветочному пубертату. Затасканным, дворовыми поэтами, символом любви и печали-розой и заморским фалосимволическими цветами, со сложновыговариваемыми именами. Самые молодые и влюбленные, реденько - джентльмены потрясут на кухню готовить праздничный завтрак-обед из омлета и картошки-пюре, некоторые воодушевятся и сообразят шедевральное гастрономическое чудо, почти восьмое света, красиво запихнут волшебное месиво в праздничное блюдо, добавят афродизиачности парниковой зеленью, запихнут пару долек фаллического огурца и безвкусных парафиновых помидоров. «Люблю, поздравляю, за женщин!»
Среднестатистический мужик выскочит за мимозой-гвоздикой и бутылкой водки. Праздник-то! Повод-то! Наливай! Пей, за женщин, за баб!

Она очнулась, смахнула брезгливо волосатую крепкую руку со своего бедра, отряхнулась мокрой собачонкой. 20 лет…20 лет спала, уживалась, кормила, ублажала, принимала вовнутрь, принимала всего его, жалела, ласкала, нежила, хмурилась, прощала, играла и притворялась. Но снег ведь тает, когда-то тает, даже на полюсах. Из белого и мягкого превращается в черные комки, которые кукожатся и мельчают, обнажая грязь и мусор.
Она пристально, свысока, смотрела на чужого мужчину, раскинувшегося морской звездой, на широкой супружеской кровати. Одеяло, шипя, сползло змеей на пол, оголив наметившееся пузо уже не юноши, волосатую грудь с проклюнувшимся, как ростки лука, серебром. На темечке волосы совсем поредели, образовав жиденькие проплешины, как лужицы воды во время ледохода на реке. На верхней губе застыла капля пота, она дергано подтанцовывала в такт выдоха из уголков рта: « пши…пшшшииии…»
Где-то там внизу, на кровати, спал теперь уже чужой мужик, чуть-чуть за 40, выпуская в атмосферу остатки вчерашних алкогольных промилей.


Из зеркала глазели красные глаза кролика, ухмылялись синяки на бедрах, растекшиеся разводами всех оттенков синевы. И сколько будет длиться ее «еще»? Год? Два? От силы чуть-чуть!

20 лет…20 лет притворства и неплохой игры в счастливый брак. Но, всему есть мера, даже вере. Почти смешно, как и нелепо: Вера с верой, Вера без веры, Вера в вере...

Вчера, ближе в полуночи, он ввалился домой совсем «теплым». Громогласно возвестив о своем приходе захлебнувшимся дверным звонком, в ритме футбольного болельщика: «там-там, та-та-там!..»
Потом она помнила смутно…
Ужин…пьяный монолог…постель…она вырывается из его клещей-объятий…запах…ее тошнит… падает…просит, умоляет, опять падает…мозаика из эмоций, чувств, осколков памяти: распластанная на полу женщина, сильный голый зверь терзает ее, еще упругое тело, кусает сомкнутые губы, требуя поцелуя, раздвигает бедра, которые слиплись намертво в страхе и брезгливости… вот он в ней… жестко, бесцельно… движения, ужасающие своей монотонностью садиста… вбивал себя в ее тело ритмично, неистово, яростно…как в мясо нож. Мясник и Мясо. Секунды превращались в минуты, минуты в вечность и замерзали стекляшками-слезами в пространстве…

…замереть, застыть, потерять себя в этом мире, раствориться в черной пучине, приглушить боль- боль обиды и отчаянья…вынырнуть, чтобы увидеть лунную дорожку, протянувшуюся длинными, бесконечными ногами от окна к его остекленевшим глазам. Заглянуть в них, ужаснуться, увидеть ад, и снова утонуть в пучине страха-бессознания, потерять себя, свое я, расчленить сознание и тело. И просить, просить, умолять, выпрашивать у всевышнего смерти-пожалуйста, внезапной и мгновенной…

Очнулась. На ней посапывающий, довольный хряк.
Мылась долго, остервенело, терла тело до красноты, до жжения и боли в каждой клеточке. Вымывала боль и страх, оттирала отчаянье и одиночество.
Уснула ближе к рассвету, провалившись в пучину темноты, свернулась эмбрионом.

Сон испарился, как капелька влаги, нечаянно упавшая на раскаленный полуденным летним зноем асфальт. Город просыпался, отряхивал остатки сна. За окном весело трезвонили трамваи, журчали ручьями снега, пригретые мартовским солнцем. Оголтело просили любви мартовские коты.
Сварила, по привычке, как все эти 20 лет, утренний кофе, разлила в две чашки.
Закурила…
Вынула из сумки безликий блистер с пуговками-таблетками. Отсчитала 10, добавила, для надежности, еще пять. Она все делала с верой, надеждой и любовью. Растерла в порошок, смахнула в чашку, аккуратно размешав, боясь спугнуть пенку.
На цыпочках прошла в спальню, разбудила его сладким поцелуем, с улыбкой промурлыкала:
-Милый! Кофе в постель!

Прозектор, сняв перчатки и халат, размашистым почерком выписал справку о смерти, в причине указав безликое: «Острая сердечно-сосудистая недостаточность». Закурил, сладко затянулся, глотнул кофе, мысленно подвел черту работы: «Сгорел мужик. Всего-то 45 лет».

Последние три дня у меня были сумасшедшими, переполненные дикой энергетикой, и фантастически-прекрасными!

Оказывается: счастье рядом. Только нужно стать свободным, вычистить сердце и душу и открыть себя для мира.
После спектакля «Ромео и Джульетта» Театра драмы и комедии на Левом берегу хочется любить и целоваться, рожать детей. Почему-то под «Blue Valentines» T.Waits.

-Что это у тебя на ноге справа, когда стоишь передом?

Знаете, я иногда чувствую себя Станиславским, именно частью Станиславского, которая кричит: „НЕ ВЕРЮ!"
Вот, когда вызов звучит "умирает" порой верю, когда "умираю” - заведомо нет.
Если вызов на квартиру к бабе, которая вызывает себе сама громогласно, не сбиваясь с адреса и фамилии, четко и по буковкам, и в причине вызова указывает "умираю" несколько раз, как для детей оленеводов, я Станиславский в квадрате или даже кубе.

Нынче баб таких развелось, как грибов по сырой теплой осени. Заседировал одну, а вот и вторая нарисовалась, а там и третья... только коси, да в лукошко психотерапевту складывай!
Та, первая, громко так кричала: „ Умираю! Спасите! Себя-то не жалко, уже устала, а вот, что с котом будет? От голода умираю, третий день не ела-денег нет. На кого сиротку-то покину?"
Перекормленный обжорный кот лениво валялся на подоконнике, подставляя мохнатое пузо теплому зенитному солнцу сентября. И даже в ус не дул - флегматичный Станиславский.

Хорошая квартира в центре, дорогой ремонт, небрежно забытый на диване Nokia N80…

Наше дело тоже котовье: приехал, посмотрел, оцени и на мелочи в ус не дуй. Но, Сашка-фельдшер, что со мной, глазастый и пиздливый, да и в жопу без мыла:
-Говорите голодаете?
-Три дня без еды, денег неееет! - переходит на вой.
-А телефончик, а? - почти с ментовскими интонациями.
-Так, дык, это в кредит.

-Что ты вчера искал в интернете?
-Картинки искал.
-Какие картинки?
-Машинок.
-Не ври!
Молчит…
-Я все знаю.
-Да? А, чего тогда спрашивать, когда знаешь?
-Я хочу услышать от тебя.
Сверлит глазами пол.
-Ну?- подбадривающим тоном говорю я.
-Мне стыдно!

...
-Ну, что удовлетворил свое любопытство? Теперь знаешь, кто такие проститутки?
-Да. Это тетки.

...
-Теперь, хоть, знаешь, как правильно слово пишется?
-Знаю. Про-сти-тут-каааа.
-И какое же проверочное?
-Профессия.

На самом деле все зависит от восприятия ситуации.
С пессимистической точки зрения мое нынешнее душевное состояние-статус фекалис, с оптимистической-ищу настырно свой непереваренный кусок шоколада в куче говна.

Вчера санировала депрессию 100 гр. икры и билетом в театр. Наверное, я не совсем потерянный для общества человек, раз так вот все складывается.

Ребенок растет. Ничего нет лучше, как один дома. Обнаружилось, что спрашивал сегодня у яндекса "картинки прастетутак в Киеве". Детское любопытство-это хорошо, то, что безграмотно-плохо. Завтра, конечно, за пиписку не надеру, но написать слово правильно, раз 20, заставлю.

Ночами все еще хорошо, хотя и прохладно по утрам. Там, где хочется быть, укрывают ноги пледом и готовят вкусный глинтвейн. Я ВОТ_ЭТО нынешней осенью, особенно, люблю!

У нас тут со Слоником спор вышел. Я категорично полагаю, что по типу характера я меланхолик, он доказывал, что холерик. Хотя, пожалуй, неплохо бы стать сангвиником.

когда же,когда я найду этот выход?

1. Купить ЧУЛКИ.
2. Пойти за ГРИБАМИ.
И то, и другое я делала 15 лет назад (жалкое подобие- не в счет).

А потом я покажу мужчине новые чулки и накормлю грибами. Или наоборот. Не знаю, что будет первоочередным?!
Надеюсь, что ни от первого, ни от второго не подохнет.

В полпятого утра в сентябре еще темно, глубоко и безрассудно до рассвета далеко.
В полпятого утра воскресенья мы вышли за пивом.
Где-то там веселились люди, пили кофе с корицей под музыку свеч, болтали и смеялись, плакали, плавились, кто-то спал, кто-то надеялся, кто-то ехал домой в такси.
На рассвете воскресенья город черный и молчаливый, он не такой как в мае или даже в августе. Но, он фантастический!
Мы упали в кучу листьев, безудержно смеясь.
Губы теплые и пахнут осенью, жгут. Губы янтарной зрелости и налитые соком молодости. И горячие листья...
На утро куча из листьев не исчезла. Но, запах губ превратился в сон.

я такие сиськи и ноги никогда не отращу!
но мне хочется, все-таки, остаться со своими мозгами.

Мое время течет бурной горной рекой.
Мое время-черная дыра с бешенной гравитацией, засасывает в себя и не отпускает.
Сутки сжались до размера перепелинного яйца. Кладу их на ладонь и катаю бережно по линиям судьбы, боюсь уронить, разбить...
На самом деле, все и выеденного яйца не стоит.
Бегу...

-Наденька, ну как дела?
Ну, и что!
Ну, и что, что Наденьке 88?! Если женщина просит, значит, будь добра звать ее по имени, без отчества и возраста: просто Наденька! Наденьку я знаю, что-то около 6 лет, что работаю здесь. Вот так: Наденька и на вы.
У Наденьки волосы длиною до лопаток шикарной шевелюрой и худыми перышками до попки. Сиделки Наденьки красят их вовремя в цвет вороньего крыла.
Последние, года три, она не встает самостоятельно, поднимается с помощью на горшок. Но, настоящая женщина, даже в ракурсе времени и обстоятельств, должна оставаться настоящей Ж! Она, переползая с кровати на горшок, жеманничает и кокетничает, фальшиво постанывает и просит смерти у бога и судьбы, выдерживая сценические паузы.
Напротив ее кровати большой портрет женщины в шляпе с цветами. Цветы искусственно-дохлые: большие и в ярком цвете, как и сама богемная жизнь-фальшивка. Шляпка набекрень и улыбка стареющей женщины, которая боится своего возраста, боится времени и неудачной круговой пластики лица. Наденька прошла через руки не одного пластического хирурга, который на надрыв тянул немолодую кожу, придавая круглому лицу приятные очертания увядающей молодости. Первые первопроходцы пластической хирургии были отъявленными мерзавцами-учились на своих жертвах. Наденька была жертвой не один раз и не у одного мерзавца. Ну, и что?! Разве женщине запретишь?

Каждый раз Наденька требует у меня космическое давление, чтобы четко 120 на 80. Откуда такая глупость я не знаю. Но, поговаривают, что один из ее любовников был космонавтом. Не совсем из знаменитых, но знакомых в узких кругах. Вроде как, правительство его забраковало, выявив еврейские корни по матери. Но, Наденька им гордится, как гордится известным художником и главным архитектором города 60-х годов.

Сегодня она не в форме. Широкая двуспальная кровать, где-то в недрах громко булькает Наденька, где-то там, в завале белоснежных пузатых подушек. Волосы вороньего крыла на четверть белые, окрашенные сединой от корней. Заостренный нос на круглом удивленном личике с одинокой сеткой лапок-морщин у глаз. Да, и те едва заметны, когда наморщит, по-детски, нос.
Рядом вертится знакомая тетка-сиделка- круглолицая крашенная блондинка с приятными формами.
-Вот давление большое. Сбивали-сбивали клофелином, не получилось сбить.
-Давно так хрипит?
-Да, вроде как со вчерашнего вечера.
-Почему сразу не вызвали?
-Не просила.

У Наденьки альвеолярный отек легких. Внутри все булькает и клокочет.
-Валюш, работаем! - говорю я…

Втроем стягиваем Наденьку с кровати, подпираем подушками со спины. Она сквозь бухтение и бульканье норовит завалиться горизонтально-ей так больше нравится. Ну, и что, что неполезно - зато комфортно. Привыкла к комфорту во всем, даже во время болезни.
Вены тонкие и хлипкие, лопаются, как мыльные пузыри. Катетеризируем вену «детским» катетером…
Наденька, как ребенок, требует внимания и клоунов.
Я и Валюшка-фельдшер сегодня клоуны. Вот только ее сиделка не соглашается на такую роль.

Экг? - норма!
Сахар? - норма!
Нитраты, магнезия, фуросемид, калий, дигоксин!.. - Есть!..
Еще нитраты, спирт! - есть!..
Наденька уже меньше хрюкает, но просится на горшок.
-Какой горшок?! Сидеть!

Сиделка, мило приговаривает:
-Надюш, нельзя на горшок, доктор запретил. Нужно пописать так…в памперс!
-Не хочу в памперс. Хочу на горшок. Хочуууу!..
-Вы понимаете, у нее рефлекс, переползая с кровати на горшок она кашляет и тужится, ну, и получается в процессе. А так не получится. Сколько за ночь я встаю и прошу ее в памперс! Ни разу, никогда! А она ведь тяжелая, кг 90 будет! Вот так и таскаю всю ночь, а она шалит: хочу-не хочу-верни в кровать…



Ждем Надюхиного писанья. Ждем результата.
Голая в подушках Надя, напротив сиделка и Валюшка моя. Вдвоем просят пи-пи. А я спряталась в соседней комнате и складываюсь пополам:
-Надечка, милая, родная, ну, давай! Пись-пись-пись…вот-вот…потекла, потекла моча, желтая, струйкой журчит! Между ног жур-жур-жур! - я в пополам, Надька-ни в какую! А девки журчат!

-Вот, вот побежала….пись-пись-пись!... потекла!...

Я уже танцую на месте после трех чашек кофе и половины арбуза. Надька-после 4 кубов фуросемида просится на горшок, но в памперс никак не изволит, а девки журчат: «пись-пись-пись!»

Затихли…
-А у меня сегодня 40 дней по внучке…разбилась… хорошая девочка была: студентка, мне иногда помогала ухаживать за Надькой. Придет, поможет, постель перестелет, ее на горшок поможет посадить. Подрабатывала официанткой в кафе. Позвонила в 11, что освободилась, домой идет. Парень ее заехал забрать. Потом, в начале двенадцатого, позвонила маме, что уже подъезжает домой… половина двенадцатого нет, без пятнадцати двенадцать-нет…в двенадцать ночи дочь позвонила на ее номер, а ответил дорожный патруль, что, кто и как…думала, что ребята шутят… - затихла... - хоронили в закрытом гробу, головы нет-мессиво…двадцать в мае исполнилось…а Надьке вот уже 88, все смерти просит…

Дети Николаевны поменяли квартиру, переехали в новый район, более престижный и дорогой.
Внук Костя с 1 сентября пошел в новую школу.
Классная руководительница активно его вербуеет в духовой оркестр.
Костик пообещал подумать и сообщить решение на следующий день.
-Ну, Костя,что ты решил?
-Я тут подумал и решил, что в духовой оркестр не пойду! Это же на похоронах придется играть. Я лучше с Тимой (сын второй дочери) буду в бассейн ходить.
-О, бассейн! Мы тоже планируем построить школьный бассейн. Только для этого нужны спонсоры.
-Мы с папой можем вам помочь!
-Как замечательно, будем рады принять вашу помощь.
-Мы с папой копать умеем.


_____

Алеша, 5 лет.
-Алеша, я договорилась с логопедом на прием. Пойдем к тете и она научит тебя правильно говорить, выговаривать буквы.
Через пару дней.
-Мам, ну, когда же мы пойдем к стриптизерше, чтобы она научила меня правильно говорить?!

Я сегодня разбирала свои "завалы". Утонула на полдня в фотографии, старые письма, бумаженции.
И вот, что нашла-блокнот с цитатами:
-Она была стильной дамой возраста, в котором постсоветская баба только начинает жить: когда удалось поставить на место родителей, вырастить детей, научиться зарабатывать и разрушить брак, снижающий самооценку.

-Она считала секс сверхценностью и никогда не делала его конъюктурой, а даже самый тупой мужик никогда не перепутает, когда хотят не его, а от него.

-За душой ничего, кроме эрекции.

-Чем полнее информация, тем она нравственнее.

-Мужчины платят не "за", а "для".

-Женщина повязана с мировозданием болью и кровью. Мужчина только спермой. Чтобы чувствовать себя эмоционально полноценным, он изобретает бессмысленные поводы для боли и крови.

-Что лучше-умереть, когда тебя разлюбили? Или разлюбить, когда умерли?

-Вот уже много лет мне неинтересно быть пушечным мясом оправдания чужих ожиданий.

-Отдых-это смена источников усталости.

Вчера ходила первый раз на работу, после отпуска. Работа ухмыльнулась дурковато, да и отымела страстно-качественно.
_________
Некоторые утверждают, что такое бывает в брачную ночь. Не знаю. В свою брачную ночь мы с супругом играли в карты и потягивали виски.

Обленилась вовсе. Сигареты закончились-не пойду: холодно, сыро, темно. Сплошное бр-ррр!
На кухне нашла кем-то забытую пачку «Гламура». Покурила. Полное говно, пардон, гламур.

У крыс язык другой...глухонемой.

***
-Мам, эта собака кастрированная.
-А, как ты определил?
-У нее хвост отрубленный

Еще каких-то два десятка дней тепла, и холода. Хочется теплого мужика, залечь к нему под бок, пить глинтвейн и думать о следующем лете, море, отдыхе, сексе на песчаном пляже. Хотя, песок-это неправильно в мечтах, потому что забивается во все немыслимые... я буду думать о гальке... мелкой такой, приятно гладкой. И мужчина мой будет мужественный и стойкий, будет любить, эту мелкую чертову гальку... гладкую и теплую ...
И я его, наверное, полюблю. Потому, что без любви на отдыхе плохо. Пусть это будет не ЛЮБОВЬ, а так себе любовь... или приятная влюбленность, может быть даже курортный роман. А почему и нет? У меня, его не было ни разу. Вот так! Хочется попробовать, как новую еду... вот нынешним летом было кубите-красиво, местами вкусно, но много лука, отчего становится противно. Но название красивое КУ-БИ-ТЕ...
И во всем остальном будет солнечно и вкусно... я обязательно придумаю и намечтаю до следующего лета!!!

У Верочки Альбертовны случилось горе. С четверга на пятницу перетерлась еще одна страховочная веревочка, держащая душу в теле - скончалась любимая подруга.
Последние дни маленькое сердечко Адочки, размером с перепелиное яйцо, еле-еле трепыхалось полудохлой рыбкой в хрупком теле, с выгрызенными старостью проплешинами, как шерстяной платок, обмусоленный молью. Сложный мышечный хронометр стучал робко тук…тук…с нервными паузами на отдых, он-то замирал, то разгонялся, захлебываясь в собственной несостоятельности и немощности. Адочка не пила и не ела, только изредка открывала подслеповатые, выцветшие глаза и тихо вздыхала. Верочка три дня просидела у постели умирающей, поила с пипеточки, делала уколы, спала нервными эпизодами-абсансами, сидя в кресле. В полночь с четверга на пятницу, устав бороться с усталостью, провалилась в липкий, вязкий, глубокий сон. И снилась ей маленькая смешная Адочка, резво скачущая по зеленой лужайке, яркое весеннее солнце и много-много разноцветных бабочек, порхающий в поднебесье. А в начале второго ночи сердце-рыбка вымоталось, издергалось, устало, да и затихло.
Дождавшись, когда солнце вскарабкается на горизонт, Верочка набрала знакомый номер:
-Ванечка, милый, срочно приезжай… Адочка от нас ушла.


В половине восьмого настойчивый монотонный звонок в дверь затрепыхал сердце Верочки загнанным зайцем, выпустил его из груди, погнал в голову, покружил в висках, потом опустил в живот куском острого колотого льда, подержал немножко, да и отпустил на место жительства. На пороге стоял Ванечка: немолодой, голова посеребрена опытом ошибок, но, все такой же, сухощаво-поджаристый, подтянутый, с легонькой грузностью в районе ремня. Ну, какой же он любимый и родной!
Молча обнялись. Верочка уткнулась в широкую грудь и надрывно заскулила.
В немой тиши скорбно пили чай. Ванечка свой любимый зеленый с лимоном, Верочка-соленый от капающих частым дождем слез. Потом она достала с антресоли черную бархатную коробку, с золотой россыпью бабочек, провела тонкими нервными пальцами по теплой шероховатости. Вынула с коробочки театральные туфли на шпильках. Конечно, они уже были немолоды, все - таки 15 лет, но аккуратность хозяйки вселяла в них вечность. Верочка очень любила и берегла подарок Ванечки.
Холодное, скукоженное тельце Адочки бережно уложила в коробочку, перевязала черной атласной лентой.

Кладбище домашних животных встретило пыльным, застывшим жаром, желтой обезвоженной травой, скрюченными уродцами-листьями, опадающими под ноги. На маленьком клочке пригородной земли, зажатой в тиски урбанизацией, хаотично рассыпались маленькие холмики с простенькими табличками и кусками гранита. Эпитафии…эпитафии… «Лучшему другу Рексу», «Хомячок Степа, я тебя не забуду», «Навеки в наших сердцах» …
Иван, поплевав на руки, начал рыть пристанище для усопшей. Грубая, жесткая, каменистая почва, пронизанная клубком белесо-серых нервов-корней, не хотела поддаваться. Лезвие лопаты натужно поскрипывало, натыкаясь на камни. За полчаса управился. В земляную нишу опустил черную коробочку с золотой россыпью бабочек. "Бух!...бух!.."- глухо отозвались комки земли, падающие на картон.
Холмик. Букетик августовских астр…постояли. Верочка Альбертовна утерла кружевным платочком глаза, последний раз всхлипнула, подавилась солоноватой горечью. Взяла Ванечку под руку, опираясь, поковыляла к машине. Яркое солнце жгло в спины.

-Верочка. Ты переедешь ко мне?
-Ванечка! Ну, как ты можешь в такую минуту думать о нас!?
-Верочка, но все эти годы я ждал, надеялся…
-Да, да, да, Ванечка! Я помню. Я знаю…
-Верочка, моя милая, любимая Верочка, я прошу тебя стать моей женой. Ты согласна?
-Да, да… через год, когда закончится траур по Адочке. Я не могу сейчас никак!..
-Ну, что ж, Верочка Альбертовна, подождем год... целых 15 ждал... а, что такое год, по сравнению с 15?!

Иван Степанович-моложавый мужчина,70 лет, доктор наук, доцент кафедры, уважаемый и любимый коллегами, студентами, просто знакомыми и соседями,15 лет красиво ухаживал за Верочкой. Все эти годы он звал Верочку замуж. Но, было одно "НО" - любимая подруга Верочки Альбертовны Адочка. У Ивана Степановича была жуткая аллергия на собачью шерсть, а у Адочки - истерическая идиосинкразия Ивана Степановича…
Все 15 лет Ванечка надеялся и ждал сегодняшнего момента.
-Ну, что ж, подождем еще годик-были его последние слова


Вечером Верочке позвонила первая жена Ивана Степановича…

Жара настырная,липкая, емкая, вездесущая, пеленой окутывающая...
Но сердцу приятна,как последние оргазмы перед разлукой.

Сын пришел с другом. Объелись пирожков. Сидят довольные, с затуманенным, от сытости, взором. Молодой человек, 7 лет от рода, взял гитару в руки, побреньчал:
-Давно я не играл на гитаре...давно...когда-то умел, а теперь разучился.

Он уже в кровати. Прощальное «Спокойной ночи!» в десятый раз.
-Мам, ну еще чуть-чуть!
-Пора спать! Спокойной ночи...
Крепко-крепко обнимает за шею, почти задыхаюсь, уже на подходе мужская сила.
-Ты душегуб!
-Нет. Я душелюб.

в душе, а буквы застряли в пальцах.
Эмоции кратнее в десятки раз пальцам двух рук.
Если, кто-то подумает, что я бедна на слова, напоите меня кофе! Лучше с коньяком...
Отчего-то, говорю я более складно, чем пишу.
Честно, честно!

Рассвет растворился в ночной черноте, как сливки в кофе. Разводы слоистых завихрений, замешанных на переходных контрастах, точках пенентрации, размылись, перемешались, родили близорукое восприятие мира. Перед воскресным утренним дождем мир замер, застыл, затаился в укромные, тихие, сухие порочные норки…
Город застрял в томном, ленивом сне выходного, в утренней прохладе сбившейся простыни лета.
Она, зажав колени тугим обхватом сцепленных ладоней, сидела на кухонном полу. Перед ней в рядок выстроились оловянными солдатиками четыре пузатых чашки из-под кофе, как всегда, убойного объема. Очень редко она пила кофе мензурками, да и то, под нажимом интеллигентной обязаловки привычек общественности…чашки беременели коричневым осадком гущи, размазанной по стенкам.
Внутри звенела пустота, немая и безмолвная, чистая стерильностью операционного поля. Только автопилотный лязг живого сердца, работающего в три такта: систола, диастола, пауза напоминал о том, что все еще жива…

10 часов жизни назад.

Тонкие струйки-змеи душа прохладой стегали нервное тело, отдавали жизненным крещендо по рецепторам кожи. Остатки мыльных пузырей-грез неравномерностью толкались у канализационного слива. Тело ныло и горело, как триста лет назад у прародительницы, одновременно и неистово захлебывалось, тонуло в желании плоти…почему-то наивно и впервые немело, не желало повторений. Тело звало и манило, мудростью звало и не слушало ошалелого разума…
Она растерла тело нежностью белой махровости, очертила неровный овал, на запотевшем зеркале… увидев бледный лик, улыбнулась натужно, проговорила по слогам: « Привет! Ну, и дура, ты!»
Ловкими привычными движениями нанесла крем на упругое загорелое… удивленно уставилась на себя в большое зеркало, засмотрелась на неприкрытое одеждой
тело, застыла… встрепенулась, потрогала аккуратно ноготком родинку над правой грудью, скользнула вниз-вот еще одна! Крупная, одноглазая карая, со спичечную головку, слева от пупка… лобок… бедра… колени… щиколотки… все родное!..
надела красное белье: кружевное и шитье…сверху прикрыла платьем, надела шаткий каблук
Звонок. Такси ждет!..


В его сорок за плечами было 12 лет брака, редкая височная седина и легкое брюшко семейной сытости. Первые десять лет пронеслись незаметно, сладко, уютно и, наверное, надежно!?.
Начальная влюбленность сменилась стойкой неоспоримой привязанностью, надежными рудиментарными отношениями привычного брака. Вначале новорожденность, после пылкости туманных эмоций, замешанных дрожжевым опарным методом на пылкости первичных чувств, гендерного превосходства и дефлорации отцовства, потом - детские температуры, молочные зубы, ветрянка и краснуха, первый класс, в пунктире-записки участкового педиатра. Параллельно- послеродовая депрессия жены-матери, приятные округлости в районе бедер и грудных желез, через год после родов, после прекращения грудного вскармливания, грудь скукожилась недосушенным плодом абрикоса-недоспелой курагой… жидко растекалась в постели...но он сладко целовал, такие родные пупырышки-соски…

Браку исполнилось десять! Все вошло в ритм часового механизма: будни-выходные, по календарю праздники, летом-море, зимой-лыжи. Утром свежесвареный кофе и полезная для здоровья овсянка. Пересказ, во время ужина, дневных забот, с годами-больше для галочки. Два раза, на неделе, исполнение, почти, как в мифах, супружеского: во вторник и в субботу, где-то так заладилось в начале, потом выбилось из графика, удивилось постоянством, вернулось на свои круги - устоялось. Исключения случались, почти, как сбои, выходы из правил, после праздников или в отпуске, но после возвращения жизненных позиций в свое русло, все возвращалось на свои узаконенные, прижитые места, согласно календаря, как вторник и суббота.
В эти вторые и шестые сутки недельного календаря, она, после затяжного душа, долго трепыхалась у зеркала, натужно и нудно, как-будто искала подтверждения своим действиям: терла едким запахом крема в треугольнике лица и вялом декольте, не знавшем никого, кроме мужа. Он, бросив книгу на полустранице, прерывал обоюдный мазохизм на 10 минуте, подходил сзади наскоком, некоторое время всматривался, оставаясь на горизонтали недодуманной мысли своего шероховатого ума, потом резко ее разворачивал к себе, грубо целовал. Она не противилась, но глупо и однообразно молчала. За 10 лет ни одного слова, ни звука… обряд… как всегда!
Потом оказывались в накрахмаленной постели, где каждая возможная складка могла разрезать душу, но все было, заведомо, выглажено и выверено,
как закон истин: она снизу, он-сверху, не иначе! Он проходил по знакомому, изученному маршруту: губы-грудь-ноги-лоно… когда ее чрево наполнялось влагой, он входил медленно, неспешно, без особых излишеств эмоции, в ее узком тугом туннеле, немного разносившимся после родов, было тупиково приятно. Мышцы иногда хватали оргазмом или другой пряностью узости чувств. Но его поступательные движения всегда были приятны только для него. Некоторые называли это оргазмом, он-звал это приятной мышечной расслабленностью...
после она благодарно целовала, отчего-то в лоб, вскоре подрывалась в бег, подмыться в душе, смыть его белок, пронизанный насквозь У-хромососами, которые так и оставались белесым комком на животе. Презервативы она ненавидела, спираль внутри матки не прижилась, таблетки-игнорировала, как класс. Иного выхода не оставалось, а аборты-были не его методом контрацепции…

На 11 году семейного уклада он устал, за 12 - привык, и все превратилось в ритуал с завтраками-ужинами, семейными праздниками и отпусками два раза в год на десять дней летом и зимой, в самый востребованный период.

В том, что может быть иначе, он не задумывался, не сомневался. Все случилось самопроизвольно, как обычно случается летний дождь или зимняя вьюга. У него, вдруг, расшалилось сердце, вызвал скорую. При осмотре оказалась банальная «ситуационная реакция на стресс»… взял у доктора контактный телефон, она-редко оставляла свой мобильный, а тут что-то как-то, где-то так вот….
Первый и второй раз позвонил по-существу… третьему звонку предшествовала мотивация с примесью личного мужского…


Все обернулось банальной чашкой кофе, выпитой залпом в разговоре о здоровье и потребностях, нежности и страсти половой…
Потом еще литр-два кофе…завтрак…обед…ужин…
Отели, съемные квартиры, пустующие квартиры друзей…
Он не мог без нее, не мог с ней…
В последнюю встречу, она опоздала.
Две чашки кофе и два сока… потом ужин…
Огромная кровать!..
Свет луны сквозь незаштореное окно, широкая полоска полнолуния. Черное и красное. Голое тело… он снизу, она-сверху, долго и настырно, замирает сердце…ее пульс у него в груди,… потом гладить пальцами позвонки, чувствуя каждый парный отросток, от атланта до крестца, влажные скользкие движения… кудрявая каштановая прядь смешно щекочется….
Она напряглась… застыла…

Душ. Сигарета… он свыкся с ее привычкой: не ворчал, не учил, не настаивал, принял вместе с ее взбаломашенностью характера и диким темпераментом…


Поправила спустившийся чулок, оголив нахально бедро, затушила грубо окурок, почти по-мужски, переломив пополам… - Прощай! Я ушла!...
Хлопнула дверью. Не обернулась…

Чужая клавиатура, как новый мужчина... в начале безумная от новизны неизведанных эмоций, потом-гладишь, лелеешь, привыкаешь, но все чужое… пока не прорастешь и не начнешь пить кофе и жрать утренний омлет над его телом..

Луна высоко. Много. Жжет.
Крашу ногти цветом бургундского.
Одеваю белье-ночь.
Внутри пламя.
Неуправляемая.
Спинной мозг тетивой. Нервы струны. Пальцы нервные барабанят дрожь.
Контур. Помада. Трафарет поцелуя на зеркало-плебейство и пошлость.
Подвернулся каблук левый.
Ушла...

Я очень люблю май. За веру, надежду в любовь и в то, что все впереди, за невинную маету и свежие оргазмы.
Но август тоже хорош. Все еще лето! Сандали, сарафаны, терпкое загорелое тело, арбуз в животе и кукуруза вот-вот доварится.

Он меня задел, задел за живое - чувства и душу, которую оголила и преподнесла на блюдечке, пусть и не с голубой каемочкой, но с утра в постель. Не то, что сгоряча - сгоряча я могу понять, принять, объяснить себе и ему на пальцах: пылкостью и жаром пустынного песка в летний полдень, запредельным плюсом новой звезды, взорвавшейся и сеющей новую жизнь на планетах, которые вертятся вокруг, предварительно их, прожарив, простерилизовав от заразы, как кювез для недоношенных. Он меня задел продуманным садизмом, тем, который душевный. Он меня задел, но не обидел. Я давно разучилась обижаться. От обиды только цвет лица портится и стул.

Я очень непритязательна во многих вопросах: в быту, еде, одежде, погоде и политике...
Хотя непритязательность и раздражительность это разное, но, наверное, одно с другим взаимосвязано. Я очень непритязательна, но меня раздражают:
Грязные горизонтали
Полные пепельницы
Теплое пиво
Несвежая постель
Заросшие подмышки
Непунктуальность и безответственность


Только в человеческом общении я очень разборчива. Тех, кто раздражает, напрочь игнорирую.

Весна бурлит, кипит и плещет через край. Яркое солнце бесстыже ласкает город. Еще нет той изматывающей духоты, вони расплавленного асфальта, тепловых ударов, безобразных потных пятен на одежде прохожих, усталых взмахов платков, утирающих лоб. Бочки с квасом только проклевываются, как первые грибы на лужайке, сверкают пузатыми свежеокрашенными боками. Буйство красок. Почки на деревьях трещат от соков, выстреливают зеленой нежностью, такой девственно чистой, нежной, сладкой, с тонкими сосудами-прожилками, окутанные клейким соком. Одуванчики рассыпались желтыми пуговичками на зеленом бархате травы. Хорошо-то как! Все только начинается. И надежда с верой и любовью дружит, чисто так, по-детски.

Пятиэтажка в тихом дворе. Толстый карапуз елозит лопаткой в песочнице, строит первый замок. Мамаши с колясками вяло прогуливаются, сверкают белоснежностью ног и подставляют носики солнцу. Подъездные старухи-церберы греют косточки, трещат сороками о Васе из 45, Любке с 30, о старых добрых временах и безобразии срамоты молодежи. Нам не пройти мимо незамеченными, не пробраться по-пластунски мимо всевидящего ока.
-Вы в какую?
-В двухкомнатную... или в трехкомнатную? Какая разница!

Третий этаж. Звонок. На пороге худенькая женщина-подросток, с мышиным хвостиком белесоватых волос, с большими синими бездонными глазами, как воды Байкала.
По коридору направо. На кровати муж стонет, стиснув зубы, мечется от боли, что сверлит изнутри буравчиком, собирается в огромный комок, сгусток, который, достигнув критической массы, выстреливает миллиардами иголок, снопом разрушающей энергии боли.

Боль-это физиологическая защитная реакция организма или это просто ненужный артефакт? Боль-это болевые рецепторы, просто датчики, которые реагируют на раздражители? Или боль-это наше сознание, страх?.. Всегда ли боль является сигналом к разрушению?.. или это проекция материализованного страха?..

Для любого доктора угаданный диагноз-это еще один лавровый листик на виртуальный венок славы, елей и патока, еще один гвоздик, который прибивает самооценку профессионализма, чтобы ее не снесло ветром сомнения. Так ли это?
Если диагноз поставлен вовремя и является мостиком к выздоровлению?..
А, если только констатация факта?..

Здоровый мужик, под 2 метра роста, умный, приятный, пытается отшучиваться, закусив боль. Он мне улыбается.
-Вы сделайте мне обезболивающее, у меня почечная колика. Это пройдет. Я знаю.


Только я, почему-то, уверена, что это не пройдет… и от поставленного диагноза, который подтвердится, мне не легче. Ему только 44!

А за плечами полгода больниц, мешок денег, упущенное время, сволочи мои коллеги, назначающие официально компьютерную диагностику, реклама которой в метро, результаты, отпечатанные на цветном принтере с контурами человека, покрытого крестами нездоровых зон. Нездоровые зоны лечатся БАДами… только боль растет и множится, и 40 кг в минусе…
За плечами 6 месяцев, которые не вернуть, за плечами упущенные возможности. И ни одного метода диагностики, который мог поставить правильный диагноз. Диагноз на этапе, когда можно выстроить мостик к выздоровлению…

Уходим. На душе мерзко, противно и больно…
Отзываю жену, гляжу в бездонные синевой глаза:
-Вам срочно нужно обратиться к онкологу, у него опухоль.
-Не может быть! Нам в больнице сказали, что он скоро выздоровеет. Остался еще один курс.
-Срочно, безотлагательно обследоваться, сделать МРТ органов брюшной полости. У него опухоль…


Последний месяц лета. Жара. Деревья пыльные, тусклые, первое золото в кронах. Пожухлая трава скукоженая и безнадежная. И вера с надеждой канут в омут, растеряют любовь. Еще чуть-чуть и закат жизни, природа заагонирует и покроется белым.

Пятиэтажка в тихом дворе. Двор пыльный и грязный. В песочнице мусор и пустые бутылки из-под вина. Молодые мамаши со своими карапузами на дачах, покрылись загаром, пьют деревенское молоко и кушают витамины с грядок.
Жара загнала подъездных старух-церберов в квартиры с открытыми окнами, работающими круглосуточно вентиляторами…
Третий этаж. Звонок. На пороге исхудавшая женщина-подросток, с заплаканными глазами, в бездне серости отразилась вселенская боль и страх.
-Это вы?!

По коридору направо. В кресле желтый старик, с огромным асцитическим животом, ловит воздух рыбой, выброшенной на берег. Только живой взгляд и улыбка прежние. Улыбнулся. Узнал!
-Здравствуйте, доктор! Как хорошо, что это вы… знаете, а вы были правы (каждое слово дается с трудом, отдыхает, глубоко дышит) у меня опухоль…я только с больницы…четвертая клиническая…

Уходим. На душе мерзко, противно и больно…

Женщина подросток провожает вниз, до самой машины…
-Вы знаете, ведь мы за эти месяцы прошли три стационара. Все отрицали опухоль (сбивается, плачет) …а я настаивала и требовала новых обследований...я помнила ваши слова «ищите опухоль»…

Мы уезжали из немого двора. А она так и осталась стоять. Маленькая женщина-подросток. А в глазах ужас и страх…

Руки разные-разные: мужские, женские, детские, молодые и в пятнах времени, обрученные и разведенные, холодные, теплые, мягкие, нежные и огрубевшие мозолями. Пальцы в кольцах, с маникюром, длинные, обрубки, барабанные палочки, ногти сострижены под корень, обкусаны, обломаны, с черной каймой, разводами лака, «часовые стекла», мраморные и розовые…
Пианисты, садовники, домохозяйки, грузчики, секретарши, студенты, холеные суки, бомжи, лентяи...
Руки, которые я трогаю, ищу нить жизни-пульс. Ритмичный, хорошего наполнения, бухающий набатом, с проскакивающими экстрасистолами, нитевидный, еле-еле ощущаемый, редкие всхлипы, объедки шикарной роскоши-жизни...

Где-то на 180 градусов, наверное, все же есть шанс меня вылечить.
Утопилась в работе, сплю эпизодами, питаюсь черти чем, почти на ходу. Секс и тот стал праздником. Ужасно! Но мне начинает это нравится. Му отбился от рук. Наверное, нужно сфотографироваться ню и вложить ему, нагло, фотографию в паспорт, вторую- под подушку.

Сегодня заглянула в холодильник-пришла в ужас. Ужас улыбнулся щербатостью сыра и кровавостью томатов в неглиже.
Забыла, что такое готовить.
Дом давно не знал пирогов.

В конце недели вернется ребенок, надеюсь, что он меня вылечит.

Маленькая, уютная квартирка одинокой женщины. Мило, чистенько, вкусно.
Окна во двор. Тишина и прохлада. Утренний ветерок играет занавесками на окне, как опытный любовник, знающий толк в прелюдии страсти: налетит-затрепыхают-отпустит, погладит лениво переплетение кружев, замрет, залюбуется. Вот солнечный луч прорвался сквозь плетенье листвы за окном, поскакал сорванцом, заглянул в зеркало, скорчил смешную рожицу солнечным зайчиком, испугался тишины и исчез.
На столе, у окна, шитье, раскрытый томик Ахматовой, очки в нежной позолоченной оправе. В углу растопырился фикус, вот-вот подопрет потолок своей макушкой.
Пахнет пирогами, свежестью летних ягод в компоте и слегка корвалолом.

В кресле женщина. Маленькая, хрупкая, кудряшки за ушками-одуванчик. Бледные губы, капельки росы на лбу.
-Мне уже лучше, правда. Мне так неудобно, что вас потревожила, девочки.

Через полчаса на щеках проступил легкий румянец, губы порозовели, роса подсохла. Вскакивает, суетится, небрежно поправляет выбившийся локон, заглядывает в зеркало-хороша!..

-Значит так! Я сейчас варю кофе.
-Нет, что вы! Не беспокойтесь.
-Как так? Вопрос обсуждению не подлежит! Знаете, какой у меня кофе! И пироги с яблоками и вишней. Девочки! Женщина-это все, это центр вселенной, звезда, а мужчины-это планеты, которые вращаются вокруг нас. Все в наших руках, девочки! Кормите своих мужиков, и они будут у ваших ног, правда, правда! Что вы смеетесь!? Вот хотите вы любви-добавили петрушечки в салатик, покрошили ее меленько-меленько и добавили в первое. Испеките пирожков с ореховой начинкой. А не любит он петрушку, значит, миниатюрно измельчите, прикройте майонезом, растворите в соусе. Или вот взять тыкву! Это же чудо, а не овощ, ягода…не знаю, что, но чудо! То, что внутри (семена) повышает либидо. Взяли семечки, подсушили, измельчили и добавляйте по чайной ложке в еду. Надоел он вам, утомил своей страстью, хочется вам передохнуть-сварите кашу, тыквенную кашу на молоке, со сливками, как он любит. И покормите его пару дней, его страсть уснет. Мой муж 60 лет был со мной, крутился вокруг меня, глядел все годы влюблено…

Замолчала. Хрустальная слеза повисла на ресницах.
-Умер, вот два года назад... как я его любила!..

Чем больше я работаю, чем больше усталости на лице, тем больше мужиков клеится. Наверное, им по-отцовски хочется меня пригреть, напоить чаем, вымыть и уложить в постель.

А еще сегодня, на дежурстве, ко мне пристал пьяный вольный художник. Предлагал написать маслом, хоть одну, да хоть с мальчиком (мальчик-это мой фельдшер Славка) на фоне рабочего транспорта. Я устало отказалась. Он вежливо откланялся и растаял в дымке городского смога. Может, зря я, а? Жалко, что ли? Подписал бы «Женщина из волшебной страны «03». Вдруг, художник даже знаменит (есть или станет). Было бы потомкам наследство, стоимостью лотов из аукциона Сорби.

Эволюционно так сложилось, что самки сильнее самцов, выживаемее, что ли.
Самка богомола, после коитуса, откусывает самцу голову, чтобы он ни с кем больше и никогда.
При рождении человеческих детенышей, соотношение мальчиков к девочкам: 106 к 100. К 70 годам- 3 к 4, а к 80- 1 к 2.
Если кому-то не понравится такая математика, не спорьте-я в таких спорах несильна.
После коитуса, по статистике, мужчина чаще засыпает раньше, чем женщина. Это все физиологически: он освободился от ответственности за мир, продолжение рода, она-думает: «оно мне надо, а?»

Он спит. Тихо, как ребенок. Я пью клюквенный морс. 13 лет вместе. А все не могу заснуть раньше. Вот так. И где она гармония? Пните под зад,спойте колыбельную,что ли?
Завтра ведь спасать мир от «чумы».

мне кажется, что люблю-люблю-люблю. Готова, всегда, всюду, раствориться, жить ради него, в нем… и трепетать.
Случается, что ненавижу. Вот так! Иногда хочется засунуть между ладошек, растереть в порошок, мять, тереть, тереть…потом выйти на балкон, поймать попутный ветер, подуть ненавистью, сильно-сильно, и пусть он летит, к чертовой матери, прахом, в никуда, развеется ветром.
И забуду-забуду-забуду! Никогда-никогда-никогда не вспомню!
Но... он такой большой, а я такая маленькая, и не могу его растереть, поэтому вот так и живем.
То люблю, то растираю... мысленно...

Кожа пахнет терпко. Близко-близко. Коснуться и замереть, застыть и раствориться. Почему поры кожи так малы, что нельзя проникнуть внутрь? Затаиться и…жить…
Дышать, биться с тобою в такт…почему?
Кожа так близко-близко, срастусь с тобою сиамским близнецом: одно кровообращение на двоих, одно легкое, одна половая система, буду жить…вот так! Делить и мирить одни чувства, эмоции, потребности. Смогу ли? Хочу ли? Нужно ли?
Жить, дышать, биться сердцем синхронно …
И нее дай хирургическому ножу нас разлучить!..
Я, наверное, сумею, смогу, захочу, пусть и одноразово, на чуть-чуть, но я стану целым одним и неделимым с тобою, прорасту капиллярами в тебя, обеспечу трофику на двоих. Ты и я. Я и ты! Как впервые мы ступили на эту землю обнаженными, так и умрем голыми, задохнемся в неистовом: «Ааа!», прокричим эхом и умрем. Маленькая смерть.

Родиться для того, чтобы умереть, задохнуться в глубине страсти, умереть в экстазе.

Только ты и я, я и ты. Все материальное останется там, где ветви деревьев знают сезоны природы: лето-осень-зима-весна. Мы оставим одежду за порогом, сорвем с себя прошлое, местами грустное и натяжное, может быть, и хорошее, но прошлое, которое не было на двоих.

Лето. Июль. Жара. Кожа оголена до нервных окончаний, дрожит и просит покоя. Я тебе его дам! Укрою собой: губы к губам, пупок-центр мироздания, к пупку-моему центру…и только пальцы ног я не смогу укрыть, потому, что ты выше и значимее. Мне холодно, даже, в жару, мне холодно и липко, одновременно.
Свернусь эмбрионом, уткнусь мизинцем стопы, своей долькой мандарина, в твои колени. Мне станет тепло, как в чреве матери, пусть на чуть-чуть, одноразово, но кожа так близко. И твои волоски на коже прорастут капиллярами в меня. Ты и я. Я и ты. Близко-близко. И не нужна мне пенентрация половая, потому, что кожа интимна очень и
пахнет так терпко, что кружится голова…ты и я…я и ты…

Настроение сейчас - я готова под эту музыку жить вечно
В колонках играет - Tom Waits "Alice"

Объелась арбуза. Не сплю. Бачок унитаза шумит, ежечасно, водопадом. За окном гроза.

-Езжай-говорит диспетчер Ксюха, - тебе неслыханно повезло, впрочем, как всегда! Два в одном: ему 80, ей- 77, по одному адресу «на сердце».

Сегодня жарко. Только на скорости удается откусить кусочек прохлады у ветерка. Мне сегодня хорошо, рядом тыл и оплот-донжуанистый фельдшер Славка. Кормит меня пластилиновой шоколадкой. Уже тошнит. Все равно, кормит. Квас в бутылке к концу смены булькает и пахнет бражкой. Жарко.
Сегодня злостная мойра делает из меня балерину-пятые этажи без лифта. Сумка с кардиографом давит в плечо, тянет вниз-гравитация.
Ползем на пятый. На третьем молодой лабрадор пытается со мной поиграть. Кормлю его остатками шоколадной размазни.

Очередная дверь. Звонок. На пороге милое создание с перманентом на голове, холеным личиком, на котором бровки домиком и губки бантиком.
-Проходите! Мы вас так ждали, так ждали!
Неужели ей 77?

В комнате на диванчике ее муж. Ему, от силы, дашь 70!

-С кого начнем? С самого смелого или с самого больного? - спрашиваю я.
-Смотрите его!
-Посмотрите ее!
-Его!
-Ее! Ей хуже. У нее больное сердце!
-Мне уже лучше, я выпила свои лекарства. Посмотрите его, ему так плохо!

-Что беспокоит?
-Вы, понимаете, мы тут, немножечко, повздорили. Я расстроился, сердце прихватило.
-Бывает…
-Стыдно признаться, но так поругались!
-Надеюсь, что без рукоприкладства?
-Да, нет, конечно!
-Причина-то была весомая?
-Стыдно признаться…такой позор!


Полечили.

-Посмотрите ее! Она такая больная, сердечница, только из больницы.
-Не нужно меня смотреть!
-Да, нет, доктор! Вы должны прослушать ее сердце. Она так болеет: ревматизм, стеноз, операцию уже делать нельзя-не выдержит. В больнице так и сказали: сколько проживет, то и ее.

Иду следом за бровками-домиком в смежную комнату.
-Какой кошмар! Какой кошмар-поворачиватеся ко мне спиной, наклоняется и снимает трусы, - Видите! Видите? - шепчет интимно и оголяет зад. - Я только из стационара, много инъекций, вся попа синяя, а он обвинил меня в измене, говорит, что это не следы уколов, это пальцы! Довел меня до слез, я так плакала! Он так кричал, так ругался. Говорит, что я блядь и в больнице позволяла себя лапать.