Рассвет растворился в ночной черноте, как сливки в кофе. Разводы слоистых завихрений, замешанных на переходных контрастах, точках пенентрации, размылись, перемешались, родили близорукое восприятие мира. Перед воскресным утренним дождем мир замер, застыл, затаился в укромные, тихие, сухие порочные норки…
Город застрял в томном, ленивом сне выходного, в утренней прохладе сбившейся простыни лета.
Она, зажав колени тугим обхватом сцепленных ладоней, сидела на кухонном полу. Перед ней в рядок выстроились оловянными солдатиками четыре пузатых чашки из-под кофе, как всегда, убойного объема. Очень редко она пила кофе мензурками, да и то, под нажимом интеллигентной обязаловки привычек общественности…чашки беременели коричневым осадком гущи, размазанной по стенкам.
Внутри звенела пустота, немая и безмолвная, чистая стерильностью операционного поля. Только автопилотный лязг живого сердца, работающего в три такта: систола, диастола, пауза напоминал о том, что все еще жива…

10 часов жизни назад.

Тонкие струйки-змеи душа прохладой стегали нервное тело, отдавали жизненным крещендо по рецепторам кожи. Остатки мыльных пузырей-грез неравномерностью толкались у канализационного слива. Тело ныло и горело, как триста лет назад у прародительницы, одновременно и неистово захлебывалось, тонуло в желании плоти…почему-то наивно и впервые немело, не желало повторений. Тело звало и манило, мудростью звало и не слушало ошалелого разума…
Она растерла тело нежностью белой махровости, очертила неровный овал, на запотевшем зеркале… увидев бледный лик, улыбнулась натужно, проговорила по слогам: « Привет! Ну, и дура, ты!»
Ловкими привычными движениями нанесла крем на упругое загорелое… удивленно уставилась на себя в большое зеркало, засмотрелась на неприкрытое одеждой
тело, застыла… встрепенулась, потрогала аккуратно ноготком родинку над правой грудью, скользнула вниз-вот еще одна! Крупная, одноглазая карая, со спичечную головку, слева от пупка… лобок… бедра… колени… щиколотки… все родное!..
надела красное белье: кружевное и шитье…сверху прикрыла платьем, надела шаткий каблук
Звонок. Такси ждет!..


В его сорок за плечами было 12 лет брака, редкая височная седина и легкое брюшко семейной сытости. Первые десять лет пронеслись незаметно, сладко, уютно и, наверное, надежно!?.
Начальная влюбленность сменилась стойкой неоспоримой привязанностью, надежными рудиментарными отношениями привычного брака. Вначале новорожденность, после пылкости туманных эмоций, замешанных дрожжевым опарным методом на пылкости первичных чувств, гендерного превосходства и дефлорации отцовства, потом - детские температуры, молочные зубы, ветрянка и краснуха, первый класс, в пунктире-записки участкового педиатра. Параллельно- послеродовая депрессия жены-матери, приятные округлости в районе бедер и грудных желез, через год после родов, после прекращения грудного вскармливания, грудь скукожилась недосушенным плодом абрикоса-недоспелой курагой… жидко растекалась в постели...но он сладко целовал, такие родные пупырышки-соски…

Браку исполнилось десять! Все вошло в ритм часового механизма: будни-выходные, по календарю праздники, летом-море, зимой-лыжи. Утром свежесвареный кофе и полезная для здоровья овсянка. Пересказ, во время ужина, дневных забот, с годами-больше для галочки. Два раза, на неделе, исполнение, почти, как в мифах, супружеского: во вторник и в субботу, где-то так заладилось в начале, потом выбилось из графика, удивилось постоянством, вернулось на свои круги - устоялось. Исключения случались, почти, как сбои, выходы из правил, после праздников или в отпуске, но после возвращения жизненных позиций в свое русло, все возвращалось на свои узаконенные, прижитые места, согласно календаря, как вторник и суббота.
В эти вторые и шестые сутки недельного календаря, она, после затяжного душа, долго трепыхалась у зеркала, натужно и нудно, как-будто искала подтверждения своим действиям: терла едким запахом крема в треугольнике лица и вялом декольте, не знавшем никого, кроме мужа. Он, бросив книгу на полустранице, прерывал обоюдный мазохизм на 10 минуте, подходил сзади наскоком, некоторое время всматривался, оставаясь на горизонтали недодуманной мысли своего шероховатого ума, потом резко ее разворачивал к себе, грубо целовал. Она не противилась, но глупо и однообразно молчала. За 10 лет ни одного слова, ни звука… обряд… как всегда!
Потом оказывались в накрахмаленной постели, где каждая возможная складка могла разрезать душу, но все было, заведомо, выглажено и выверено,
как закон истин: она снизу, он-сверху, не иначе! Он проходил по знакомому, изученному маршруту: губы-грудь-ноги-лоно… когда ее чрево наполнялось влагой, он входил медленно, неспешно, без особых излишеств эмоции, в ее узком тугом туннеле, немного разносившимся после родов, было тупиково приятно. Мышцы иногда хватали оргазмом или другой пряностью узости чувств. Но его поступательные движения всегда были приятны только для него. Некоторые называли это оргазмом, он-звал это приятной мышечной расслабленностью...
после она благодарно целовала, отчего-то в лоб, вскоре подрывалась в бег, подмыться в душе, смыть его белок, пронизанный насквозь У-хромососами, которые так и оставались белесым комком на животе. Презервативы она ненавидела, спираль внутри матки не прижилась, таблетки-игнорировала, как класс. Иного выхода не оставалось, а аборты-были не его методом контрацепции…

На 11 году семейного уклада он устал, за 12 - привык, и все превратилось в ритуал с завтраками-ужинами, семейными праздниками и отпусками два раза в год на десять дней летом и зимой, в самый востребованный период.

В том, что может быть иначе, он не задумывался, не сомневался. Все случилось самопроизвольно, как обычно случается летний дождь или зимняя вьюга. У него, вдруг, расшалилось сердце, вызвал скорую. При осмотре оказалась банальная «ситуационная реакция на стресс»… взял у доктора контактный телефон, она-редко оставляла свой мобильный, а тут что-то как-то, где-то так вот….
Первый и второй раз позвонил по-существу… третьему звонку предшествовала мотивация с примесью личного мужского…


Все обернулось банальной чашкой кофе, выпитой залпом в разговоре о здоровье и потребностях, нежности и страсти половой…
Потом еще литр-два кофе…завтрак…обед…ужин…
Отели, съемные квартиры, пустующие квартиры друзей…
Он не мог без нее, не мог с ней…
В последнюю встречу, она опоздала.
Две чашки кофе и два сока… потом ужин…
Огромная кровать!..
Свет луны сквозь незаштореное окно, широкая полоска полнолуния. Черное и красное. Голое тело… он снизу, она-сверху, долго и настырно, замирает сердце…ее пульс у него в груди,… потом гладить пальцами позвонки, чувствуя каждый парный отросток, от атланта до крестца, влажные скользкие движения… кудрявая каштановая прядь смешно щекочется….
Она напряглась… застыла…

Душ. Сигарета… он свыкся с ее привычкой: не ворчал, не учил, не настаивал, принял вместе с ее взбаломашенностью характера и диким темпераментом…


Поправила спустившийся чулок, оголив нахально бедро, затушила грубо окурок, почти по-мужски, переломив пополам… - Прощай! Я ушла!...
Хлопнула дверью. Не обернулась…