Видеоклиповое мышление |
Этот тип мышления появился в последние десятилетия и широко распространился среди младших поколений. И сейчас мы имеем уже целое поколение с этим типом мышления. Проблема отцов и детей приняла поэтому крайнюю остроту. Родители и дети никак не могут понять друг друга. Педагоги растеряны, потому что учить этих детей крайне сложно. Новый тип мышления является следствием тех технических достижений, о которых принято с восторгом кричать на каждом углу, при этом игнорируется тот факт, что у НТР всегда была обратная сторона, которая оборачивалась против человека. Магнитофонная революция, повсеместное распространение радио и телевидения, потом компьютеризация, складывание мощнейшей индустрии шоу-бизнеса, «фабрик звезд» - всё это привело к возникновению нового типа сознания. Для видеоклипового мышления характерны разорванность, фрагментарность восприятия, калейдоскопичность, рассредоточенность внимания. Мысль не может подолгу останавливаться на одном предмете, иначе он начинает надоедать, она перескакивает с одного на другое, нигде подолгу не задерживаясь, как пчела, собирающая нектар со цветов, она скользит по поверхности, интересуясь лишь глянцевой обложкой журнала, а не его содержанием, в которое она даже и не пытается заглянуть. Человек с видеоклиповым мышлением не может концентрировать внимание на чем-либо одном. Ему нужна постоянная смена впечатлений. Картинки, которые бы мелькали перед его взором. Поэтому сознание его отключено. Он не может критически воспринимать то, что ему предлагают. И конечно, собственное мнение, как и какие-либо мысли, у него совершенно отсуствуют.
Метки: мышление поколение сознания. |
Великий прокид |
В.И. НЕЛЕНИН То, что коммунисты – противники товарно-денежных отношений, мы знаем из нашей истории. Но о том, что они последовательно проводят в жизнь этот принцип, догадываются немногие, даже те, кто искренне считают себя марксистами-ленинцами Карасукская организация КПРФ Новосибирской области, как и все другие партийные организации, активно участвует во всех выборах, а не бойкотирует их, как это некогда делали большевики. Выдвигает кандидатов, наблюдателей на избирательные участки, снабжает их агитационной литературой, которую они должны раздать, как можно большему количеству избирателей. Не отстают от коммунистов и другие партии: всякие там единороссы, справедливороссы, эсеры и прочая муть. Но ведь те-то, что делают, буржуазные подлецы и ренегаты? Они денежки, полученные ими на избирательную кампанию, пускают на избирательную кампанию, к примеру, выплачивают наблюдателям, которые весь день выборов просидят на избирательных участках, наблюдая, как бы там что-нибудь ни-ни. «А как же! – кричат эти буржуазные христопродавцы. – Ведь они же потратили собственный выходной день. Вместо того, чтобы побыть с семьей, пообщаться с друзьями, они…» Ну, и прочая буржуазная хрень! А вот карасукские коммунисты пошли другим путем, с гневом отвергнув гнилые буржуазные ценности. Они не заплатили свои наблюдателям на парламентских выборах… Правда, весной, блин, грянули президентские выборы. Пришлось бросить по 300 – 400 рублей (на литряк хватит) прежним наблюдателям за прежние выборы, потому что новых наблюдателей уже не найдешь. Но уж за президентские выборы фиг вам с маслом – пора привыкать работать по коммунистическому принципу, когда все блага польются бесплатно широким потоком, правда, только в отдельные оттопыренные карманы. Так что коммунизм коммунизмом, а про собственный карман никак забывать нельзя. С пролетарским приветом В.И. Неленин
Метки: коммунисты выборы деньги |
Барков советского розлива |
|
ПОВЕСТЬ |
|
Барков советского розлива |
ПОВЕСТЬ
Топольницкий каждый раз робел, заходя в кабинет полковника. Полковник восседал за массивным столом в черном кресле. Над ним висел портрет узкобородого железного Феликса, а слева портрет вождя мирового пролетариата, который щурил глаз и как бы спрашивал каждого входящего: «А что вы, батенька, сделали для победы мировой революции?» Но Топольницкий еще ровным счетом ничего не сделал.
Справа от железного Феликса как будто высеченный из гранита Леонид Ильич, который символизировал стабильность и мощь социалистического строя, который не поколебать никаким врагам.
Иван Семенович, не поднимая головы от бумаг, кивнул, приглашая тем самым присаживаться. Максим опустился на третий от главного стола стул. Слишком близко – не заслужил еще, а с краю могло не понравиться полковнику. Иван Семенович поднял голову. На лице никаких эмоций. Поглядел на Максима, который раскрыл перед собой блокнот и держал наготове ручку.
- Как тебе работа?
- Вникаю, товарищ полковник.
- Бумажками не надоело шебуршать? Ведь ты мечтал не об этом: ловить шпионов.
Как-то от слова «бумажки», а особенно «шебуршать» Максиму стало неудобно, и он заерзал на стуле. Всё-таки это были не бумажки, а документы, и некоторые с грифом «секретно» и требовали они не шебуршания, а серьезного изучения. Как ответить на вопрос, он не знал, поэтому счел самым разумным промолчать.
Если начальство задает вопрос, то это требует ответа. Ответом было его пожимание плечами и извиняющая улыбка. Оправданием для него было то, что вопрос был задан некорректно.
- Что же, Максим Николаевич, вот тебе реальное дело.
Полковник взял тетрадь и протянул ее. Топольницкому пришлось подняться и шагнуть к столу. С тетрадью он вернулся на прежнее место. Это была общая тетрадь в сорок восемь листов с синей обложкой. Обычная тетрадь, которую используют в старших классах и вузах. Максим не отважился открывать тетрадь. Сначала надо было выслушать полковника. Что же такого может быть в этой обычной тетради? Весьма интересно.
- Прочитаешь! – сказал Иван Семенович. – Это нашему сотруднику передала завуч шестьдесят девятой школы Елена Владимировна Снегирева. Проявила, так сказать, бдительность. Прочитаешь! Твоя задача – установить автора этого сочинения. А потом мы уже решим, что делать дальше. Сам за пределы своей задачи не выходишь.
- Антисоветчина? – тихо, чуть ли не шепотом спросил Максим.
- Ну, не то, чтобы… Хотя дело это тонкое и повернуть можно по-всякому. Ох, уж эти мне писаки! Ну, на антисоветчину не тянет. Но в нашей школе не место этому. Так что давай работай! И достань мне этого писателя-бумагомарателя хоть из-под земли. Ну, а что и как делать, сам сообразишь. Проявляй инициативу. Инициатива в нашей работе – это самое главное. И конечно, беспрекословное выполнение приказов. Возникнут затруднения, обращайся к опытным офицерам. Ну, вот, кажется, и всё.
- Я могу идти, товарищ полковник?
- Ты, лейтенант, конечно, думал, что придешь к нам в контору и сразу начнешь ловить шпионов, разоблачать происки империалистической агентуры. Знаю, что думал. Начнешь! Тем более, уверяю тебя, шпионы у нас есть. Город у нас большой. Столица Сибири. Восемьдесят процентов предприятий выполняют оборонный заказ. И было бы странно, если бы иностранные разведки не интересовались нашим городом. Интересуются еще как! Так что будут у тебя и шпионы. Чтоб им всем в аду гореть! Но это позднее. А пока найди мне этого пакостника, извращенца!
- Так точно, товарищ полковник!
В кабинете, в котором поместили Максима, сидело трое сотрудников. Помещение было небольшое, так что столы стояли чуть ли не впритык. Остальное пространство занимали стулья, два шкафа, сейф, ключ от которого был только у старшего, капитана Егорова.
Максим открыл тетрадь. Аккуратный, даже красивый почерк, заглавные буквы с завитушками. Так пишет человек, которому нравится сам процесс письма, и он из этого хочет сделать предмет искусства. Это были стихи. Максим пролистал тетрадь. Ого! Почти вся тетрадь исписана. Он не был поклонником поэтической музы. Чистыми были лишь три последние страницы. «Да, тут целая поэма! О чем же можно написать столько стихов?»
Крупным почерком на первой страницы выведено название, еще и дважды обведено «На лесной полянке». Про природу что ли? Тогда чего так полковник всполошился? Но с первых строк понял, что совсем не про природу.
На полянке на лесной
Собрался народ честной,
Раки -…
Мошки, блошки…
Нецензурные слова почти в каждой строчке. И вот на лесной полянке разворачивается такая непотребщина! Лев пристает к жирафе с непристойным предложением.
Лев, увидев ту картину,
Вынул… наполовину,
Стал к жирафе приставать,
Чтоб дала ему…
Но жирафа была дама
И ему сказала прямо:
- Не тебе меня…
А слону…
Жирафа говорит, что в нее влюбился слон, и куда льву с его хозяйством против слона. Дальше шли живописные картинки совокуплений представителей флоры и фауны. Причем звери разных видов совершали это без всякого стыда и презрев даже законы дикой природы. Совокуплением занимались не только звери, но и пресмыкающиеся, и насекомые, вплоть до тлей и мошек. И все это красочно описывалось на нескольких страницах. И лесные растения, деревья, кустарники, папоротники, ягоды, грибы не могли оставаться безучастными и тоже вступали в свальный грех. А поэтому в лесу стоял невообразимый грохот, треск, скрип, стон, визг. Всё в лесу трепещет, колышется, колеблется, нагибается и разгибается, стелется, топорщится. В конце концов солнце и облака, наблюдая все это, не выдерживают и совокупляются с матушкой землей, которая в экстазе вся сочится влагой.
Трахаются листики с листиками, иголки с иголками, шишка залазит на шишку.
В избушку на курьих ножках вваливается Леший и по полной программе шпарит Бабу-Ягу, а потом и печку, и саму избушку на курьих ножках. И несчастный кот не избежал этой веселой участи.
-
Шестьдесят девятая школа стояла на берегу Затона, так называли залив, которые углубили и расширили. В Затон заходили суда на зимовку и ремонт.
Это было старое бревенчатое двухэтажное здание с крышей, крытой деревянным тесом. Здание стояло на высоком фундаменте, поэтому в школу можно было попасть, поднявшись по высокому деревянному крыльцу.
Топольницкий подумал, зачем сделали такое крыльцо. Всё-таки ребятишки, балуются. Толкнет один другого и полетит, руки-ноги может поломать. Он попал в длинное помещение, где был гардероб. Ряды вешалок были пронумерованы по классам. Оказалось, что средних классов было три параллели, а старших – по две. Занимались в две смены. На одну смену не хватало ни классов, ни учителей. Гардеробщица, пухлая пожилая женщина, первой поздоровалась с ним.
- Мне бы к завучу Елене Владимировне.
Она объяснила, где её кабинет и добавила:
- Если она сейчас не на уроке. Посмотрите расписание. Она ведет литературу и русский язык в старших классах.
Тояло Елена Владимировна была у себя. Это была крупная моложавая женщина с римским профилем: длинный прямой нос, широкий подбородок и маленький рот. На ней был серый костюм. Юбка доходила почти до щиколоток. На стеллаже вдоль стены стояли горны, барабаны, вазы с флажками, лежали папки и стояло несколько, как их называют «гармошек», самодельных картонных выставок. На «гармошках» были фотографии, а под ними крупные подписи разного цвета, сделанные печатными буквами. Она улыбнулась Топольницкому и указала на стул за длинным столом. Топольницкий показал удостоверение. Елена Владимировна кивнула.
- Я поняла. Это я отнесла к вам тетрадь. Посчитала это своим долгом. Такой мерзости не место в советской школе. Это настоящая идеологическая диверсия, которая подрывает…
- Вы читали эту…эээ… поэму?
Елена Владимировна замялась.
- Нууу…Я же должна знать, что это такое. Но меня хватило на несколько страниц этой мерзости. Такого отвратительного… не могу назвать это стихами.. мне не доводилось…
- Елена Владимировна, моя задача найти автора этого… эээ… опуса.
- Да. Конечно.
- Расскажите мне, как она попала к вам.
- Я веду литература в старших классах. Это восьмые и десятые классы, наши выпускные классы. Вот вчера на уроке вижу, что на «камчатке» какое-то нездоровое возбуждение. Глаза горят, о чем-то шепчутся, шебуршат и вроде как что-то перелистывают. «Камчаткой» у нас принято называть последние парты, их обычно занимают слабые ученики.
- Я знаю.
- Почему-то они считают, что на задних партах они не так заметны и поэтому можно позволить себе некоторые вольности. Но это не так. Как раз передние парты преподаватель почти не видит. В поле его зрения задняя стена и задние парты. Ну, и естественно, и те, кто сидят за ними. Я заметила нездоровое возбуждение на одной из задних парт.
- Что вы имеете в виду, когда говорите о нездоровом возбуждении?
- Подростки были явно заняты чем-то посторонним. Взгляд Сорокина и его соседа были устремлены вниз. Сорокин что-то держал на коленях и они это что-то читали. Еле сдерживали смех, зажимали рты ладонями. Я применила военную хитрость. В арсенале каждого педагога целый набор таких хитростей. Что вы хотите? Мы имеем дело с детьми. Рассказывая по теме, я ходила между рядами. Для учеников это привычно. Так как-то и рассказывать легче и опять же контроль осуществляешь. Подростки потеряли бдительность. Они даже не заметили, как я подошла к ним, чтобы узнать, что же это так заинтересовало и развеселило их. У Сорокина на коленях лежала тетрадь, которую они и читали на уроке. «Дай сюда!» - сказала я. Сорокин покраснел, захлопнул тетрадь и стал толкать ее в портфель. Но видно учебники и тетради мешали ему сразу сделать это. Я повторила своё требование. Ну, обычное: «Елена Владимировна! Простите нас! Мы больше не будем делать этого. Честное слово!» Я настаивала. Но Сорокин наотрез отказывался отдать тетрадь. Мне стало понятно, что в этой тетради что-то такое, что они стыдятся мне показать. Я пригрозила, что вызову директора. Директор у нас Роман Васильевич Пятак. В общем-то боятся его. Нет, он не кричит, не пугает, но так глянет. Только после этого они отдали мне тетрадь. На перемене я прочитала несколько страниц и пришла в ужас. Разумеется, коллегам даже не решилась показывать. Это такая пакость, такая похабщина, такая мерзость. Это разрушает всю нашу воспитательную работу, подрывает принципы морального кодекса. И такое в нашей советской школе! Да что там в школе, в нашем обществе не должно быть место такому. Это идеологическая атака на нашу мораль. Вы согласны со мной? Вы же посмотрели, что это такое?
- Целиком и полностью согласен с вами, Елена Владимировна, иначе я не сидел бы сейчас в вашем кабинете. И вы поступили совершенно правильно, что обратились к нам. Это не простая детская шалость, это нечто подрывное, разрушительное. Всё-таки мы живем в окружении, сами знаете, каком. В борьбе против нас они пользуются всеми средствами, в том числе и такими.
- Вы считаете, что это враги?
- Конечно, враги. А кто же еще? А детские души очень впечатлительные. Они, как губки, впитывают и хорошее, и дурное. Это мы с вами, зрелые сознательные люди, можем оценить, что это такое. А детским душам еще недоступна такая оценка. В них легко проникает любой яд. Ну, что же… мы с вами делаем одно общее дело. Вы по-своему, мы по-своему. Но дело у нас общее – защита нашего социалистического строя. Я должен побеседовать с Сорокиным. Кстати, что он собой представляет?
- Ну, троечник. Думали, что после восьмого класса он пойдет в ремесленное училище. Учебная мотивация низкая. В седьмом классе оставался на второй год. Имел неудовлетворительные оценки по трем предметам. Ну, вот что такому делать в старших классах? А он заявился – не запылился. Отказать мы не можем. Тем более, что выпускные экзамены он после восьмого класс сдал. Пусть и на одни тройки. Да и тройки ставили потому, что думали, что он уйдет из школы.
Сорокин боком протиснулся в приоткрытую дверь и посмотрел на Топольницкого, как затравленный зверек, который понимает, что перед ним сильный враг, от которого можно ожидать самых больших неприятностей и застыл у дверного косяка.
- Чего ты там стоишь, Сорокин? – прикрикнула Елена Владимировна. – Вот на уроках был бы таким застенчивым. – Какие мы скромные стали. Проходи и садись!
- Присаживайся! – поправил Тополницкий. Ему уже давно объяснили разницу между «садись» и «присаживайся». – Пока!
Пошутил он и тут же осознал, чо шутка получилась глупой. Глянул на Елену Владимировну, никакой реакции.
Сорокин опустился на стул напротив Топольиницкого и тут же поспешно ухватился за полы свитера домашней вязки и потянул их чуть ли не до колен. Это был высокий подросток. Его можно было назвать даже симпатичным, если бы не маленькие глазки, которые метались, как испуганные зверьки, которые желают спрятаться от опасности.
Елена Владимировна глянула на Топольницкого, который как раз в это время делал записи в блокноте и произнесла:
-Я вас оставлю с вашего позволения.
Она поднялась и направилась к выходу. Топольницкий отметил, как она прямо держит спину. Такое наблюдается у уверенных в своей правоте людей.
- Сорокин Анатолий, ученик десятого Б класса, - пробубонил Топольницкий. – Так?
- Так, - кивнул Сорокин и опять потянул полы свитера к коленям.
Топольницкий неторопливо растегнул папку и извлек крамольную тетрадь.
- Узнаешь?
- Да, - кивнул Сорокин.
- Твоя?
- Да. То есть нет.
- Так да или нет?
- Ну, я ее взял у брата.
- А брат у нас кто?
- Витя. Старший брат.
- А Вите у нас сколько лет?
- В прошлом году летом восемнадцать исполнилось.
- А Витя у нас учится или работает?
- Учится. Он фазан.
Топольницкий оторвался от блокнота и глянул на Сорокина. Сорокин опять потянул полы свитера. Он был явно напуган. Глазки его бегали.
- Не понял. Какой еще фазан?
- Ну, фазанами называют тех, кто учится в речном училище.
- Училище?
- Ну, да.
- Ага. Значит, твой старший брат Витя учится в речном училище. А как попала к тебе тетрадь? Ты ее сам взял или Витя дал тебе ее?
- Ну, смотрю, он что-то читает, смеется. Спросил, что такое. Он сказал: не твое дело. Ну, положил у себя на полке в шкафу, где у него тетради и учебники лежат. Ну, а когда его не было дома, я взял тетрадь, почитал, ну, и решил пацанам почитать.
- Пацанам? Это кому?
- Ну, друзьям во дворе. В школе там.
- В школе ты ее читал на уроке с соседом по парте, когда Елена Владимировна забрала у тебя эту тетрадку.
- Ну, не только.
- А где еще?
- В туалете.
- В туалете?
- Ну, да. Пацаны там курят на перемене. Я им читал тоже.
- -Пацаны – это кто?
- Ну, из старших классов. Ну, и мелкие подходили. Слушали
- И вот эту похабщину ты чи?ал при младшеклассниках?
Сорокин опустил голову. Натянул свитер на колени.
- А брат хватился тетради?
- Да.
- И что?
- На меня наехал. Я сказал, что не брал. Он дал мне по шее. Я сознался.
- Сказал, что забрала Елена Владимировна?
- Ну.
- И что?
- Ну, брат пинал меня, даже по морде дал. Ругался.
- Что он тебе говорил?
- Ну, что я дурак, что за это посадить могут.
- Значит так, Анатолий. Давай сделаем так! Ты о нашем разговоре никому. Могила. Понял?
- Ага.
- Адресок мне свой скажешь. Хотя не надо. В школе он есть.
Сорокин поднял голову. На этот раз глаза его не бегали.
- Меня посадят?
- Посадить не посадят. А вот в комсомол точно не примут.
- Да я туда и не рвусь. Больно надо.
- Это плохо, что не рвешься. А рваться надо. Комсомол – это молодость мира, а его возводить молодым. А куда после школы собираешься?
- Да куда7 В ремеслуху. Не в институт же.
- Это точно. В институте тебя не ждут.
- Я могу идти? У нас урок физики. Любовь Александровна не любит, когда опаздывают на ее уроки.
- Иди! Уговор наш помнишь? Никому! Ни одной душе!
- Ага! Ага!
Уже взялся за ручку.
- Постой, Сорокин! А что ты всё время одергиваешь свитер?
- У меня э то…
- Ну, говори!
- У меня замок разошелся.
- Вон что! Ну, давай дуй на урок!
Зашла Елена Владимировна.
- Забыла вам сказать, Максим Николаевич, Сорокин состоит у нас на учете в детской комнате милиции.
- По поводу?
- Употребление спиртных напитков, драки, прогулы. А сейчас еще и вот это. Гнать надо таких из школы!
-
Речное училище стояло на окраине сразу за судоремонтным заводом. Поднявшись по широкому каменному крыльцу, Топольницкий попал в просторный холл, по которому расхаживали будущие речники, все в одинаковой одежде. Темные синие рубахи, черные расклешенные брюки, которые держались на ремнях, на бляхах которых был изображен якорь и серп с молотом.
И черные туфли на всех.
Завуч на этот раз был мужчина лет сорока в морском кителе. Предупрежденный об его приходе по телефону, он ждал его в холле на первом этаже возле расписания. Протянул руку, представился;
- Заместитель директора училища по учебно-воспитательной части Жильцов Борис Петрович. Сорокин предупрежден и сидит у меня в кабинете. Могу я поинтересоваться, что он натворил? Поверьте, я спрашиваю об этом не из праздного любопытства.
- Он никого не убил и не ограбил. Он может помочь мне в поиске автора одного сочинения, которое не нужно читать советской молодежи.
- Антисоветчина?
- Не совсем. Но тоже ничего хорошего.
Они, не торопясь, поднялись на второй этаж. Топольницкий хотел узнать о Сорокине до того, как встретится с ним.
- Ну, что такое Виктор Сорокин? Середнячок. Себе на уме. Почти по всем дисциплинам тройки. Познавательная мотивация низкая. На уроках пассивен. Интереса не проявляет. Не комсомолец. Не спортсмен. Ни одного кружка не посещает. Какой-то вялый. Ну, знаете, к нам в основном приходит контингент, от которого школы желают избавиться.
Топольницкий кивнул. Зашли в кабинет.
- Мне оставить вас наедине? – спросил завуч. – Или мое присутствие обязательно?
- Совсем необязательно.
Топольницкий сел на место завуча. Поманил Сорокина.
- Ближе подсаживайся!
Юноша пересел. Почти ничего похожего с младшим братом. Ага! У них же разные отчества. Значит, от разных отцов.
- Я сотрудник комитета государственной безопасности. Слыхал о таком?
Сорокин кивнул. Смотрел он в угол, избегая встретиться с ним взглядом. Значит, есть, что скрывать.
- Не догадываешься по какому поводу я собираюсь беседовать с тобой?
- Нет.
Топольницкий достал тетрадку.
- Узнаешь?
- Узнаю.
- Твоя?
- Моя.
- Читал?
- Читал.
- То, что ты не автор этого, понятно. Возникает вопрос: кто тебе дал эту тетрадь? Или ты переписал у кого-то?
- Дал.
- Кто?
- Не скажу.
- Я, кажется, сказал, откуда я. От нас никаких секретов нет. Ты это не знал? Еще раз повторяю: кто тебе дал эту тетрадь?
Сорокин еще ниже опустил голову.
- Понятно. Значит, продолжим беседу в другом месте. Ты догадываешься, где? Отвечай, когда тебя спрашивают!
- Догадываюсь.
- Ты понимаешь, что там в игрушки не играют. И если там с кем-то желают поговорить, то это очень серьезно. Так что? К нам на допрос?
- Не надо.
- Тогда говори!
- Ну, меня же будут стукачом считать.
- Если ты скрываешь правду от органов, знаешь, кем ты становишься? Государственным преступником со всеми вытекающими последствиями. Говори!
- Ну…
- Говори!
- Ну, в общем, мне Вовка Зябликов дал почитать. На три дня. А этот придурок утащил ее у меня.
- Придурок – это твой младший брат? А Владимир Зябликов – это кто? Вы с ним друзья?
- Он старше меня на три года. Уже в армии отслужил. Сейчас на стройке работает. Мы так с ним пересекаемся. Ну, пили пиво у реки. Он достал эту тетрадь, стал читать. Я попросил у него. Он сначала не хотел давать. Но потом дал. Сказал, что на три дня. Если хочешь, то перепиши. Но никому не давай!
- Переписал?
- Не.
- А что так?
- Не люблю писанины. Меня и в училище за это преподаватели ругают, что не пишу конспектов. Ну, я-то вообще пишу. Ну, не успеваю я. Потом у кого-нибудь переписываю. Беру у кого-нибудь конспект и переписываю.
= Так! С конспектами понятно. Кто еще тогда с вами у реки пил пиво?
- Ну. Толька Муханов, Лёшка Коноплев. Вот. Четверо нас было. Взяли трехлитровую банку пива.
- Адрес Вовки Зябликова?
- Ну, в одном доме мы живем. Только он в другом подъезде. Квартира восемь. А комната у них прямо, как заходите в коридор. Слева будет кухня, а прямо их дверь.
-
Конечно, Зябликова можно было вызвать официальной повесткой в комитет на допрос. Тут были две причины, которые заставили Топольницкого отказаться от этого. Первая: указание полковника о том, чтобы провести это дело тихо, без шума, чтобы о нем никто не знал и автора похабщины взять за жабры без лишних свидетелей и без шумихи. Вторая: это наставление Ивана Кузьмича Огородникова, который читал им курс оперативной работы. Иван Кузьмич говорил о том, что неформальная беседа часто дает больше, чем официальный допрос в кабинете. Человек, оказавшись в кабинете, уже чувствует себя виновным, даже если за ним нет никакой вины. Такова человеческая психология, на нее давят стены, стол, протокольная запись. Человек в напряжении, он боится хотя бы на миг утратить бдительность, потому что от каждого его слова зависит его судьба, он ведет себя не так, как в обычных естественных условиях. В неофициальной же обстановке он раскован, больше склонен к откровенности. Если даже проболтается о чем-то тайном, то не сильно переживает об этом. Он знает, что в любой момент может отказаться от своих слов. «Не помню, чтобы я такое говорил. Да не может быть, чтобы я такое сказал! А докажите, что я такое говорил! Протокол же не вели».
Можно встретиться с Зябликовым вечером, когда он вернется с работы. Но Топольницкий решил, что встреча на рабочем месте даст больше. Да и большую часть своей жизни мы проводим на работе, а не дома, если, конечно, не брать в расчет сон.
В тресте сказали, на каком участке работает Зябликов. Это была новостройка – пятиэтажный дом. Коробка уже стояла. С крышей. К дому подводили коммуникации: теплотрассу, водопровод, электричество, телефонную связь. Поэтому вокруг дома, как змеи, вились траншеи. Гудели экскаваторы, бульдозеры отталкивали землю.
Прораб Степанов, уже извещенный о визите, поджидал его возле вагончика. Это был мужчина лет за пятьдесят, широкоскулый, с маленькими глазками. Сейчас на нем был плащ, сапоги, а на голове строительная каска.
Топольницкий одно время увлекался физиогномикой и по типу лица Степанова установил его финно-угорское происхождение: он или мордвин, или мариец, или кто-нибудь из его родителей из этих народов. Что это ему давало, он и сам не знал.
- И что натворил этот хмырь? – спросил Степанов, пожав Тополницкому руку.
Топольницкому не понравилось эт слово «хмырь». Всё-таки это твой рабочий. Значит, не очень-то он уважает работяг. Да и спросил он с какой-то ехидцей. «Мол, вот я знаю, что это такой, что обязательно, что-нибудь вытворит неладное. Я всегда был в этом уверен».
- Так, уважаемый, - проговорил Топольницкий. – Никто ничего не натворил. Если я кем-то интересуюсь, это совсем не значит, что он обязательно что-то натворил. Просто мне нужно побеседовать. И потом, почему вы называете рабочих так уничижительно? Всё-таки рабочий класс у нас считается самым передовым, авангардом общества. К себе вы требуеуте уважительного отношения. Так что сами уважайте людей.
Топольницкий удивился самому себе, он отчитал человека более старшего по возрасту. Степанов понял, что его отхлестали, как провинившегося подростка. Но видно это часто случалось с ним. И он привык получать подзатыльники \и пощечины от начальства. Не успел даже обидеться.
- Где я смогу побеседовать с Зябликовым?
- В моем вагончике.
Обычный вагончик. Такие ставили на каждой стройке для прораба, для рабочих. У входной двери на табуретке металлический бак с краником. А на баке кружка. Не ходить же каждому со своей посудой. Да и по утрам у некоторых наблюдался сушняк. Рядом побольше отделение, где был уголь и сложены дрова. За электрообогреватели пожарники гоняли.
Поэтому зимой вагончик отапливали буржуйкой, самодельной металлической печью. Здесь и была собственно конторка прораба со старым столом, крытым зеленой тканью, которая протерлась в нескольких местах и зияла прорехами, лавкой вдоль стены и несколькими стульями. На тумбочке стоял небольшой сейф, где прораб хранил документы. На стенках висели графики, приказы, инструкции.
- Сейчас я его позову, - сказал Степанов. – А вы располагайтесь! Будьте как дома.
- А что вы можете сказать о Зябликове, Алексей Петрович?
- Ну, Зяблик он и есть Зяблик. Что о нем скажешь7 Сто всякими кадрами приходится работать.
- Алексей Петрович! Ну, я же вас просил без этих уничижительных характеристик. Говорите по делу. Вы работаете с ним рядом, должны его хорошо знать.
- Это прозвище у него такое. Его так все зовут. Ну, что я о нем могу сказать. Противоречивое к нему отношение. Вы не думайте, я хорошо отношусь к людям. Но люди-то разные. Вот зимой попал в вытрезвитель. Так хорошо, что милиция подобрала, а ведь мог и замерзнуть. Или какие-нибудь отморозки убили бы. У нас такое случается. А перед этим получка была. Он себе новую меховую шапку купил. А то носил какую-то облезшую крысу, как бомж. А покупки, сами знаете, обмывать надо. Хе-хе! Простите! И часы наручные. И вот или сняли всё это, когда пьяный лежал. Или еще как. Он-то сам, конечно, ничего не помнит. Я, кстати, об этом в заметке написал.
- В какой заметке?
- А я внештатный корреспондент в нашей газете «Строитель». Уже много лет. Еще и платят. Немного, правда. Редкий номер без моей заметки обходится. Как только готовится новый номер, мне звонят: «Алексей Петрович! Ждем ваш материал!» Да я тут же вот в этом вагончике на этом вот столе и подмахну что-нибудь. Хвалят за бойкость пера. И за оперативность, само собой. А сюжетов тут у нас на каждом шагу.
- Алексей Петрович! Меня всё-таки Зябликов интересует. Что вы о нем можете сказать, как о специалисте? Всё-таки для руководителя главное деловые качества работника.
= Знаете, бывает опаздывает на работу. Ссылается на автобус. А что автобус? У всех автобус. Значит, вставай раньше, чтобы не опаздывать. Лучше пораньше явиться на работу, чем опоздать. Я двадцать пять лет на стройке. И ни разу… понимаете, ни разу не опоздал. Я, кстати, вишу на доске почета. В смысле фотография моя.
- А как специалист? Плохой, хороший?
- Как специалист? Он же плиточник. Плитку кладет. Там в туалете, в ванне, на балконе, на лестничной площадке.
- Понял. И что?
- Я так скажу. Достоин всяческой похвалы. Как к плиточнику, у меня нет к нему никаких претензий. Просто талант. Лучше его никто плитку не положит. Так выложит – загляденье. Ни сучка, ни задоринки. Всё ровненько, никаких выступов, ни щербинки. Что тут скажешь, талант. Только это его и губит.
- Это как?
- Ну, частник, если хочет плитку выложить, там в квартире или на даче, так непременно им Зябликова подавай. Сарафанное радио, понимаете. Слава о нем просто идет. А как работу сделает, то часто ему застолья предлагают. Ну, и деньги, само собой. Он за час колыма больше зарабатывает, чем за целый день на стройке. Поэтому от этого дела никогда не отказывается. Только всё сюда уходит.
Прораб пощелкал себя по кадыку.
- Машину уже мог бы купить. Да куда там! Всё в глотку и в глотку. Прожженная она у него.
- Понял, Алексей Петрович. Пригласите его, пожалуйста, в вагончик.
«А ведь, действительно, зяблик», - подумал Топольницкий, когда на пороге возникла худенькая невысокая фигура в замызганной фуфайке и черных штанах, которые пузырились у него на коленях и на бедрах. На ногах у него были короткие кирзовые сапоги. Такие носят в армии в стройбате. Сбоку были дырки. Может быть, их сделали специально для вентиляции, чтобы не потели ноги. Его можно было назвать даже красивым: прямой нос, большие светлые глаза, высокий лоб, к которому прилипла прядка темных волос. Выглядел он совершенно спокойным, хотя прораб по дороге, конечно же, сообщил ему, кто с ним желает побеседовать. Он мял шапчонку, не решаясь оторваться от порога без приглашения.
-
Топольницкий постучал пальцем по папке и махнул рукой, приглашая садиться. «Кажется, я начинаю себя вести уже, как большой начальник. Хотя для простых людей я уже начальник». Зябликов опустился на стул, поерзал на стуле, приподнялся, отодвинул стул от стола и зажал ладони между коленами. Значит, замкнутый, не склонный к откровенности. Топольницкий показал ему раскрытое удостоверение.
- Владимир Владимирович, угадайте с трех раз, что у меня в этой папке?
Топольницкий решил, что несколько легкомысленным тоном он сможет расположить его к себе, лучше разговорить паренька. И опять забарабанил по папке.
- Не знаю, - равнодушно ответил Зябликов, демонстрируя тем самым, что ему совершенно наплевать, что там в папке.
- Ответ неверный. Вторая попытка. Ну!
- Документы. Что еще может быть в папке? Для того и носят папку, чтобы хранить в ней документы.
- Теплее. Последняя попытка, Зябликов.
- Протоколы.
- Ответ неверный. Протокол положено составлять в кабинете, когда ведется официальный допрос. Если мне нужно было бы составить протокол, я бы вас пригласил повесткой. Но, если я здесь, значит, никакого протокола я составлять не собираюсь. Понимаете, Зябликов? Вы не обвиняемый. Но если я разговариваю с вами, значит, есть в этом такая необходимость. И я надеюсь на вашу откровенность и искренность.
Топольницкий отодвинул от себя папку.
- Вот вместо того, чтобы заниматься настоящим делом, а настоящее дело – это ловить шпионов, агентов иностранных разведок, я должен заниматься вот этим. Но раз я этим занимаюсь, значит, так надо. Враг очень хитер и коварен. В борьбе с нами он использует все средства. Ведет идеологическую борьбу, чтобы разрушить наши моральные устои, воспитать из молодежи циников, лишенных всяких идеалов. Тут все средства хороши. Ну, что молчишь, Зябликов?
- А что?
- Тебе нечего сказать?
- А что мне сказать? Я не шпион.
- Ну, если бы ты был шпионом, мы бы разговаривали в другом месте и не в такой дружественной атмосфере.
- Что я сделал?
- Вот! Правильный вопрос.
Топольницкий расстегнул папку и достал тетрадь.
- Узнаешь?
- Узнаю.
- Читал?
- Читал.
- А как ты думаешь, что если вот это будут читать дети, подростки, вместо того, чтобы читать «Как закалялась сталь», «Повесть о настоящем человеке», что из них получится в недалеком будущем? Молчишь? А ведь не малолетка уже. В армии отслужил. Отдал, так сказать, священный долг. Работаешь. И уже должен понимать такие вещи. Ладно, сам читал. Но зачем ты это отдал другому?
- Ну, пили пивко с Витьком. Я для ржачки достал эту тетрадь, стал читать. Витька попросил на время. Ну, там переписать, может быть. Ну, я дал.
- Так! Стоп! Стоп! Стоп! Решил почитать для ржачки. Значит, у тебя тетрадь была с собой?
- Ну.
- А зачем ты ее носил с собой? Хотя ответ напрашивается сам. Собираясь попить пиво со знакомым Виктором, ты уже имел намерение почитать ему эту тетрадь. Я правильно излагаю? Если нет, поправь меня.
- Правильно.
= Виктор попросил у тебя тетрадь, чтобы переписать ее содержимое. Переписал?
- Не знаю.
- А почему он тебе не вернул тетрадь?
- Ну…
- Говори! Говори!
- Он сказал, что брат без спроса взял тетрадь. Ну, а в школе у него тетрадь отобрали.
- Правильно. Потому что Витькин брат читал эту похабщину в туалете. И эту похабщину слушала малышня, пионеры, которые делу Ленина верны. А потом мы удивляемся, почему наша молодежь пьет, курит, хулиганит и вместо слова МИР на заборах пишет другое слово тоже из трех букв. Но что тебе читать мораль? Ты взрослый человек. Ставим главный вопрос. Это сочинено и записано не тобой. Так?
- Да.
- Кто это сочинил, ты не знаешь?
- Нет.
- А как к тебе попала эта тетрадь?
- Нашел.
- Что? Нашел?
- Да. Нашел.
- Где? Как?
- В автобусе. Ну, я на работу на автобусе езжу. Народу, как всегда, было много. Я стоял на задней площадке. Ну, уже к Затону подъезжали. Стою, переминаюсь с ноги на ногу. Чувствую, под правой ногой как будто что-то есть. Наклонился. Там эта тетрадка. Ну, понятно, обронил кто-то. Какой-нибудь студент свои конспекты. Поднял тетрадь, спрашиваю: «Граждане! Никто не терял тетрадь?» Ну, обычно на обложке пишут фамилию, имя, где учится. Открыл. А там это…
- Нашел! Нашел!
Топольниццкий убрал тетрадь.
- Ладно, Зябликов. Поступил ты нехорошо. Никак советский гражданин. Надеюсь, ты осознал это? И своим поступком ты помог нашему идеологическому врагу. А как ты думал? Это не шуточки. Ржачка, видите, у них. А сознание-то твое меняется. Надеюсь, что ты это понял и осознал. Так что будем считать, что профилактическая беседа с тобой проведена. И ты раскаиваешься в своем поступке. Так же? И еще, Зябликов, о нашей о беседе, о том, о чем мы говорили, никому. Ни слова! Понял!
- Алексей Петрович будет спрашивать обязательно.
- Алексею Петровичу тем более. Уже завтра в газетке всё пропишет. Он же у вас журналист по совместительству. Скажешь, что об одном сослуживце расспрашивал.
- Я могу идти?
- Можешь.
Зябликов поднялся. Рабочие штаны не по размеру пузырем раздувались на его худенькой заднице.
- Это… - крикнул Топольницкий вдогонку. – Не пей ты так! Добром это не кончится.
-
«Что же это получается? Цепочка оборвалась? Вот шел, тянул веревочку и оказался на краю пропасти. Где искать автора или очередного хозяина тетрадки? Дать объявление? «Кто в автобусе такого-то маршрута потерял тетрадку с похабными стишками, обращайтесь в КГБ». Что же ему доложить полковнику? Если он не справился с таким простым делом, кто же доверит ему серьезное дело? Так что придется забыть о шпионах».
Топольницкий смотрел в окно кабинета на проезжавшие по дороге автомобили, на низкое серое небо. В голове была пустота. Хотелось, как в детстве, уткнуться маме в подол и рыдать навзрыд. «Меня Стёпка обидел». А мама утешит, успокоит, мама надерет Стёпке уши. Он краснодипломник, полный надежд и гигантских планов оказался возле разбитого корыта. Самое страшное, что он не знал, что ему делать. Оставалось одно: пойти к полковнику признаться, что он не справился с поручением. Хотя он же не пионер, которому дают поручение, это был приказ. Он уже видел кислую физиономию полковника. «Свободен, лейтенант!» Пойти к полковнику – это то же самое, что и застрелиться от безысходности.
Топольницкий опять вспомнил старого преподавателя по оперативной работе Ивана Кузьмича. «Если вы не знаете, что делать, обращайтесь к специалисту». Стоп!
К специалисту? К какому специалисту? К человеку, который профессионально занимается стихами, который знает местных поэтов.
-
Местное отделение союза писателей находилось в том же здании, где и городская библиотека. Только нужно было перейти в другое крыло. Председатель местного отделения был больше похож на боксера, чем на служителя поэтической музы. Особенно, когда увидишь его кулаки размером с полголовы с выступавшими костяшками пальцев
- Кто лучше всех знает местных поэтов? – повторил он вопрос Топольницкого. – Это к Никулькину, он занимается молодыми поэтами, ведет поэтические семинары, читает их стихи, дает рекомендации. Вот никогда не думал, что чекистов может заинтересовать поэзия.
- Чекистов всё интересует, - сухо ответил Топольницкий.
Никульков был в своем кабинете. Глубокие морщины избороздили не только его лоб и щеки, но и подбородок. Топольниций протянул ему тетрадь.
- Мы ищем того, кто мог написать эту поэму. Познакомьтесь, пожалуйста. Может быть, у вас возникнут мысли по этому поводу. Только настоятельная просьба: никому не давать читать этого. И вообще никому не рассказывать о моем визите.
- Понимаю! Понимаю! – пробормотал Никульков.
Поднял тетрадь над столом и пролистал ее веером.
- Думаю, что сегодня прочитаю.
- Тогда завтра я к вам зайду в это же время.
Особо заняться было нечем. Топольницкий зашел в библиотеку. За кафедрой сидела пожилая женщина. С миловидным лицом и доброй улыбкой.
- Что вас интересует, молодой человек? – спросила она.
- Видите ли, я по роду своих занятий связан с молодежью. Поэтому хотелось бы узнать, чем интересуется молодежь, какие книги читает.
Библиотекарша вздохнула.
- Вот книгами молодежь интересуется всё меньше. Есть молодые люди, которые читают много, студенты, особенно филологи, будущие педагоги. В целом же такая печальная тенденция: читать мы стали меньше. Я всю жизнь работаю в библиотеке и мне есть с чем сравнивать.
- Этому есть объективные причины? Вы как думаете?
- Конечно. Появились новые увлечения. Это музыка. Особенно зарубежная. Кино. Если неделя какого-нибудь зарубежного фильма, то билеты у спекулянтов втридорога скупают.
- Что-то же всё-таки читают? Какие тут предпочтения?
- Детективы. Но в основном зарубежные. Тут у нас очередь записывается. И любовный роман. Тоже зарубежный. Это девушки. Н такой литературы нам поступает мало. Зачитывают до дыр.
- А наших?
- А наших пожилые в основном читают.
- Спасибо. Я учту это в своей работе.
На следующий день в то же самое время Топольницкий сидел в том же самом кабинете на том же самом месте.
- Что я могу сказать? – неторопливо начал Николай Петрович. – Автор несомненно, одаренный человек. Думаю, что это у него далеко не единственное сочинение. Имеет опыт стихотворства. Он прекрасный версификатор.
- Версификатор – это что такое? Извините, а далек от литературного творчества.
- Человек, владеющий стихосложением. Так сказать, профессиональный поэт.
- Угу! Я на это тоже обратил внимание. Всё так складно написано. Чувствуется рука мастера.
- Умело строит сюжет. Постоянно держит читателя в напряжении. Яркие образы. И рифмы необычные: на нас – ананас, дожди – сиди да жди. Повторюсь: это писал не рифмач из подворотни, а довольно опытный и одаренный человек. Очень любопытно было бы почитать другие его произведения. Но, как я понимаю, у вас только это.
- Только. Но меня интересует конкретная личность.
Николай Петрович хмыкнул, развел руками.
- Не могу знать.
- Но ведь вы ведете семинары у молодых поэтов, читаете и разбираете их стихи. То есть это аудитория вам знакома. Неужели ничего подобного вам не попадалось? Я не имею в виду предмет изображения, содержание, но форма, стиль, манера письма. Может быть, вам попадалось нечто знакомое? Ведь у каждого талантливого, одаренного поэта своё лицо, свой стиль, своя манера изложения, какие-то любимые слова. Есенина никак не спутаешь с Маяковским или Блоком. Или там Пушкина с Некрасовым. Не надо быть литературоведом, чтобы узнать знакомых поэтов.
- Так, Максим Николаевич. Но это мог написать человек, который не посещает моих семинаров и стихов которого я не читал. И скорее всего, это именно так. Я обязательно бы обратил внимание на такое дарование.
- Среди знакомых вам молодых поэтов вы не можете назвать никого, кто бы мог написать эту поэму? Я правильно вас понял, Николай Петрович?
= Кто угодно мог написать. А почему бы и нет. Знаете, порой очень серьезный человек любит подурачиться. У меня есть знакомый доктор наук, который любит переодеваться и разыгрывать разные роли.
- Кто-то, действительно, очень хорошо подурачился. Только как мне найти этого шутника?
- Увы и ах! Рад был бы помочь, даже считаю своим долгом помочь, но, к сожалению…
«Тупик. И теперь, кажется, без выхода». Топольницкий убрал в папку проклятую тетрадь.
- Что же, Николай Петрович, благодарю вас за консультацию. Простите, что отнял ваше драгоценное время. Но, как говорится, отрицательный результат – тоже результат.
Шагнул к двери и уже взялся за ручку.
- А знаете, Максим Николаевич, о чем я сейчас подумал? Я, кажется, знаю, к кому вам обратиться.
- И кто же это?
- Многие мои знакомые поэты имеют хобби, впрочем, как и другие люди. И для некоторых это хобби даже интересней главного занятия. Что вполне понятно. Здесь никаких для вас нет рамок. Кто-то марки собирает, кто-то иконы, кто-то первоиздания. Но есть такие, которых я называю фольклористами. Вот один собирает частушки, причем обязательно матерные, другой скабрезные песенки с непристойным содержанием. Есть собиратели черного юмора, анекдотов, матершинных пословиц и поговорок или заковыристых словечек, на которые так изобретателен наш народ. Сами понимаете, что знакомить со своим хобби они могут только хороших друзей за кухонным столом с бутылочкой водки. Есть у меня знакомый, который собирает вот такие похабные нецензурные шедевры. Но только собирает. Не более того. Это тайна, которую он не афиширует, и об этом знают только близкиезнакомые. Знаете, я, наверно, не должен вам рассказывать о нем. Как-то это выглядит некрасиво.
- Уверяю вас, что это не так. Продолжайте, это очень интересно.
- Я могу вам дать его адрес, Максим Николаевич. Но вы должны меня понять. Я должен получить твердую гарантию, что этот человек никоим образом не пострадает. Иначе я ничего не буду говорить. И давайте забудем этот разговор. Я ничего вам не говорил.
- Даю слово офицера! Он мне нужен только как консультант.
- Ну, что же, я вам верю. Я немного разбираюсь в людях. У вас честные глаза. Вы не способны на подлость. Записывайте! Самогонов… Да-да, повезло человеку с фамилией. Анатолий Васильевич. Адрес…
-
Товарищ со звучной фамилией был редактором математического журнала. Хотя в математике разбирался на школьном уровне. То есть дальше четырех действий не пошел. Знания высшей математики от него и не требовалось. А редактор он был опытный. Статьи вычитывали другие математики-специалисты, они же писали аннотации и рецензии., которые другой специалист со знанием английского языка переводил на иностранную мову. Анатолий Васильевич принимал решение о публикации и передавал статью корректору. После корректуры он пускал статью в печать. Об этом ему поведал Николай Петрович.
А вот в свободное от редакторского ярма время он копался на даче, смотрел телевизор и собирал похабные рукописи. Что-то ему отдавали так, что-то приходилось переписывать.
Топольницкий решил, что лучше всего, если они встретятся на даче в непринужденной обстановке. За чашечкой чая. А к чашечке чая он решил прикупить бутылку армянского коньяка, который сделает их беседу более непринужденной. Тем более, что Николай Петрович сообщил, что его хороший знакомый – любитель застолья. Позвонил. Чтобы не отпугнуть Самогонова, представился, как начинающий литератор, который бы хотел получить совет от специалиста. Но поскольку человек он застенчивый, то поэтому желает неформально пообщаться.
Дачка была неказистая. Небольшой участок с грядками, ягодными кустами, теплицей и парой низкорослых яблонь. Штакетник почернел от непогоды и старости. Некоторые столбики были подперты, чтобы не упали. В глубине участка небольшой домик, построенный на скорую руку из щитовых материалов, сарайка для дров и садово-огородного скарба и, разумеется, небольшой домик для отправления естественных нужд.
Самогонов Анатолий Васильевич выглядел брутальным мужчиной. Такие работают на лесоповале, охраняют зэков и ловят в лесных чащобах несознательных браконьеров. Но он всю жизнь занимался литературой и редакторством.
Топольницкий представился. У Самогонова отказалась крепкая рука, и рукопожатие затянулось. Такими крепкими рукопожатиями обмениваются или с хорошими друзьями, или с теми, кого хотят увидеть среди хороших друзей. В последний момент Топольницкий передумал представляться начинающим литератором. Единожды солгавши, кто тебе поверит. И назвал звание и место, где он служит.
- Арестовывать приехали? – пошутил Самогонов.
- Для консультации, Анатолий Васильевич. Мне рекомендовал вас Николай Петрович как единственного и уникального специалиста в очень специфической и деликатной сфере литературного творчества.
- Витиевато выразились, батенька. Но я вас понял. Милости прошу к нашему шалашу!
Шалашом он называл низенький навес, под которым стоял стол и две коротких лавки.
Топольницкий выставил бутылку. По тому, как заблестели глаза Самогонова, он убедился, что тот выпить не дурак. Ну, что же! Это облегчало его задачу. Под парами человек становится более открытым.
- Хотите споить меня, вытянуть нужные сведения, а потом цап-царап и бросить в свой мрачный сырой подвал, где на меня наденут кандалы и будут кормить меня протухшей селедкой?
- Анатолий Васильевич! На дворе вообще-то не тридцать седьмой год, который и партия, и правительство решительно осудили. Не сам год, конечно, а массовые репрессии.
- Раньше скрывали, если кто-то из твоих родственников сидел или более того. Сейчас модно стало. «Вот у меня дядя… Ах, у меня дедушку репрессировали». Вроде как заслуга. Достоинство твоё.
Самогонов сходил в домик, принес стопки и нехитрую снедь: соленые огурцы, квашеную капусту и крупно порезанные ломти хлеба.
- Три года назад похоронил жену. Онкология. Думал, что не проживу без нее, загнусь. Я ведь сам-то по дому ничего не делал. Да и на даче в основном она. Так, если что по-мужски попросит. Я даже себе глазунью не жарил. И весь дом держался на ней. Я еще сплю, а она уже подскочит и возится, убирает, стирает, варит. Или на даче здесь работает. Я же вот всё рукописями шебуршал. Но нет! Всему научился. Вот борщ могу сварить, стиральную машину освоил, глажу, пола мою. И по даче всё делаю. Всё вот это хозяйство (он махнул в сторону грядок) содержу. Свободного времени почти не остается. Некогда особо рукописями заниматься. А знаете, я даже не жалею об этом. Чему я только не научился за эти три года. Ну, не так, конечно, как супруга. А что рукописи? Это просто бумага с закорючками.
- Сами-то ничего не пишите? Николай Петрович хвалил ваши стихи. У вас, кажется, даже сборник имеется?
- Знаете, когда еще Поленька жива была, начал я писать воспоминания. Я ведь со многими местными звездами был на короткой ноге. С некоторыми столько водки выпил! Два очерка написал. На этом дело и застопорилось. Наверно, уже не напишу.
- Ну, что вы, Анатолий Васильевич! Зимой не будет дачи, много времени свободного. Пишите в своё удовольствие. Я уверен, что это будет очень интересно и поучительно.
Махнули по стопке за знакомство.
= Вы, Максим… ничего, что я вас так называю?.. всё-таки по какому делу? А то я сижу гадаю.
- Анатолий Васильевич, мне на вас указали, как на специфического специалиста, собирателя нецензурного фольклора. Ну, и не только. И рукописей подобного рода.
- Что? Нельзя?
- Помилуй Бог! Да собирайте, что угодно. Тем более, что здесь присутствует и определенный научный интерес.
- Максим! Для науки нет запретных тем. Вот какой-нибудь ученый-паразитолог всю жизнь изучает глистов, солитеров и прочую гадость. Фу! Для обывателя даже противно подумать об этом. А для науки нет никакой разницы, что глисты, что Мона Лиза. Они лишь объекты для научного изучения. Ученый не может быть брезгливым. Кто-то изучает творчество Пушкина, а я вот матерное творчество. И знаете, я уверен, что моя коллекция тоже представляет, пусть и маленький вклад в науку. Как только углубишься в эту тему, столько возникает вопросов. Это ведь тоже форма народного творчества, а для науки оно представляет интерес во всех своих проявлениях. Вот чем я оправдываю свое хобби и нисколько его не стыжусь.
- Согласен с вами, Анатолий Васильевич.
- Вот Максимов пишет стишки всё о природе и о любви. Стихи, по правде сказать, дрянь. Души в них нет. А для поэзии это самое главное. Без души это мертвый гербарий, а не живые цветы.
- Я вот к вам по какому делу, как к лучшему специалисту в этой области.
Топольницкий достал тетрадь.
- Здесь как раз то, что вы коллекционируете. Через ваши руки много прошло подобного. Я хочу знать автора этой поэмы.
Самогонов насторожился, отодвинул от себя пустую стопку.
- Ну, вот, Анатолий Васильевич, чего вы так напряглись? Заверяю вас, даю вам честное офицерское слово, что ничего этому поэту не будет. Или вы мне не верите?
- Зачем он вам?
- Видите ли, эту тетрадку завуч отобрал у ученика на уроке. Он читал ее вместе со своим товарищем. А до этого стишки из этой тетрадки читались вслух в школьном туалете. Кстати, не находите, что очень символичное место для чтения подобного? При присутствии младшеклассников. Среди них вполне мог оказаться и ваш внук. Дети с неокрепшей психикой, с несформировавшимся мировоззрением, не имеющие, так сказать, иммунитета против всякого рода духовной заразы. Пусть читают это люди взрослые, смеются. Здесь я не вижу никакой беды. Они дают отчет, что это такое. Детям же давать этого нельзя. Когда вы познакомитесь с содержанием этой тетрадки, вы согласитесь со мной. Ведь вы здравый человек, уже солидного возраста. Я всего-навсего проведу профилактическую беседу с автором, чтобы предостеречь его от распространения подобного рода стишков. Если этот человек в здравом уме, он согласится с моими аргументами. В детскую среду это не должно попадать. И всё! Никаких репрессий! Только побеседовать, предостеречь. И ничего более. Вы же должны понять, что этот человек может ступить на скользкую тропу, а это уже грозит серьезными последствиями. Ни я, ни вы, я уверен в этом, не хотите этого. Мы должны его остановить, спасти.
- Дайте мне это!
Самогонов протянул руку. Глядя на мозоли, Топольницкий подумал, что эта рука мало предназначена для лирических песнопений. Пододвинул тетрадь. Самогонов погрузился в чтение. Время от времени отрывался от тетради. На правах хозяина наполнял стопки, чокался, закусывал и снова читал. Топольницкому не оставалось ничего иного, как только наблюдать за его лицом, чтобы прочитать, какие эмоции вызывала в нем поэма. Тем более Самогонов был из тех непосредственных натур, которые не умеют скрывать своих чувств. Он то мурчал, то хмыкал, то улыбался, то начинал хохотать, приговаривая:
- Недурственно! Ах, шельмец!
Между тем бутылка коньяка опустела. Самогонов в очередной раз поднял ее и поморщился, поняв, что спиртное закончилось. «Вот, что значит жизнь на свежем воздухе и здоровая закуска с грядок!» - подумал Топольницкий, поскольку Самогонов выглядел совершенно трезвым. Самогонов исправил положение. Он сносился в домик и принес бутылку водки. Топльницкий замахал руками. Нет! Нет! Нет!
- И не вздумайте отказываться, молодой человек! Иначе я вам ничего не скажу. Буду нем, как рыба. Вы хотите оскорбить мое достоинство гостеприимного хозяина?
- Есть что сказать? – оживился Топольницкий.
- И более того, даже определенно сказать. Но не забывайте наш уговор! С фигуранта не должен даже волос упасть. Иначе я себе никогда не прощу свою откровенность.
- Клянусь вам всем святым! Но профилактическую беседу проведем. Да и вы поступили бы так же на моем месте.
Беседу? Это можно. Это в одно ухо влетело, а в другое вылетело.
- Нет. Надо, чтобы и в голове задержалось.
Топольницкий не торопился пить, боясь, что охмелевший Самогонов не сможет толково рассказать всё об авторе рукописи. А то и вообще взбрыкнет и ничего не станет рассказывать.
- Так, Максим. Я даже знаю, кто это написал. Потому что такое мог написать только один человек. Но…
Топольницкий насторожился.
- В начале предыстория. Здесь…
Он постучал пальцами по тетради.
- … как в «Божественной комедии» Данте, есть второй план. Так сказать, роман в романе. Явление довольно распространенное в мировой литературе, с которой автор, несомненно, хорошо знаком.
- Что еще за план?
- Реальная политическая история. История КПСС, с которой автор тоже хорошо знаком. Увидеть это и понять может только тот, кто сам изучал эту историю. В прочем в вузах на первых курсах у нас везде студенты изучают историю партии.
«Началось! – поморщился Топольницкий. – Пьяный бред! Еще пара стопок и он начнет рассказывать про йети и инопланетян»
- Анатолий Васильевич! Я же читал это. Какая история КПСС? О чем вы?
- Вот слушай! Лет пять или шесть назад студенты гуманитарного факультета нашего университета создали подпольную партию КПСС – комическая партия сексуальной свободы. Все они проживали в пятом общежитии. Хотя не все. Пара-тройка физиков и математиков из девятки. Ну, а как же! На Западе сексуальная революция. Хиппи, битлы. Всё, что нужно миру, это любовь. Тоже волосы длинные носили, бороды отращивали, узкие брючки. Кто-то круглые очечки раздобыл, как у Джона Леннона. Ну, никакая это не партия, конечно, а так, чтобы посмеяться, постебаться. Кругом серьезные ответственные лица, съезды, пленумы, отчетные доклады. Тут же молодость, энергию девать некуда, хочется радости, веселья. Пушкин до самой своей гибели воспевал лицейскую дружбу, пирушки, ланиты и перси младых дев. Да и попроказничать мог, разыграть кого-нибудь. И тяжело переносил скуку. У них была пародия какая-то, прикол. Провели учредительный съезд, приняли программу и устав. Всё это в шуточной смеховой форме. Даже соревновались в остроумии, когда всё это писали. Избрали центральный комитет, сексуального секретаря. Ну, и там в общежии собирались в одной из комнат раз в неделю, по субботам.
- Устраивали оргии?
- Какие оргии? Там же одни парни, девушек не было. Принципиально не принимали их в свою компанию. У них по уставу раз в месяц каждый должен вность взносы – бутылку портвейна. Дешевый народный напиток, который и студенты предпочитают употреблять. Покупали закуску, что-нибудь готовили и устраивали очередную вечеринку. Принимали какую-нибудь шутейную резолюцию, читали стишки. И вели тетрадь протоколов, которые без смеха невозможно было читать. Кому там только не доставалось! В поэтическом искусстве первенство, несомненно, принадлежало Толе Русанову. Он был самым талантливым среди них. И все понимали это. Ему прочили блестящую научную карьеру. Он занимался компаративистикой, сравнительным языкознанием, которое требует немалого 
языкового чутья. Его руководитель профессор Тимофеев был в восторге от него и курировал его научную деятельность. Толя даже бывал у него в доме и пользовался его огромной библиотекой. Вот такой это был одаренный юноша и в науке, и в творчестве. К тому же так и искрился остроумием, сочинял пародии, эпиграммы, шутливые афоризмы. Стихи у него были в основном юмористические, хотя и серьезное писалА у них читал литературу «золотого века» профессор Одиноков, умница необычайный. Он бросил идею студентам издавать свой литературный журнал. Назвали его «Рубикон». Всё-таки среди филологов было немало пишущих ребят. Номера три вышло. И, конечно, в каждом номере Толины стихи. Особенно мне понравилась его небольшая поэма «Путешествие на Парнас». Многие стихи из нее до сих пор помню наизусть. Герой отправляется на Парнас, где обитают поэты. И знаете, такая блестящая сатира на современную поэзию. Как она меня развеселила! И Пегас одряхлел, превратился в доходягу. И заканчивается поэма строчками:
Дальше кляча побрела,
Двигая чуть ноги.
И случайно наклала
Посрди дороги.
- Анатолий Васильевич! Всё это очень интересно. Но мне бы поближе к делу. Об авторе этой поэмы.
- Не надо меня подгонять. Я об этом и веду речь. Вот, когда я прочитал вашу тетрадку, то сразу подумал, что это мог написать только он. Его слог, его стиль, а главное – зашифрованная история их общаговской КПСС.
- А что с этой КПСС произошло?
- Ну, что? Что? Еще бы хохмили неизвестно сколько. Хотя уверен, что со временем им это бы надоело. Но они устроили прямую акцию. На день Великой Октябрьской социалистической революции расклеили по городку листовки. Опять же ради смеха. Там типа «Пролетарии всех стран, совокупляйтесь!», «Руки прочь от секса», «Секса много не бывает!», «Дай! Не будь жадиной!» Вот это их и п огубило. Листовки, да еще и в такой день! Ваши коллегибыстро вышли на них. Садить не стали. Это было бы слишком. Тут же бы и «Голос Америки» и «Свободная Европа» сделали бы их героями. И о них бы узнала вся страна. Зачем же привлекать серьезное внимание. В общем, поговорили серьезно. Из комсомола, конечно, выгнали, из универа. Заклеймили позором и всеобщим презрением на комсомольских собраниях.
- Где же теперь этот Толя Русанов?
Самогонов развел руками.
- Наверно, сразу забрали в армию. Восстановиться он вряд ли пытался. Хотя, кто знает. Поинтересуйтесь у профессора Тимофеева. Это же был его любимый ученик. Он должен заинтересоваться его дальнейшей судьбой. Ну, что же вы, молодой человек, сидите, как красная девица? Нагревается же и градусы улетучиваются. Давайте за то, чтобы нам было хорошо, и чтобы нам за это ничего не было!
- За такой тост было бы грех не выпить! - кивнул Топольницкий.
Теперь можно было выпить и расслабиться. Он держал удачу за хвост. Он знает автора. И непременно теперь найдет его.
-
Топольницкий попал в университетский холл к перемене. Просторный зал был многолюден и шумен. Какое разнообразие в одежде! От демократической почти рабочей униформы до дорогих строгих костюмов, сшитых скорее всего в ателье. У них в военном училище все носили курсантскую форму, даже расстегнуть воротничок нельзя было. Все были заняты собой или своим спутником, или спутницей и остальной мир для них не существовал. Кто-то сидел на подоконниках с конспектами и учебниками. Топольницкий шел, словно через скопление призраков, для которых он был совершенно не виден, тем не менее они ловко лавировали и ни один не толкнул его. Он остановился перед громадным витражом, занимавшим большую часть задней стены, которая выходила на университетский двор. Огромное пучеглазое солнце с синими губами. Наверно, так изображали солнце наши предки=язычники. Пространство вокруг солнца было заполнено разноцветными геометрическими фигурами и формулами, неведомыми Топольницкому. «Да здравствует солнце! Да скроется тьма!» - подумал Топольницкий. Витраж, кажется, влил в него дополнительную энергию, и он по-молодецки побежал по лестнице.
В приемной секретарша сказала ему, что Тимофеева сейчас можно найти либо в профессорской, где преподаватели отдыхают во время перемены, либо в аудитории, где он читает лекцию. Надо посмотреть расписание, чтобы узнать аудиторию.
В профессорской Тимофеева не было. Ему сазали, что обычно перемены он проводит в аудитории. Топольницкий нашел его. Высокий мужчина с седыми, зачесанными назад волосами. На лице несколько крупных родинок. В прочем, смотрелись они даже естественно. Держался он прямо, несмотря на возраст. И когда Топольницкий вошел, он стоял возле преподавательского стола, беседуя со студентом. Говорил он тихо, не торопясь, отчетливо выговаривая фразы и глядя с отеческой улыбкой на студента.
Топольницкий остановился рядом.
- Вы ко мне?
Топольницкий кивнул, поздоровался и показал раскрытое удостоверение. Тимофеев только улыбнулся, как хорошему знакомому. Такая реакция –редкость, когда встречаются с сотрудниками комитета.
- Арестовывать? - улыбнулся профессор.
- Кирилл Алексеевич! Ну, что за юмор? Мне даже неловко стало. Просто каждый выполняет свою работу.
- Знаете, меня арестовывали ваши коллеги в далеком тридцать седьмом. В студенческой аудитории. Во время перемены. Я так и не успел тогда дочитать лекции. Знаете, помню все до мельчайших подробностей. Был прекрасный майский день. И я собирался вечером непременно погулять по парку, насладиться свежим воздухом, природой.
- Кирилл Алексеевич! Нам бы побеседовать.
Тимофеев поглядел на часы. Часы были наградные, с надписью: «С юбилеем!» Покачал головой.
- Через три минуты звонок. Не могли бы мы после лекции побеседовать?
- Конечно. Конечно. Я поброжу по университету. Здесь есть что посмотреть. А я здесь впервые.
Подождать так подождать. А пока Топольницкий направился к инспектору отдела кадров. Представился и попросил показать ему личное дело профессора.
- Кирилл Алексеевич то-то натворил?
Это была особа с высокой прической и ярко накрашенными губами. Столько помады обычно кладут девочки-подростки или дамы, которые и в солидном возрасте желают нравиться.
|
Метки: поэма комитете ученый |
Выборы |
|
Метки: депутаты галочка кандидаты |
Как я вышел из себя |
|
Метки: дом аплодисменты костюм |
Черти что |
|
Метки: молодой человек милый технадор |
Как я вышел из себя |
КАК Я ВЫШЕЛ ИЗ СЕБЯ
Однажды я вышел из себя. Ну, так надо было. И вышел-то всего на секундочку. Хотел вернуться. Что такое? Нигде себя найти не могу. Туда-сюда, тык-тык! Нет нигде меня. Так и брожу теперь без себя. Нет меня. Ау! Где ты я? Не отвечает. Значит, заблудился. Охо-хо-хонюшки! Какой же я несчастный! Ой! А при чем тут я?
КАК ПРАВИЛЬНО ХЛОПАТЬ
Привыкли хлопать руками. Аплодисменты, значит. Браво! Бис! А можно еще хлопать дверями. Пошли вы там на спектакль или концерт. Ля-ля! Тополя! Певица кланяется. Ждет хлоп-хлоп в ладошки. Сяс! Не дождешься! Все пришли с дверями. И начинается хлопанье. Хлоп-хлоп! Хлоп-хлоп! Захлопали дверями. У певицы слезы на глазах. Всю жизнь ей хлопали руками, а теперь дверями. Это же надо! Все ей хлопают дверями! Ошеломительно!
СЕМЬ РАЗ ОТРЕЖЬ
Вот все говорят: «Семь раз отмерь, один раз отрежь!» Неправильно это! Всё как раз наоборот. Семь раз отрежь, а уж потом один раз и отмерь.
Купила себе ткани на костюм. Чик-чик ножницами семь раз. Отмерила. Ага! Переборщила. На костюм не хватит, а на брюки многовато. Еще семь раз чик-чик. Ага! На брючки маловато, а на шорты многовато. Еще семь раз. Шорты уже не получаются. На бикини многовато. Чик-чик-чик! Да что же? И на бикини не осталось. Значит, всё! Никаких Канар!
Бабушка! Бабулечка! Алё! Стряпай пирожков, топи баньку по-черному! Едем к тебе в отпуск отдыхать!
|
|
Дом на окраине |
Дом на окраине
По традиции «полянку» накрывали в принятом комиссией доме. Комиссия еще ходила, а расторопные шестерки уже во всю готовили стол. Продолжали в одном из самых дорогих ресторанов города, где девочки танцуют канкан, мальчики показывают стриптиз и есть отдельные нумера.
Это уже изначально закладывается в смету. Есть там хитрющая графа «Прочие расходы». А формалистами никто не хочет выглядеть. «Прочие» - значит, потрачено куда надо.
- В тесноте, да не в обиде, - провозгласил генеральный директор компании – Милости прошу к вашему шалашу!
- Я бы не отказался уединиться с одной из наших прелестных дам в шалаше, - это уже и.о. вице-губернатора, который курировал вопросы строительства. – О! не подумайте ничего дурного!
Было две прелестницы. Одна худая, как колосок на нескошенной полосе. Потому что сеятелю такой колосок без надобности. У «колоска» были кривые ноги и нос упирался в нижнюю губа. Когда она говорила, нос шевелился и жил самостоятельной жизнью, независимой от хозяйки. Вторая была миловидной. Плюс бюст восьмого размера, на который хотелось положить голову. От нижнего бюста стул жалостливо поскрипывал.
- Алексей Гаврилыч!
И.о. вице-губернатора поднялся с бокалом. Торжественно оглядел собравшихся. Все затихли.
- Дамы энд господа! Сегодня замечательный день. Десятки семей въедут в эти великолепные квартиры, доступные по цене. Да! Это бюджетное жилье. Но по качеству не уступает бизнес-классу. За простых людей, ради которых мы живем, работаем, не щадя ни сил, ни здоровья! И видим в этом смысл своей жизни! Ибо мы слуги народа, простого рабочего человека!
Чокнулись. И тут же улыбки как ветром сдуло. Лицо искривились, как в комнате с кривыми зеркалами.
- Конечно, прошу пардона! Я не поняла, что это, - выговорила худая, оглядывая полупустой бокал.
А та, у которой бюст номер восемь, брезгливо изрекла:
- По-моему, это вода. Определенно, вода из-под крана. Что это такое? Решили посмеяться над нами?
Генеральный директор затряс губешкой:
- Господа! Я не могу понять. Заказ был сделан в лучшем ресторане. Мы всегда там делаем заказы. И никогда ничего подобного. Там лучшее вино. Заграничное. С полей Бургундии.
- Боже! – запищала худенькая.
И бросилась вон, опрокинув по дороге стул, который тут же рассыпался на составные детали.
- С ней что-то случилось?
Взгляды устремились к тарелке, где худенькая только что ковыряла вилкой, надеясь заесть горечь. Из тарелки расползались белые черви с черными зубастыми ртами. Их называют трупными.
И.о. вице-губернатора садился в машину. Генерального директора трясло, как будто к нему подключили ток. Он что-то пытался вымолвить, но вылетало только бестолковое бэ да мэ. Наконец он сумел пробормотать:
- Разберусь! Это какая-то провокация, терроризм. У меня знакомый полковнив в ФСБ. Найдем виновных!
И.о. вице-губернатора с ненавистью поглядел на генерального директора. Еще никогда он так не был унижен. И процедил сквозь зубы, чтобы знал пес поганый свое место – кто он и кто будущий вице-губернатор:
- Следующий тренд вам не выиграть. Можете не беспокоиться. Мой совет: отправляйтесь в сельскую местность строить коровник.
Нетерпеливо провернул ключ. Что-то пошло не так. Он вытащил ключ и снова вставил, выровнял. Она подпрыгивала на месте и, сжав руки в локтях, трясла ими, как на дискотеке. Дискотеки она обожала. Какой он копуша! Уже ждать невмоготу! Ну, быстрей же! С ума можно сойти! Она не выдержит этого! Ну, что он там никак не может справиться с ключом. Если дверь не откроется, она умрет на месте.
- - Мадам! Прошу!
Он медленно приоткрыл дверь и сделал приглашающий жест, склонившись в полупоклоне.
- Мадмуазель!
- Ах да! Сильвупле! - улыбался. – Надеюсь, вы не будете разочарованы. Это убьет меня, такого молодого и красивого!
Переступила через порог, зажмурив глаза. Вот сейчас она откроет глаза, и все сомнения рассеются. Она попала в сказку. Золушка, наверно, вот так же впервые вступала в королевский дворец. Где ее ждал бал, влюбленный принц, предложение руки и сердца стоящего на коленях венценосного красавца.
- Влад!
Она стояла в прихожей.
- Как здесь просторно! Вау! – вскинула руки. – Неужели это не сон? Я не могу поверить! Это супер!
То и дело слышались ее восторженные крики, то из одного угла квартиры, то из другого.
- Смотри, какая ванна! Вау! Настоящий финский унитаз! Такой я видела в нашем белом доме. Вот это гостиная. А здесь у нас будет детская. Владик! Ты сколько хочешь детей?
- Здесь у нас спальная.
Это уже он. Ходил за ней следом. Но не столько рассматривал квартиру, сколько ее попку, туго обтянутую джинсами. Подхватил ее под мылки, легко приподнял и впился в ее губы, стал своим языком облизывать ее язык со всех сторон. Он знал, что это ее заводит, возбуждает. Долгий поцелуй. Но этим дело не закончилось. Он опустил ее на пол и стянул с нее футболку. На ней был его любимый лифчик в горошек. Такие, наверно, любят школьницы. По крайней мере, он так думал. В школе он лифчики видел только сквозь просвечиваемые блузки. Стал на колени, наклонился, целовал ее живот и торопливо расстёгивал и сдергивал с нее джинсы. Это было не так-то просто и требовало определённой сноровки.
- Погоди!
Она потянула с него футболку, потом стала расстегивать ремень, чиркнула зиппером и почувствовала набухшую плоть.
Ее колени сами подогнулись. И он уже вдавливал ее в пол, навалившись всем телом, нетерпеливый. Она застонала.
- Мне так хорошо, милый! Только не надо торопиться! Это же наша квартира. Мы одни. Больше нам никто не помешает.
Он тоже внушал себе, что не должен торопиться. Это мгновение должно запомниться и ему, и ей. «Мы же не в парке где-нибудь или в лифте. И даже не в вагонном туалете, кду в любое время могут постучать. Наша квартира! Над дом! Ого-го! Что может быть лучше собственного угла!»
Он замедлил движения. То и дело останавливал себя, чтобы оттянуть этот сладостный пик. Дождаться ее и слиться вдвоем в сладостном экстазе. До этого только раза два и получилось так.
- В своей квартире! Впервые! Я никогда не забуду этого! – шептала она.
Даже думали они об одном и том же. Значит, есть не только слияние тел, но и душ влюбленных. Покрывала поцелуями его лицо, царапала его спину, что еще больше возбуждало его. И сдерживаться было уже очень трудно. Но он считал, что у него сильная воля. Как говорят его товарищи профи: не торопись, чтобы не пустить поезд под откос. Мчался, пыхтел и завалился набок, бессильный и выжатый. А партнерше страдание, кайф-то ей не пойман.
- Что же ты? – простонала она. Смотрела в потолок. – Владик! Миленький! Ну, что ты! Я жду тебя! Сейчас! Я уже! У меня уже начинается! Ой! Я потеряю сознание. Держи меня! А то я упаду!
Это был сигнал, что можно уже не сдерживать себя, а, напротив, нужно поторопиться, чтобы не опоздать к отправлению поезда. Конечно, можно заскочить и в уезжающий вагон. Но это уже не то!
Это был миг экстаза, полного слияния мужской и женской плоти. Он опустил вожжи. И зачастил, как отбойный молоток. Но что это? Она уходила от него. Он терял эту желанную плоть.
Ощущал под собой пустоту. Под ним не было вожделенного горячего тела, которое должно было вознести его на небеса блаженства.
Стоны и характерный стук кровати заставил чету Ермоловых выскочить из кухни. На супружеской постели лежало… Они не верили своим глазам. Может быть, это галлюцинации? Клубок двух переплетенных потных тел. Какой-то морской узел, просто. Акробаты никак! Парочка была напугана и удивлена. Четыре пары глаз устремились к потолку, где темнела большая дыра. Куски штукатурки и пыль возле кровати и на кровати. И даже в волосах парочки.
Данил звал сестренку на балкон.
- Я боюс! – крикнула Аленка, выпучив глазенки.
Она произнесла «боюс» твердо, без смягчения. И не может быть страх мягким, как губка, которой мама моет ее в ване, приговаривая при этом «как с гуся вода, так с Аленки беда».
- Я тебе что-то покажу! – поманил брат. – Иди! Не бойся! Знаешь, как интере
сно! Ну, чего ты!
Потянул сестренку за руку. «Если тянет, значит, так надо!, - обреченно подумала она. И упираясь, пошла за ним. – Маме всё равно расскажу. Хорошо, если бы Данилке попало, чтобы он ревел». Ей нравилось, когда мама ругала брата, а если она его еще и шлепала, а он выл, как пожарная сирена, она приходила в восторг и хлопала в ладошки. «Так тебе и надо! Так тебе и надо!» Это издержки братской, то есть сестринской любви. По-настоящему любишь кого-то, когда ему больно.
На балконе пусто. Жильцы еще не успели вжиться в новые квартиры, чтобы захламить их сломанными холодильниками, сгоревшими кофейниками и коробками от бытовой техники, которые нужно хранить не меньше года, если хочешь, чтобы их приняли в гарантийный ремонт.
Посмотреть с балкона вниз она не решалась. Как-то в гостях она посмотрела с балкона вниз и поняла, что есть еще люди-мураши, таких мурашей она видела в песочнице, и много игрушечных машинок, в которые любит играть Данилка. Она тогда громко тарахтит и у него бегут слюни изо рта. Вообще это очень страшно смотреть с балкона вниз. Это даже страшней, чем когда папа вкручивает лампочку. Одним словом, «боюс».
- Смотри! – прокричал Данилка. – Ну, чего ты не смотришь, когда я тебе говорю «смотри»?
Хлопнул ладошкой по ограждению.
- Ой! – пискнуло.
Аленка покрутила головой. На балконе, кроме их с Данилкой, никого не было. А кто тогда пискнул? Аленка выпучила глаза. брат опять ударил по ограждению. Аленка на всякий случай отодвинулась.
- Ой!
И еще:
- Ой! Ой! Ой!
Данилка засмеялся. Аленка посмотрела на брата. Если он смеется, значит, ничего страшного.
- Ты теперь! – сказал он Аленке.
- Я не достану. – обиделась она. – Тебе хорошо, ты вон какой! А еще маленькая. И не достаю.
Приподнял ее. Аленка ударила. Конечно, не сильно. А вдруг сильно ударишь, и тебе сделают плохо. Потом игриво:
- Ай!
Голосок был тот же. Только айкнул он тише и как-то добродушней. Значит, на Аленку не обижались. Сестра и брат засмеялись. Как хорошо, когда с тобой играют. А то маме и папе все время некогда.
- Теперь смотри! – сказал Данил.
Он подпрыгнул.
- Опля!
Аленка зажала ладошками лицо. Всё-таки Данилка был очень храбрый. Она бы никогда не решилась подпрыгивать на балконе.
- Ого! – с восхищением.
- И я! И я! – запищала Аленка. – Я тоже хочу подпрыгнуть, чтобы он мне сказал «ого» или еще что-нибудь.
Стали прыгать вдвоем.
- Ого! Ого! Ого! Ого! – восхищенно откликался на каждый прыжок балкон. Видно, это ему доставляло удовольствие.
Было очень весело. Но это, оказывается, было еще не всё. балкон был просто кладезь неожиданностей.
Лег Данилка на живот и предложил сделать то же самое Аленке. Она задумалась. Кто же на балконе лежит? Не понимала она, зачем нужно ложиться, если она совершенно не хочет спать. Ложатся на живот, на спину или, согнувшись каралькой, в постельку, когда наступает ночь.
- Ложись, говорят тебе! –прикрикнул брат.
Аленка провела ладошкой по полу. Потом внимательно стала изучать ее. Мама так всегда делает. Не хотелось ей замарать платьишко, потому что «грязнуля» было у мамы ругательным словом. Это значит «нехорошая девочка», на которую надо ругаться и даже шлепнуть ее.
Ладошка была чистая. Вздохнула и легла рядом с братом. Вытянула руки. Посмотрела чистое небо.
- А теперь вот так делай: хрр-пшш, хрр – пшшш!
Данилка надувал воздух и с шумом его выдыхал. Старался делать это как можно громче.
- Не хочу я спать! – запротестовала Аленка.
- Да никто тебя не заставляет спать! Ты просто делай, как я: хрр- пшшш, хрр- пшшш, хрр-пшшш…
Если не спать, тогда можно. Хррр- пшшш…. Это даже интересно! Щечки дрожат, губки трясутся. Тут она почувстввовала, как ее качает вверх – вниз, вверх – вниз. Так мама делала давным-давно, когда она была совсем маленькой. Потом «Спят усталые игрушки…» Она тысячи раз слышала эту колыбельную, а потом засыпала. Только голосок немного отличается. Сейчас она была взрослой. И ложилась позднее, когда «Спят усталые игрушки» давно споют. Под эту колыбельную она укладывала в кроватку свою дочку, говорящую куклу Кристину. Стоило Кристину опустить на подушку, как она сразу закрывала свои большие глазки.
- Да! Здоровецки! – прошептал Данил. – У нас волшебный балкон! Ни у кого такого нет! А у нас есть!
- Аленка согласилась:
- Он хороший.
- А давай маме и папе не говорить о балконе! Это будет наша с тобой тайна, о которой никто не узнает. Ты же хочешь, чтобы у нас был свой секрет, о котором мы знаем только вдвоем? У мамы с папой есть свой секрет, они уходят в спальную, шепчутся и смеются.
- А еще они целуются, - закричала Аленка. – Да! Да! Я сама видела. Я не обманываю. Они думали, что никто не видит, а я видела.
- У нас тоже будет свои секрет. А то мама с папой хитренькие, думают, что только у них бывают секреты.
Аленка обрадовалась.
- Хорошо!
Она знала, что, как только мама придет домой, она ей всё расскажет. Всё – пре всё! но Данилке нельзя про это говорить. Пока мама не пришла, у них с Данилкой будет свой секрет, о котором никто, кроме них не знает. Это так здоровецки, когда есть свой секрет, о котором можно потом рассказать маме.
Уже хотели подняться, но неприятно заскрежетало. Какое-то сердитое злобное ворчание.
- Что это? – спросила Аленка.
- Не знаю.
Данил был напуган. Его страх передался сестренке. Чем они могли рассердить балкон, раз он стал таким?
Проскрежетало громче и противней. Балкон наклонился в сторону улицы. Брат и сестра уперлись руками в край.
- Боюс! – прпищала Аленка.
- Ээээ! – заскрежетало
По-злому, неприветливо. Угрожающе. Звериный рык нарастал, переходил в рычание нападающей собока. Балкон вздрогнул и еще сильнее наклонился. Дети попытались подползти к дверям.
- Бежим! – закричал Данил.
Они вскочили на ноги, но устоять не смогли и снова упали. Встали на четвереньки и поползли. Балкон, как кораблик в сильную волну, раскачивался из стороны в сторону. Качка становилась сильнее. Плитка на полу щелкала и ломалась, ее осколки катались по всему балкону.
Дети упали. Сначала откатились к одной стороне балкона, потом к другой, потом снова покатились. Они уже не могли ни за что уцепиться, чтобы удержаться. И продолжали перекатываться.
- Нехороший он! Злой он! – завизжала Аленка изо всех сил. – Я не хочу с тобой играть! Отстань от нас!
Балкон крякнул и полетел вниз с двенадцатиэтажной высоты и упал прямо на ауди, у которой целовалась парочка. Машина превратилась в гладкий ровный лист. Краешки этого листа выглядывали из-под плиты.
В конце концов она сама была виновата. Зачем было надевать эту коротенькую юбочку, топик, который открывал плоский живот с колечком в пупке и разноцветным цветочком под левой грудью? Выглядела она великолепно. Куда ее вести? Везде эти чертовы люди! Как он всех сейчас ненавидел! Они везде, как мураши, снуют по своим глупым делам.
Какой же он идиот! Они проходили мимо нового дома. Невольно задрали головы. Дом такой красивый! Не все еще жильцы заселились. Это было видно по окнам, на которых не было штор. Потянул ее за руку.
- Куда?
- Пойдем! Там у меня знакомый. Посидим, поболтаем, - врал он. – Посмотрим, как он устроился.
- А ты не врешь?
- Да пойдем же! – приказал он. – Чего бы я врал? Вместе учились в школе. Хороший пацан.
Как он раньше не дотумкал? Это всё равно, когда приспичит и терпежа уже никакого нет. Переминаешься с ноги на ногу, ставишь их крест-накрест то и дело. Корчишь рожицы. И сдерживаешься из последних сил. Вот заскочил за угол. А там безлюдно. Оглянулся. Ну, ходят люди. Но вроде не заметят. Быстренько! Переминаясь с ноги на ногу, дергая головой, подпрыгивая. Секунда и не успеешь. О! блаженство! Какой это кайф невыразимый! Как хорошо!
У него была карточка. Она была универсальной. Открывала почти любую дверь. Нет! Он не был домушником.
Но вещь классная! Мало ли что! В жизни всегда пригодится. А то с современными дверями вечные заморочки. В жилые дома точно можно было попасть. Там же экономят на всем. И ставят какую-нибудь дешевую китайскую дрянь. Открыть такие двери никаких проблем.
Карточку на день рождения подарил ему Кеша. Он сидел с ним вместе в выпускном классе за одной партой. Кеша был гением. Он учился на третьем курсе на программиста. Уже сам создавал игры, которые бесплатно раздавал друзьями и знакомым. Все прочили ему великое будущее.
Кеша говорил, что когда закончит универ, то слиняет в штаты. Здесь ловить нечего. Никаких перспектив. Или в Автралию. В Рашке не хрен ждать. Всю жизнь биться ради жалких копеек. Страна дебилов.
Выходит, что он тоже дебил. Ему слинять никуда не светило. Ну, не всем дано. Он это понимал. С его-то колледжем! Зато Кеша длинный и прыщавый. Белобрысый. Глаза какие-то блёклые. Телки на Кешу не западали. Уже за двадцать перевалило, а еще ни одну не задрал.
А вот у него в этом месяце эта… ее звали Элькой… у него уже была третья. Ну сейчас будет третьей. После того, как он ее отхарит по полной программе. Девки на него западают. В этом он везунчик. А Кеша, наверно, в кулак дрочит. Так что неизвестно, кому больше повезло.
Кто из них дебил?
Но карта – это клёво! Дверь открылась.
- Ну, вот видишь!
Он повернулся к девчонке. Теперь она уже не сомневалась, что они идут в гости к его другу. Она супер! Такой у него еще не бывало.
Они прошли в холл. Вау! Это супер! Просторно. Мозаика с какими-то фантастическими птицами. Даже фикусы стоят. Во! И маленький кожаный диванчик, который еще пахнет мебельной фабрикой. На нем можно было бы и отыметь ее. Но, наверно, камеры стоят. Да, не наверно, а точно. Опять же в любое время кто-нибудь может зайти или выходить будет. А они тут пыхтят! Потянул ее к лифтам. Их было три. Вот незанятый. Не успел приксонуться к кнопке, как дверки раздвинулись. Фу! Двенадцатый этаж. Если не успеет, то можно прокатиться туда-сюда. Но пару палочек непременно надо ставить. Со второй всегда получается дольше. Ха! Подфартило фраерку! Ся, телочка, узнаешь, что такое настоящий мачо. Тебе понравится. Претензии не принимаются. А вот экзотика всегда пожалуйста! Ему не помешает обогатить свой сексуальный опыт.
За ними захлонулись двдерки. Он набросился на нее, как голодный волк на ягненка. Без всяких предисловий, ля-ля – тополя! Чего рассусоливать, зря время тратить. А время – это деньги! Губами впился в ее губы. Одной рукой задрал ей лифчик и стал мять рруди, а другой сдергивал с ее трусики, то есть узенькую полоску, которая прикрывала то, что для него было высшей ценностью. Может быть, у нее имелись какие-то возражения. Но высказать она их не могла. Ее губы были запечатаны плотно, как бутылка вина. Только и могла, что мычать. Пора уже выпустить на волю своего нетерпеливого товарища, ради которого он и жил. На долю мгновения ослабил хватку.
- Постой! – испуганно прошептала она освобожденными губами. – Да постой же, тебе говорят!
- Почтой? А чо за дела?
- Слышишь?
- Чо слышишь? – уже со злостью спросил он. – Ты это.. не слушай! Ну, моторы шумят. Чо-нибудь еще.
Замер. Действительно, кто-то хихикал.
- Да камера, наверно. Пускай слюной давятся. Придурки! Сидят какие-нибудь два урода и смотрят.
Она уперлась ему в грудь.
- ты чо?
- Мне кажется, что кто-то здесь есть. Не знаю, почему, но мне так кажется. Я даже уверена.
- Кто тут есть? Глюк что ли?
Но снова замер. Прислушался. Определенно шебаршатся и хихикают. Как будто в шаге от них.
- Я тоже хочу!
Сказано это было противным гнусавым голосом. Стразу представился похотливый старичок.
- Сначала ты, а потом я. Телочка-то ништяшная. Думаю, возражений не последует? Ты же не собираешься на ней жениться?
- Пошел ты, козел!
- Или вдвоем сразу:
- Пошел на хрен, козел! Я тебе сказал! Если чо, у меня черный пояс. Уделаю, мама не горюй!
Он разозлился.
- Смотри в свой долбанный монитор, как мы сейчас будем хоп-хоп-хоп! И дрочи там у себя!
Она опять отпихивала его. Это его сердило. Чего так ломаться, строить из себя целочку?
- Пошли они… Не обращай внимания!
Он стал настойчивей. Раскраснелся и вспотел. Вот вроде бы сейчас уже добьется своего и никак не получается.
- Стой ты! – завизжала она. – Меня кто-то гладит по спине. И ниже. По попе. У него такая твердая рука!
- Гладит?
- Да!
- Нет там никого. Там стенка. Ты прислонилась к стенке и тебе кажется, что кто-то тебя гладит.
- Ты отвянешь от меня!
Она толкнула его с такой силой, что он отлетел в угол. Удивленно поглядел на нее: откуда в ней взялось столько силы.
- Ты, коза дранная!
Но она завизжала еще сильнее. В ее голосе было страха, что он и сам напугался. Но вроде бы он ей ничего еще не сделал. Вдруг склонившись и продолжая визжать, стала ритмично двигаться. Руками она уперлась в колени и широко расставила ноги, чтобы не упасть. Взад – вперед! Взад – вперед!
- Не надо! Прошу тебя! Мне больно! Не делай так! Умоляю! Я умру! Мне очень больно! Перестань!
Он опустился в угол и не мог пошевелиться. А только смотрел на нее и не мог понять, что с ней происходит. Она разыгрывает перед ним спектакль? Или ее дерет какой-то невидимка: намазался смесью, стал невидимый и вот сейчас воспользовался моментом, чтобы отодрать ее?
Она упала и стала рыдать.
- Ты чего?
- Он изнасиловал меня. Он сделал мне очень больно. У меня там все болит. У него очень большой.
- Он – это кто?
- Откуда я знаю! Может быть, ты видел его? А я не видела. Он крепко держал меня и насиловал. Дебил! Чего ты пристал ко мне?
- Здесь никого, кроме нас, нет. Тебе это все показалось. Обернись, посмотри! Здесь никого нет.
- Это ты сделал?
- Я сидел в углу. Я тебя не трогал.
Опять захихало. Противно. Как будто старик откашливается от мокроты. Они стали крутить головами.
- Потрогай! Она еще мокренькая. Вторым номером пойдешь.
- Ты кто? – спросил он, смотря в верхний угол. – Ты сделал себя невидимкой? Ты чем-то намазал себя. Ты кто?
- Дед Пихто. Вот кто. А ничо телочка. Аккуратненькая. Еще приводи. Попользую. А чо ты еще сейчас не деранешь?
- Что это?
Он обхватил голову руками.
Она поднялась. Одернула юбку и стала пристально рассматривать кабинку лифта. От потолка до пола.
- Куда мы едем?
Он поднял голову.
Все лампочки мигали. Чувствовалось, что лифт движется вверх. Но он уже давным-давно должен был добраться до двенадцатого этажа.
- Не знаю.
- Вызови помощь!
Нажал на аварийную кнопку. Никакой реакции. Нажал сильнее. Потом еще сильнее. Потом стал давить непрерывно.
Захохотало.
- Да где мы? Куда идет этот чертов лифт? – закричала она. – Куда ты меня привел? Что это за дом?
- На кудыкину гору. Парнишка! А теперь ты готовься! Сожалею, но вазелина у меня нет. Вроде ты тоже аккуратненький и смазливенький.
Тут же сильная рука сдернула с него джинсы. Но никакой руки не было. То есть была, но невидимая. Невыносимая боль пронзила всё тело. Ее крик слился с ее криком. Они летели вниз.
Александр Филиппович Зубровский всю сознательную жизнь был на общественных должностях. А для этого нужен особый склад характера и ума. И само собой общественный темперамент. В школе командиром отряда, после школы комсморгом, а потом парторгом. Что открывало ему двери во многие кабинеты. И первые лица района и даже области жали ему руку. И даже на пенсии продолжал работать. Но дядька из Свердловска разогнал партию, и Александр Филиппович остался не при делах. Делать он ничего не умел, как кроме выступать и констатировать. Кто был кем-то стал никем. В одночасье. Это немало удивило его. С этим еще можно было смириться, но как обуздать вечную жажду пропагандировать, организовывать и вести за собой широкие массы на трудовые подвиги и активную общественную жизнь? Он утратил смысл жизни. И стал заглядывать в рюмочку. Но во время остановился. Живчик-бодрячок на глазах стал превращаться в ворчливого старичка, для которого всё кругом было плохо, не так. Единственной отрадой оставались воспоминания.
Тут свершилось чудо. Он снова оказался востребованным. Как раз в тот момент, когда окончательно поставил на себе крест. Он понял, что это его шанс. А своего Александр Филиппович привык не упускать. Он ожил. В глазах его засверкал прежний комсомольский азарт и партийная принципиальность. Пришла пора снова писать резолюции и проводить собрания.
Александр Филиппович отправился в большое плавание, то есть в обход жильцов дома. Всю жизнь он проработал с людьми и был уверен, что может найти подход ко всякому и убедить в чем угодно.
В холле было шумно. Конечно, пришли не все. Иначе понадобился бы еще один холл. Александр Филиппович вспомнил зал заседаний в райкоме партии. Эх, были временя! Благословенные!
Молодежь не пришла. Им всё по барабану. Кроме секса и пива. Ничего не надо. Инфантилы! Вот тебе и воспитали гармонично развитого человека! А всё пятнистый с алкашом! Да еще бендосы заокеанские!
Александр Филиппович открыл собрание. Сделал он это пафосно, чтобы пронырнулись важностью момента. Подошел основательно. И начал с предыстории вопроса: с политики советского правительства и коммунистической партии в области улучшения жилищных условий советских трудящихся. Привел убедительную статистику: сколько квадратных метров по пятилеткам.
Тут даже ветераны и ударники коммунистического труда не выдержали. Надо же знать меру!
Александру Филипповичу стало ясно, что если он не свернет преамбулу до минимума, его могут побить тросточками и женскими сумочками. И может быть, ему даже будет мучительно больно. С нанесением легких телесных повреждений в области лица и и сократовской лысины. Пришлось позабыть про комсомольскую юность и партийную зрелость и сразу брать быка за рога.
- С нетерпением мы ждали окончания строительства дома, - с воодушевлением воскликнул Александр Филиппович. – Отдадим должное строителя. Они не только уложились в сроки, но даже раньше сроков запустили дом в эксплуатацию, то есть в заселение. Это положительный факт. Дом произвед замечательное впечатление. Удобное расположение квартир, балконы, лоджии, несколько лифтов, в том числе грузовой, отделка кафелем, детская площадка, автостоянка, подземный гараж с кладовками и погребами, газоны, цветники…Сказка! Все новоселы были в восторге. Даже не верилось поначалу, что возможно такое.
Александр Филиппович отхлебнул водички п продолжил.
- Но эта эйфория продолжалась недолго. Скоро в доме и с домом стали происходить непонятные явления. Я не хочу их называть таинственными. Поскольку материализм на допускает тайн. Явственно слышно каждую ночь, как шепчутся обои. Можно даже различить отдельные фразы. Кривая Галина Ивановна каждый раз, когда она спускает воду в унитазе, вместо привычного журчания слышит серию нецензурных выражений, которые ее очень расстраивают.
- Офигеть!
- У гражданки Зюзькиной кот категорически отказался заходить в квартиру. Шерсть на нем стала дыбом, он завыл, попятился и убежал. До сих пор его не могут найти, несмотря на многочисленные объявления. И что интересно! Ни одного сообщения о наличии тараканов и других домашних животных. Но это же противоестественно. Он, конечно, вредные, но являются частью бытия. Конечно, мы боремся с ними. Но когда их совсем нет, это наводит на мысль.
- Нвводит! Наводит!
- Я уже не буду говорить о разного рода трясениях, изменениях цвета кафеля в ванных на глазах, голосах, которыми якобы разговаривают стены и плинтуса и о прочих полтергейстах.
- Филиппыч! Кончай гнать порожняк!
Это Мордан. По молодости он отсидел год. И очень гордился этим. Всем показывал наколку на груди.
- Товарищи! Граждане! Надо что-то реальное предлагать.
Предложили пригласить ученых, экстрасенсов и полтергейстоведов, а также знахарок и знахаров. Предложение на счет ученых отклонили. Кто в нашей стране верит ученым? Они сами себе не верят. С три короба наплетут на своем птичьем языке, денежки возмьмут и все дела. Нынешние ученые хуже всяких шарлатанов и мошенников. Только и зыркают, где баблос срубить. Нужны экстрасенсы, которые полтергейст даже в тарелке сумеют найти. С изогнутой проволокой походят по дому и все гиблые места обнаружат. А потом попа позвать.
Поморщился Александр Филиппович. Он был атеистом и всю жизнь обличал суеверия и мракобесие. Промолчал. Кто бы его стал слушать. Подрастало новое поколение пенсионеров, которое ни сном ни духом не ведало об единственно правильном марксистко-ленинском мировоззрении, путеводной звезде всего передового трудящегося населения планеты. Решили написать и.о. губернатора. ИО – вовсе не имя и отчество. Так называют чиновников, которых назначает президент до выборов.
Можно было сразу Путину, но решили не нарушать субординацию. Порядок есть ордунг. Им ли не знать об этом. Комиссия по подготовке обращения тут же приступила к работе. Бурно обсуждали каждое слово. Еще избрали самых бойких и языкастых, которые отправятся в эту строительную компанию и все разнюхает, что и как. А потом задаст шороху. Возьмет их за кадык. Ну, это фигурально. Взято из лексикона Мордана. Лексикон оказался заразительным.
Тут случилось невероятное. Над головами собравшихся и уже собирающихся расходиться раздалось громкое и отчетлиое:
- Ха-ха-ха! Дебилы! Решалы поганные! Да ложил я вот с таким пробором на ваши решения!
И опять отчетливо:
- Ха-ха-ха! Да что вы можете? Ни хрена вы не можете, пердуны старые! Я вам покажу кузькину мать!
Подняли головы. Потолок ходил ходуном. То становился выпуклым, то вжимался, образуя полусферу. И движения его то замедлялись, то ускорялись. По краям надувались пузыри.
Свет переливался всеми цветами радуги. На короткое время холл погружался в темноту, чтобы затем снова расцвести яркими красками.
Отчетливо и внятно:
- Дебилы, в вашу матушку! Ты смотри, они собрались! Они решают. Ха-ха-ха! Я вам нарешаю!
Пятились к дверям. Кто-то прыснул по лестнице вверх, обнаружив необычную прыть для солидного возраста.
Холл опустел. На полу осталось несколько тросточек, пара костылей, инвалидная коляска «мэйд ин чина» и бездыханное тело Александра Филипповича, шея которого была перетянута проводом
Комсомольско-партийное сердце не выдержало такого наглого издевательства над светлыми идеалами единственно верного учения. А удавка завершила начатое. Не может потолок разговаривать. Это опровергнуто материалистической диалектикой и диалектическим материализмом.
Ладно, если бы еще просто говорил, так и нецензурно выражается к тому же. А т ут женщины. Об этом у классиков марксизма-ленинизма не было сказано ничего. Допустима ли нецензурная брань? Сказать по правде, Александр Филиппович никогда классиков не читал, но ссылался на них постоянно. Даже называл тома и страницы, которые он записал во время учебы в партшколе.
Старику снились кошмары. Всё было настолько реально, что он был уверен, это происходит на самом деле. За ним шел пацан, долговязый и прыщавый. На нем были шорты. Он останавливался, отгонял его, пугал костылем, а потом ударил по ключице. Тот даже не поморщился. Ехидно улыбнулся, смотря неотрывно ему в глаза. Он не боялся старика. Засмеялся. Он бросился бежать. Но пацан не отставал от него. За спиной были слышны его легкие шаги.
- Вань!
- Что такое? Что?
Он открыл глаза. как темно! Как будто он лежит в могиле. А может быть, он действительно уже умер? Нет! Тикают часы. Это даже хорошо, что она растолкала его. Хоть прекратился кошмар. Тот пацан хотел его ограбить или даже убить. Но перед этим он долго бы издевался.
- Часы тикают, - сказал он.
- Нет! Ты вслушайся! – она шептала ему в самое ухо. – Слышишь? Прислушайся! Слышишь?
Шаги. Но не за стеной у соседей. Кто-то ходит по их квартире. Неужели это тот самый пацан? Всё-таки он догнал его, поднялся следом, подождал, когда они уснут и открыл дверь какой-нибудь отмычкой.
Вот сейчас он на кухне. Вроде как отодвигает ящички шкафа. Точно! Гремит ложками вилками. Старик отбросил одеяло.
- Ты куда? Лежи! Не надо! – шипела жена. – Выйдешь, а он убьет тебя. А так, может быть, и обойдется.
- Ты помолчи!
Он поднялся и на цыпочках вышел из спальни. Жена присела на кровати и стала вслушиваться. Ничего не было слышно.
- Вань! Ну, что там? Где ты, Вань? Вань! Чего ты замолчал? Вань! Что ты там делаешь?
И уже громче:
- Вань!
Да что же это такое? Почему он не отвечает. И вообще никаких звуков. Если бы что-нибудь происходило, было бы слышно. Что ли оглох он? Сердце учащенно забилось. Надо было встать, посмотреть. Но она боялась. А вдруг тот стоит прямо за порогом спальни, затаив дыхание?
Еще громче:
- Дед!
Нет! Если бы там что-то произошло, был бы шум, удары, ругань. А если тот тихо накинул удавку? Всё-таки она поднялась. Пошла на цыпочках. То и дело останавливалась и вслушалась. Так она добрела до кухни. Стояла у косяка, не решаясь зайти туда. Именно на кухне тот гремел посудой.
- Вань!
Она протянула руку. Долго не решалась.
Нажала. Свет резко ударил по глазам. Она зажмурилась. Потом приоткрыла левый глаз, затем правый. На кухне было пусто. Не будет же он от нее прятаться. Что за игры? Очень остроумно!
- Вань! Ты где?
Бросилась в туалет. Посмотрела в зале. Что за идиотизм? С какого такого перепуга он решил затеять игры?
Кинулась в коридор. Дернула дверь. Закрыта. Но ключ был на месте. Он не мог уйти. Как сквозь землю провалился.
Налепила Ирочка из песка пирожки.
- Игорь! Мой руки! Иди обедать! – крикнула она. – У меня всё готово. Сегодня твои любимые пирожки. Ну, чего ты?
Игорь протянул руку.
- Посмотри!
Посмотрела. Дом как дом. Чего на него смотреть. А пирожки стынут. Холодные они не такие вкусные.
- Шатается!
Ирочка еще раз взглянула на дом. И ничего не шатается. Это пьяные дядьки шатаются, когда идут. Но нет! Вот дом стал наклоняться в одну сторону, задержался и потихоньку пошел в другую сторону. Через некоторое время он снова двинулся в противоположном направлении.
- Кажется, он еще и поет, - восхищенно воскликнул Игорек. – Вот не шебуршись! Послушай!
Ирочка затаилась. Стала вслушиваться. Действительно, со стороны дома неслась песня.
Песня была знакомая. Дети стали подпевать, то и дело смеясь и хлопая в ладоши. Это так здорово, когда дом поет.
Мишка косолапый
По лесу идет.
- А мишка косолапый домой собирается? Я зову-зову, а они будто ничего и не слышат. Песенки поют.
Это была мама Игорька.
- Мам! Мам! Посмотри! Дом качается и поет. Как мишка косолапый, который шишки собирает.
- Ты со своими фантазиями надоел уже мне, - отмахнулась мама. – Дома не качаются и не поют. Ты курточку измызгал.
- И никакие не фантазии! Ты посмотри, мама! – мальчик показывал в сторону дома. – Ну, пожалуйста!
- Дом как дом.
И тут челюсть женщины опустилась, обнажив ее ровные белоснежные зубы, которыми она гордилась. Дом качался из стороны в сторону. Так качался маятник на бабушкиных часах с кукушкой. Она зажала дом ладошкой и пробормотала:
- Какой кошмар! Неужели это происходит на самом деле? Это же невероятно! Этого не может быть.
Уазик с желтой надписью «TV» по-крысиному завизжал тормозами, резко дернулся, чихнул и замер. Со скрежетом отодвинулась дверца. Наружу выпорхнула худенькая девица в порванных по последней моде джинсиках.
Следом за ней солидно выбрался парнишка-пузанчик с камерой на плече. Водитель принялся жевать сосиску в тесте. Работали быстро, без предисловий и приглядывания. Они считали себя профессионалами.
- Дорогие телезрители! За моей спиной тот самый дом, о котором говорит весь наш город. Вокруг него ходят самые невероятные слухи, в которые трудно поверить здравомыслящему человеку. Не успели заселить его жильцы, как там стали происходить непонятные явления, которым очень трудно найти разумное объяснение. Поэтому поползли разговоры о вмешательстве потусторонних сил. Кто-то списывает это на полтергейст, кто-то на бурную фантазию жильцов. Есть версия, что это рекламная акция неизвестной пока компании. Кстати, идет молодой человек. Извините, вы не из этого дома? Мы из редакции городских теленовостей.
Высокий губастый мужчина остановился и буркнул:
- Ну!
- Что вы можете сказать по поводу слухов, что циркулируют вокруг вашего дома, будоража всех горожан? Вам доводилось сталкиваться с чем-то необъяснимым после того, как вы сюда заселились?
- Фигня это!
- То есть ничего необычного не происходит? По крайней мере вам ни с чем подобным не приходилось сталкиваться? А то, что балкон упал с детьми и убил любовную парочку в ауди? Чем вы это можете объяснить? Недоделками строителей или кознями каких-то злоумышленников? Сразу четыре жертвы! Это всё-таки, согласитесь, нечто. А может, террористический акт?
- У нас и самолеты падают. И леса горят. И что? Барабашка всё это устраивает? Террористы? Бееее!
- Что вы сказали?
- Бее! Я сказал: беее! Меее! Чего тут непонятного? Я симпатичный козел, от которого без ума все козочки. Почеши меня между рожек!
- Вы шутите? Ах да! Как же я сразу не догадалась! Вы артист детского театра и репетируете очередную роль.
- Сейчас бодну!
- Эдик! Это какой-то сумасшедший! Не надо это снимать! Он ко мне пристает! Чего ты стоишь?
- Я козлик! Я козлик! Беее!
Мужчина побежал по тротуару. Он то и дело опускал голову и резко ее вскидывал, как будто отбрасывал со своего пути невидимых врагов.
- Напугалась! – выдохнула девушка. – Фу! А если бы он напал на меня? А ты стоишь в стороне. Идем к бабулькам подойдем! Уж те точно все знают и разложат по полочкам. Наплетут, конечно.
- Здравствуйте!
- Мууу!
- Иго-го!
- Чик-чирик!
Телевизионная парочка попятилась. Эдик позабыл про то, что камера у него включена и продолжает снимать. Старушки верещали на разные голоса.
- блин! Эдик! Это какой-то дурдом. Знаешь, мне что-то страшно. От сумасшедших можно ожидать чего угодно.
- Не! Анжела! Наверно, тут поселили артистов комического жанра. Прикалываются они. Приколы, правда, дурацкие. Хотя сейчас, сама знаешь, какой стал юмор с сатирой. До идиотизма докатились.
- Эдик! Смотри! Что это?
Эдик только успел задрать голову и увидеть летевшую на них железнодорожную плиту. Это было последнее, что они видели в своей жизни. Да! И как-то странно летела плита. Не сверху вниз. А по диагонали. Она даже не успели напугаться. Плита приземлилась на них. Водитель поперхнулся сосиской.
- Задолбал меня этом дом!
И кулаком по столу. До этого он так не делал. И считал одним из своих достоинств сдержанность. Еще не видели и.о. таким. Чиновники напугались. А если последуют оргвыводы? До этого он казался мягким и пушистым. Но понять его можно. На носу выборы. Решается его судьба. А тут проблема. Местное TV, независимые газеты как с цепи сорвались. И всех собак повешают на него. Вон и так за последнюю неделю рейтинг упал. А до этого рос.
Долбанный дом стал новостью номер один. С него начиналась городская информационная программа. Целые экскурсии туда ездят. Глядишь , так дело пойдет, иностранцы тоже подтянутся. Все эти рассказы – бредни. Даже слушать противно. И как люди только верят в такое? Понятно, с какой целью эти слухи распространяются. Элемент политической борьбы. Нужно скомпрометировать его, назначенца президента. Любой ценой!
То, что журналисточка пропала с этим мордатым пареньком, так и к гадалке ходить не надо. Здесь всё понятно, ясен пень. Все мы были молодые. И очень нам нравилось заниматься этим делом. В глухой деревушке придаются сейчас плотским утехам. Или на даче у друга или подруги. Она замужняя, он женатый. Отсутствие спишут на полтергейст. И все поверят.
Когда плиту подняли, увидели кровавое пятно. Как будто комара прихлопнули, только гигантского.
Так может собаку бродячую расплющило или бомжа какого. Там же ничего нельзя было определить.
А то, что балкон упал… Ну, упал вообще-то. Никто этого не отрицает. А может, сам хозяин квартиры что-то такое сделал и балкон рухнул. Ведь детишек не нашли. Кто-то видел собаку, которая бежала с детской ручкой. А детская ли это была ручка? Мало ли что могла тащить собака. Бред! Дети заигрались в робинзонов и убежали куда-нибудь. Может быть, даже заблудились. Или кто-нибудь их пожалел и приютил. Сейчас такое бывает. Бездетные парочки подбирают беспризорников. Может быть, и скушали детишек. Есть же маньяки-каннибалы. Так родителям не надо оставлять детей без присмотра. А балкон уже стоит на месте. Оперативно сработали строители. За день установили новый балкон. Комиссия его приняла с отличной оценкой.
- Так! Через час чтобы у меня был список комиссии. Пусть бросят все дела и займутся только домом. Два часа на сборы и в полном составе на объекте. Не уложитесь за день, работайте ночью.
Никто не решался взглянуть на и.о.
- Утром, чтобы во всех СМИ… повторяю, во всех… было опровержение инсинуаций вокруг этого дома. Всё объяснено четко и внятно. С положительными отзывами жильцов. Это ясно?
- Верно сказано: инсинуации, - подхватил и.о. министра образования и науки.
- Чтобы завтра этот вопрос был закрыт целиком и полностью. И все забыли об этом доме. Свободны, кроме членов избирательного штаба. Какой только ерундой не приходится заниматься.
Решили выехать до обеда. Но передумали. А вдруг какие-нибудь терки, процесс затянется. Тут, как говорится, война войной, обед же по расписанию. Здоровье на первом месте.
В ресторации к этому времени уже и стол накрыли по давней традиции. Услужливые гарсоны замерли возле столиков.
Табличка на дверях «Временно закрыто на спец обслуживание». Чтобы не лезло всякое хамье.
Председателем комиссии была Римма Владимировна Попкина, дама строгая и властная. Главный специалист администрации губернатора. В чем она специалист, не уточнялось. Должность она получила не по блату, а заслуженным усердным трудом. Надо отдать ей должное. Ее кормилица – не будем использовать нецензурного слова – и на этот раз не подвела. Начальники ценят такие ценные кадры, особенно, когда им захочется расслабиться. Мягкое, удобное, хорошо оплачиваемое кресло пришлось ей по душе и расставаться с ним она не желала.
После обеда напрягаться грех. Но у всех перед глазами были сурово нахмуренные брови и.о., поэтому пришлось рассиживаться по персональным иномаркам и ехать к этому проклятому дому. Количество автомобилей можно было сократить, уплотнившись по двое, не считая водителя, в автомобиле, но статус не позволял. Что они какая-нибудь босота, чтобы давить бока друг другу.
Длинный кортеж двинулся, не торопясь вперед. Всё нужно делать основательно. Не ерзать! Машины испуганно жались к обочине. От греха подальше! Нечего искать приключений! Светофоры впадали в задумчивость.
- Я не понял, блин!
Это были первые слова члена, в смысле представителя комиссии. А вы что подумали? Разве можно об уважаемых людях так думать?
- Я тем более, - сказала Римма Владимировна. – Кто-нибудь мне может объяснить, что здесь такое?
Никакого дома не было. Был пустырь, несколько холмистый, с жесткой щетиной травы и кустов. Проплешина на городской территории. Плешь украшает мужчину, но никак не город.
- А где дом?
Члены комиссии стали озираться. Может быть, он укрылся в складках местности. Кто-то даже сделал ладошкой козырек возле глаз.
- Может, у прохожих спросить? – предложил кто-то. – Вон бабуленция шкадыбает. Бабки они всё знают.
- Совсем что ли?
Покрутили у виска.
- А ты, Вася, нас правильно привез? – спросила Римма Владимировна у своего шофера. – Не заблудился, чай?
Ехал-то Вася первым.
- Согласно указанному адресу, Римма Владимировна. Ни на миллиграмм не отклонился. Будьте уверены.
- Где дом?
Вася пожал плечами. Его дело везти, куда скажут. И с комфортом. Остальное ему до фонаря. Не колышет.
- А был ли вообще этот дом? Может быть, этот фейк. Журналисты сейчас ох какие ушлые.
- Знаю! Я знаю! – заверещал Огородников, хлопая себя по бокам. – Вот послушайте! Я знаю! – Мы на обеде выпили. Ну, в смысле пригубили. По бокалу – другому. Винца. Вино вообще хорошее.
- Чего с того?
- Ну, в вине было нечто, ну, типа, допинга, что изменяет сознание. Я читал об этом в одной газете.
Римма Владимировна плюнула.
- Вася! Дай сигаретку!
Вася достал сигаретку.
- Вы же бросили, Римма Владимировна.
Она смотрела куда-то вдаль. Может быть, там она видела иные горизонты, не чиновнические?
- Тут бросишь!
Она выпустила струйку дыма. На фильтре остался след от вишневого цвета помады. Затянувшись, она каждый раз отпускала руку вниз.
Тут ее осенило.
- Вася! Ты самый здравомыслящий здесь. От этих дебилов ничего разумного не услышишь.
Вася покраснел.
- Здесь должен быть дом. Но почему его нет? Вот я держу перед собой план. Вот на нем дом.
- Тот, который?
- Да! Про который все уши прожужжали. Ты же смотришь телевизор? С чего начинаются городские новости?
- Ну, так он же ушел. Разве вы не знаете? Я думал, вы знаете. Стоял, а потом видно надоело.
- Ушел? Ты чего, Вася? Перегрелся за рулем? Ты случайно вчера не перебрал? Смотри у меня!
- Как уходят? Вместе с жильцами, гаражами, детской площадкой, бабками на скамейке взял и ушел. Правда, еще такого не бывало. Но ведь всё когда-то происходит впервые. Вот это первый дом, который ушел.
Радостно засмеялась Римма Владимировна. Когда начальство смеется, все должны жизнерадостно хохотать. Поэтому все засмолись: кто-то захихикал, кто-то заржал, кто-то загоготал. Вы этого до сих пор не поняли? Тогда во властные структуры вам никогда не попасть. НИКОГДА! Здесь, кто над тобой, тот царь, и бог, и мама родная вместе с папой. Если он у вас, конечно, имелся.
Вася вылез из машины и пошел.
- Ты куда? – крикнула Римма Владимировна.
Вася никогда не смел пальцем пошевельнуть без ее разрешения.
Он махнул рукой и бросил через плечо.
- Здесь где-то похоронена моя бабушка.
Он шел медленно, обходя продолговатые холмики. Голову опустил. Как заезженный лихим скаковом конь.
|
Метки: дом окраина комиссия |
Как Антошка полюбил Пушкина |
|
ПОЧТИ БЫЛЬ
Двестилетминуло с того времени, когда на литературную арену России, подобно вихрю ворвался новый поэт, необычный яркий, в котором многие прозрели гения.
Всю дорогу Антошка недовольно ворчал, не слушая Веру Петровну, классную руководительницу.
- И дался нам ваш музей, да еще и с заповедником. Лучше бы на игровые автоматы с войнушками свозили!
- Ребята! Мы подъезжаем к Михайловскому, усадьбе-заповеднику великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина, - громко объявила Вера Сергеевна. – Только прошу вас: не шумите!
Ребята вышли из автобуса.
- Какая изумительная природа!
- Сколько здесь деревьев! Многие из них еще помнят Пушкина. Своей рукой он ласкал их кору.
- Деревья как деревья, - проворчал Антошка. – Вот невидаль какая!
- А это дом усадьба. Какой он красивый и поэтичный!
- Дом как дом. И ничего в нем особенного нет. У нас в городе есть и покрасивше дома. И вон какие большие! А тут подумаешь! Невидаль какая!
Бурчал Антошка.
Они зашли вовнутрь.
- Ничего руками не трогать! Не бегать и не шуметь!
- А чего тут трогать! Больно нужно!
- Это рабочий кабинет Александр Сергеевич.
Девчонки заахали, заохали. Как красиво! Да неужели на этом кресле сидел Пушкин? Да неужели за этим столом он писал! Вот невидаль какая! Антошка вон тоже сидит и пишет всякие задачки и упражнения и двойки случается получает. Но почему-то никто не восхищается партой, за которой он сидит. И зачем он только согласился на эту дурацкую экскурсию. Сидел бы сейчас дома, мочил бы монстров, а не бродил бы среди этой древней мебели!
- Да! Я очень древний! Это ты прав! Твоему прадедушке в прадедушки гожусь!
Антошка вздрогнул и оглянулся.
- Кто это? Это ты, Дениска? Ну, кончай! Вылезь! Где ты там спрятался: хорош прикалываться!
- Я тебе не Дениска! Я письменный стол, возле которого ты стоишь. Видишь, какой я красавец! Сколько часов просидел за мной Александр Сергеевич! Никогда не забуду про это! А сколько он гениальных вещей написал на мне. Ну, и разумеется, со мной. Я тоже, можно сказать, соавтор. Кстати, ты книжки читаешь, Антошка?
- Как же!
- И Пушкина?
- Ну, задают же наизусть.
- Что-нибудь прочитай пушкинское!
- А… ну, это… а вот! Вспомнил! «Ласточка с весною в сене к нам летит» … Ну, в стогу ночевала, а потом прилетела к нам.
- Антошка! Антошка! Варвар ты!
- Что обзываться? А вы в правду живой? Или там в вас что-то вмонтировали?
- Ну, а как же! Тепло человека, его душа передается вещам, которые он любит. И становятся частью его внутреннего мира. А тем более такой человек, как Пушкин! Солнце русской поэзии! Вот видишь эту чернильницу?
- Чер… Как вы сказали?
- Откуда ему знать, что такое чернильница? – запищало что-то рядом.
Антошка повернулся.
- Обо мне Пушкин целое стихотворение написал. Длинное такое. Давайте прочитаю. Отрывок только! Оно мне так нравится! Очень. Как и всё, что Пушкин написал, макая в меня гусиным пером.
- Гусиным пером? – удивился Антошко. – Зачем пером куда-то макать? Не пойму!
В кабинете заскрипело и засмеялось.
- Да ладно! Чего вы смеетесь? – раздалось с книжной полки. – Откуда молодому человеку знать, что веками люди писали гусиными перьями. Поэтому и ножичек до сих пор называется перочинным. Самые гениальные шедевры созданы не на компьютере и не авторучкой написаны, а гусиным пером. Вот так-то!
Антошка восхитился:
- Круто! Попрошу бабульку выслать мне гусиных перьев. Она у меня в деревне живет. Вот только не знаю, держит ли она гусей.
- Ой, ну, обо мне же послушайте!
Подруга думы праздной,
Чернильница моя,
Мой век разнообразный
Тобой украсил я…
В минуты вдохновенья
К тебе я прибегал
И музу призывал
На пир воображенья…
Сокровища мои
На дне твоим таятся.
Тебя я посвятил
Занятиям досуга
И с ленью примирил:
Она твоя подруга…
С глупцов сорвав одежду,
Я весело клеймил
Зоила и невежду
Пятном твоих чернил…
Но их не разводил
Ни тайной злости пеной,
Ни ядом клеветы.
И сердца простоты
Ни лестью, ни изменой
Не замарала ты…
Беспечный сын природы,
Пока златые годы
В забвенье трачу я,
Со мною неразлучно
Живи благополучно
Наперсница моя…
Взыскательного света
Очей не привлекай,
Но верного поэта
Друзьям напоминай.
- Как здорово! – воскликнул Антошка. – А можно я к вам еще приду?
- Конечно же, можно! Мы рады всем, кто любит Пушкина!
- Ура! – закричал Антошка.
И бросился искать своих товарищей.
|
Метки: Антошка Пушкин стихи |
Сказка |
|
Метки: село пацанчик штаны |
Афоризмы |
|
Метки: знания волки любовь |
Возвращение |
|
Возвращение |
До какого же скотства, свинства может опуститься человек! Хотя вот это грязное, вонючее, что-то мычащее, хрюкающее существо можно назвать человеком? Его даже животным нельзя называть, чтобы не оскорблять братьев наших меньших. Мерзость! Гадость! Тьфу! Ну, мой юный друг, понятно, чистота эксперимента и всё такое прочее, но не до такой же степени. И где вы это подобрали?
Впрочем, давайте выйдем отсюда! Здесь уже невозможно дышать. Сейчас начнется тошнота.
Вышли на свежий воздух.
- Как будто заново родился! – рассмеялся Неклюдов. – Оказывается, как мало надо для счастья! Совсем мало! Надо, чтобы тебе под нос сунули вот такое, а потом дали возможность подышать свежим воздухом. И всё! Ты счастлив!
- Так, мой юный Кулибин! Позволь мне так тебя называть?
- За ваши деньги, что угодно.
Новонареченный Кулибин с благодарностью принял сигаретку из рук самого богатого человек, ну, скажем, самой богатой ресурсами державы.
- Я вам благодарен, Иван Николаевич!
- Не надо, Володя! Хотя я не верю в этот бред, но… ты мне нравишься. Отец вылитый! Отец! Фанатик и романтик! Пока я тебе не нужен, надеюсь?
Даа! Тяжела доля российского олигарха! Понадобятся денежки или еще что-то, звони!
-
Тут чуть было ни забастовал Авир.
- Вовка! Я не буду раздевать ЭТО! Отвези ЭТО! И вообще, где ты ЭТО взял? Я ухожу из дома! Здесь и за месяц не выветрится эта вонь!
Пришлось бегать по магазинам, искать респираторы. Кондиционер работал на полную мощность. Фуфелу (так его прозвал Авир) дали бутылку водки. Авир вышел.
- Я не могу это видеть!
Фуфел одним махом заглотнул бутылку, сделав лишь два перекура. После чего запел нечто невнятное, потом забормотал, обоссался и уснул.
Володя Кулибин раздел его, что оказалось делом непростым и весьма неприятным. Теперь вместе с Авиром, который не снимал респиратора и перчаток, они установили десятки датчиков, различных присосок, с тянущимися от них к сканеру проводами. Через час тело голого бомжа, густо опутанного разноцветными и разнокалиберными бомжами, напоминало мохнатого шмеля.
Теперь можно было включить сканер.
-
Авир отчаялся.
- Нет, Володя! Лучше было провести эксперимент на крысе или свинье. Это безнадежно! Ты же видишь? Чего еще? Хорошо, что Неклюдов относится к тебе как к приемному сыну.
- Вот что, Авир… Больше не называй его Фуфелом! Он Илья Викторович Зюзюкин.
- О!
- При нем был оказывается паспорт.
- Как прикажите, сэр!
-
Грохот. Мат, который нельзя назвать трехэтажным. Он небоскребный. Фу… Пардон! Илья Викторович требовал, мягко выражаясь, опохмелки и возвращения одежды.
Поднос с тарелками и со всех их содержимым полетел вслед Володи. Хорошо, успел увернуться.
- Выпусти его! – умолял Авир.- Выпусти! Не измывайся!
Володя заглянул в комнату, которую скорей всего можно было назвать камерой.
- Захочешь жрать, скажешь или постучишь.
И едва успел захлопнуть за собою дверь…
- Пошел ты на…
-
Позвонил Неклюдов. Как всегда, бодр и весел. Вспомнил и про ЭТО. Володя пробормотал нечто неопределенное. Неклюдов всё понял.
- Давай сюда в Америку! Отдохнешь! Постажируешься в языке!
- Ну…
- Ладно! Не торопись! Звони!
-
Ушел Авир. Перед тем, как хлопнуть дверью, обозвал дураком. Может, он и прав. Поживем – увидим. Илья стал есть.
- Выпивку требует, но уже не с прежней настойчивостью. А как бы по инерции. Попросился под душ.
Володя положил возле него одежду. Илья переоделся.
- Может…
Володя покрутил рукой у лица, намекая на безобразную растительность.
- А тебе оно…
И ввернул то, что положено.
- Слушай, Володя! Где я и что?
- Ты Илья Викторович Зюзикин.
- Это я без сопливых знаю.
- Мы подобрали тебя на улице. Ты умирал.
- Слушай! А телевизор сюда нельзя поставить? Газетки там? Можно даже книжку. Я когда-то в той другой жизни был инженером.
И тут же рассердился на себя за то, что заговорил о прошлом, которое он навсегда вычеркнул.
- А на улицу мне можно воздухом подышать? – грубо спросил он.
- Думаю, что через два – три дня вполне.
-
- М-да! С этим костюмчиком очень идет борода.
Илья стоял перед зеркалом.
- Организовать? – спросил Володя.
Неужели?
- А знаешь что? Давай!
Они прошлись по Кировской туда-сюда. Вроде как сын идет с отцом. О чем-то мирно беседуют, озираются на красивых женщин. Посидели в уличной кафешке.
- Курс мой закончишь? – спросил Илья.
Что он мог ему сказать? Он же не тюремщик. Какое право он имеет держать его под замком.
- Поживи у меня сколько хочешь. Куда же ты сейчас пойдешь?
- Ладно! Спасибо! Поищу работу!
-
Володя чуть не запнулся. У самого порога стояла огромная коробка.
- Что это?
- А! знаешь Володька по дешевке купил на барахолке. Китайские комплектующие. Торговался полдня. Отдали почти что даром. Они и сами не знают, что с этим делать. Никто не берет. А тут такого дурака нашли.
- Можно я посмотрю?
В коробке лежали какие-то платы.
Впрочем, он ничего в этом не понимал.
- И зачем это?
- Скоро увидишь!
Илья довольно потер руки.
-
Господи! Какой-то Диснейленд! По всему полу, по стенам, по потолку, по столу, по телевизору везде ползали различные зверушки. Крохотные скалолазы карабкались вверх, мимо них стремительно летали самолеты, ракеты, вертолеты, приземлялись парашютисты. И всё это кричало, звенело, пищало, переливалось различными цветами, мигало.
- Что это такое?
- Вот! Как говорится, от скуки на все руки.
Илья как-то стеснительно улыбался.
-
Шикарный лимузин выехал за город. В открытое окно залетел запах помойки. Охранник закрыл окно.
- Открой! Ну-ка, Степан, сверни налево вон там!
- Там же свалка, Илья Викторович!
- Мне повторить?
- Слушаюсь!
Он вышел из машины. Закурил.
- Илья Викторович! Поехали! Тут же задохнуться можно.
- А? Что? Поезжайте! Поезжайте, ребята!
- А вы?
- Мне повторить?
- Слушаемся!
Две машины медленно стали разворачиваться.
- К черту я снимаю свой костюм английский… Я ли вам не свойский? Я ли вам не близкий?
Илья швырнул галстук, пиджак.
- Здорово, чумаки и чумички! Я вернулся!
-
«Куда подевался олигарх Илья Зюзюкин? Скорей всего, это было заказное убийство. Работал профессионал. И вряд ли загадка пропажи самого богатого человека нашей страны будет раскрыта».
|
Метки: мат бомж скотство |
Двумя словами |
Первоклассный первоклассник.
Верните будущее!
Музыка тишины
Верный враг
Нахальный Навальный
Хозяин Собянин
Басков – Херасков
Алкин Галкин
Боров Киркоров
Сборная позорная
Взятки сладки
|
Метки: слова первоклассник Галкин |
Я не продаюсь |
|
Я не продаюсь! |
Обую туфли-лодочки
И в бар спущусь подвальный,
Чтоб выпить стопку водочки.
А там сидит Навальный.
И машет пачкой баксов.
- Берите, пацаны!
А я не Коля Басков.
Мне денежки нужны.
- А сколько надо, слушай,
Два бакса или пять?
- Чем больше, тем и лучше!
А что еще сказать?
- Ну, ладно! Вот полтинник!
А больше я не дам.
Теперь бери мобильник!
Звони своим друзьям!
Звони своим подружкам!
- А им-то, блин, зачем?
- Соседям и старушкам!
Звони, короче, всем!
- О’кэй! На этот номер
Я звякну. Айн момент!
- Скажи, диктатор помер,
Навальный – президент.
- Ага! Нашел дебила!
Опасная фигня!
Мобила – не могила.
Вмиг вычислят меня.
Промолвил гад ползучий:
- Не бойся, дурачок!
Такой счастливый случай!
Даю еще кусок!
Я вижу: клоп зловонный
Решил меня купить.
- Давай четыре тонны!
Тогда начну звонить!
- Да я за эти деньги
Куплю таких пучок!
- Ну, мы ж с тобой не дети!
По сотне за звонок!
- Ведь ты наймит, иуда!
Ты мать готов продать!
А денежки оттуда
Решил себе прибрать.
А это вот не нюхал?
И в нос ему шиша.
А хочешь съезжу в ухо,
Продажная душа?
Иду домой. Мне весело.
Себе я очень рад!
Какой же он балбесина
Ваш главный демократ!
|
Метки: Навальный демократ баксы |
Мы русские |
|
Метки: народ мечтатели Запад |
ОТ СЕССИИ ДО СЕССИИ |
УЛЕТАЮЩИЕ ТАРЕЛКИ, А ТАКЖЕ ЛОЖКИ, ВИЛКИ, СТАКАНЫ И ДАЖЕ СОЛОНКИ
Согласен! Название длинное. Так не принято. Это в восемнадцатом веке писатели соревновались, кто даст более длинное название своему роману. Если у читателя хватало терпения прочитать название, дальше он мог не читать. Терпеливые же читатели, потратив часок-другой на чтение названия благополучно добирались до первой главы. И уже полные энтузиазмы погружались в содержание, которое в общих чертах им уже было известно.
Каюсь. И даю обещание, что такого больше не повторится. Заголовки будут короткие, как выстрел. Поверьте: на этот раз никак… Фу! Кажется, объяснился. Могу ли я продолжать дальше? Сразу беру быка за рога. На этот раз этим быком будет Гросс Адольф Иванович, заместитель ректора по хозяйственной части. Правая рука ректора. Легендарная личность. И почти историческая. Если историю университета напишут, его имя нужно запечатлеть золотыми буквами. Не было студента, которому бы не пришлось столкнуться с ним хотя бы на пару секунд. Но это мгновение оставалось с ним на всю жизнь. Поэтому у сотен, тысяч людей он навечно запечатлен в памяти. А это – согласитесь – что-то значит. Очень много значит!
Что бросалось в глаза не могло бросаться? Это рост Адольфа Ивановича. Если бы вы его увидели на расстоянии со спины, то решили бы, что идет какой-то четвероклассник. Говорят, в таких случаях, полтора метра с кепкой. Но Адольф Иванович носил шляпу. Только черную, которая его несколько возвышала и указывало на то, что он вполне взрослый. Маленького хочется пожалеть, приласкать и посюсюкать с ним. Поэтому дети не любят больших кукол и смотрят на них с подозрением. Адольф Иванович такие глупые чувства не вызывал. Он него веяло взрослостью, серьезностью и неотвратимостью наказания. Его просто боялись. И технический персонал, и студенты.
Вы ощупали себя, как лилипут перед Гулливером. Даже поглядывая на него сверху вниз.
Убежать, спрятаться, зажмурить глаза и надеяться только на чудо, что Адольф Иванович не найдет вас. Вот что испытывал каждый, кому приходилось столкнуться с ним.
У него была длинная голов. Лысина сверкал, как нимб святого. Может быть, он ее смазывал. Только над ушами с сзади тянулась полоска черного жесткого волоса. Это было чертовски страшно. Блестящая лысина и чёрная полоска волос сзади и над ушами. Нос нависал над маленьким ротком. Он был настолько мал, что его можно было кормить только чайной ложечкой. Всегда ходил в черном костюме, белой рубашке и сером галстуке. Пиджак был застегнут на все пуговицы. В нагрудном карманчике уголок платочка.
Лакированные туфли его блестели даже в ненастье. Грязь просто боялась прилипать к ним. Под микроскопом вы не нашли бы на них ни единой пылинки. Это была еще одна загадка Адольфа Ивановича.
Адольф Иванович был необычайной личностью. В том смысле, что никто и ничего о нем не знал наверняка. Не знали даже, где он жил и была ли у него семья. И вообще какой он национальности. Не знали какое у него образование. Кто-то говорил, что он чуть ли не академик.
Не знали даже, сколько ему лет. В таких случаях говорят: маленькая собачка – всю жизнь щенок. По количеству легенд он бы мог конкурировать с Гераклом или Ахиллесом. Но при этом оставался предельно скромным человеком. Тихим и немногословным.
Говорили, что фамилия у него не настоящая. Ну что такое Гросс – большой? Насмешка что ли? Если какой-нибудь Кляйн, всё понятно и никаких претензий, и вопросов. Настоящая же его фамилия – не к ночи будь помянут – как и у бесноватого фюрера. Да и вообще он его сын от Евы Браун, которого тайно вывезли после войны.
Так вот те, кто говорил, что он академик и член-корреспондент, еще и утверждали, что он написал несколько солидных монографий. Но под псевдонимами, поэтому отыскать их невозможно. И только узкий круг знает, что это его труды.
Одни говорили, что он математик, а другие, что он историк. А кто-то, что у него всего семь классов за плечами. Но арифметику он знает хорошо и в уме преумножает трехзначные числа. На должность заместителя ректора по хозяйственной части он попал благодаря мохнатой руке, которая была у него на самых верхах.
Можно было услышать и такое, что он офицер КГБ. И вообще на такие должности назначают только из «конторы». Этим и объясняется его таинственное поведение. То, что Адольф Иванович ничего о себе не говорит, вроде как подтверждало эту версию. Перед ребятами из «конторы» у всех был мистический трепет. Но разве нельзя быть просто скромным человеком и не заниматься всегда и повсюду самовосхвалением?
Главной своей задачей он считал очищение общежитий от скверны. Под скверной он понимал любое нарушение инструкций. Время от времени он делал рейды по общежитиям. Появлялся внезапно, как снег на голову, как гром среди ясного неба.
Комендантши его панически боялись. И сразу из львиц превращались в пушистых зайчиков. Это трудно представить, но было именно так. Хотелось гладить их по голове и шептать им какие-нибудь глупости. Они семенили рядом с ним в полупоклоне, чтобы не пропустить ни единого его слова. Он никогда не повторял, говорил тихо и по делу. Никогда не повышал голоса. Речь его звучала монотонно. Но ни единого лишнего слова, слов-паразитов, лирических и прочих отступлений. Всё конкретно.
Комендантши завели блокнотики, чтобы записывать ЦУ, выдаваемые Адольфом Ивановичем. На обложках блокнотиков крупными буквами было написано ГАИ. То ли комендантши сговорились между собой?
Память у него феноменальная. Никто и никогда не видел, чтобы он пользовался какой-нибудь бумажкой. Некоторые сомневались, умеет ли он вообще писать. Умеет. Но они никогда не делал этого публично. С записями, тетрадками его не видели. После обхода он писал подробнейшие отчеты на имя ректора. Ни одной детали не упускал. Ректор всегда знал в мельчайших подробностях, что происходит в общежитиях. Поэтому не было никакой необходимости посещать их. Если и так всё знаешь!
Вот зимним вечерком, когда студенты, научившись, нагулявшись, сидят по своим коморкам и грызут камень науки или что-нибудь посъедобней, Адольф Иванович нагрянул в «пятерку». «Пятеркой» называют общежитие, где живут гуманитарии. «Нагрянул» - это, конечно, громко сказано.
Увидев его, когда он выбивал снег из шапки, вахтерша вытянулась в струнку и потеряла дар речи. Войди сейчас генеральный секретарь ЦК КПСС, она бы не почувствовала такого волнения. Адольф Иванович поздоровался и указал пальцем на дверь комендантской. Зачем говорить лишние слова, если для этого есть лаконичные жесты? Вахтерша пошевелила губами. Адольф Иванович исчез за дверью.
Что там происходило, нетрудно догадаться. Вахтерша представила эту картину и злорадно усмехнулась. Тихо поздоровавшись, Адольф Иванович расстегнул пальто и, приподнявшись, повесил его на вешалку. В каждой комендантской стояла металлическая вешалка с пятью рожками. Комендантша Алена Ивановна стояла на вытяжку и мучительно соображала, успел ли раствориться табачный дым. Адольф Иванович, конечно, не курил.
Вышли. Адольф Иванович мягко ступал по коридору. Алена Ивановна соблюдала субординацию и семенила сзади. Встречавшиеся по пути студенты вжимались в стены, хотя коридор был достаточно широк, чтобы разминуться. Никто не улыбался и не шутил. Адольф Иванович чуть кивал головой студентам и студенткам и тихо выговаривал:
- Здравствуйте!
Произносил даже непроизносимую согласную. Некоторые пробовали это сделать, получалось не очень.
Алена Ивановна и Адольф Иванович поднялись на второй этаж. По лестнице впереди шла комендантша.
- Все комнаты проверяем? – спросила Алена Ивановна.
- Если мы все комнаты будем проверять, то и за неделю не сделаем этого, - сухо ответил Адольф Иванович. – Да и смысла нет всех проверять. Не успеем мы выйти из первой комнаты, как уже все будут знать об этом.
Радостно закивала.
- Конечно! Конечно!
- Вот сюда!
Адольф Иванович показал подбородком на дверь. Двести двенадцатый блок. В большую комнату.
- Девушки в двушке. В большой комнате юноши. Второкурсники, - прошептала Алена Ивановна.
- К ним и пойдем.
Алена Ивановна деликатно постучала, что было для нее совершенно нехарактерно.
- Молодые люди! Не были ли вы столь любезны показать содержимое своих тумбочек?
Адольф Иванович был сама вежливость. Он никогда не повышал голоса, говорил монотонно. Он никогда не улыбался. Даже тень улыбки не освещала его сурового лика. Было такое впечатление, что он родился с каменным лицом. «Сурьезный человек!» - как говорят в деревне. Глаза его, как рентген, просвечивали каждого насквозь. И люди начинали волноваться, чувствовали какую-то определенную тревогу. Один из второкурсников осмелился спросить:
- Зачем?
- Вопросы потом, - тихо произнес Адольф Иванович. Но это прозвучало как приказ. – Буду задавать вопросы я. А вы соизвольте отвечать правду и только правду.
Ребята почувствовали, что тут какой-то подвох. Ищет плитки, кипятильники или спиртное. Правда, горячительные напитки распивались сразу, как только заносились. И тут они были спокойны. Послушно распахнули тумбочки. Потому что ни первого, ни второго, ни третьего в них не было. Электроприборы после каждого употребления прятались. Они были уверены, что им бояться нечего. И шмон не принесет результатов.
Были выставлены стаканы, тарелки, выложены ложки и вилки. В одной тумбочке обнаружилась перечница.
- Молодые люди, как вы можете объяснить происхождение этой посуды. Я ожидаю ответа.
По очереди заглянул в глаза каждому.
- В смысле? – спросил самый храбрый. По крайней мере, он считал себя самым храбрым.
- Ежемесячно мы вынуждены закупать посуду для столовой, - ровно, как о чем-то постороннем говорил Адольф Иванович. – Каким-то чудесным образом она исчезает. А эти средства мы могли бы пустить на другие нужды. А их поверьте у нас не мало. Средств катастрофически не хватает. Приходится во многом себе отказывать. Те же продукты для столовой, ремонт, закупка литературы. А вместо этого мы покупаем каждый месяц посуду. Мало ли на что можно было потратить.
- А мы при чем?
- Как вас зовут. Молодой человек7 Представьтесь! Ваше имя, фамилия, группа. Если, конечно, это вам не трудно.
- Вовик. То есть Вова.
- Владимир! Откуда у вас эта посуда? Вот эта, что вы только что выставили из своей тумбочки.
- Купил.
- Но зачем вам три стакана, три тарелки, три ложки и почему-то целых пять вилок?
- Ну…
- Точно такая же посуда и в нашей столовой. Не потрудились бы вы объяснить этот факт?
- И в магазине такое же продается.
- Согласен. Но зачем вам пять вилок? У вас регулярно бывают гости? И поэтому вы держите такое количество посуды?
- Ну…
- Мы забираем у вас посуду. Пока делаем вам устное предупреждение. Мне кажется, что вы вполне благоразумный человек. В следующий раз… надеюсь, его всё-таки не будет… последствия будут более серьезными. Не будем доводить до этого.
- Адольф Иванович! Но мы…
- Молодые люди, но вы комсомольцы, надежда нашей передовой советской науки. Пора уже научиться отличать детскую шалость от преступления. Я понятно выражаюсь?
- Понятно, Адольф Иванович. Мы больше не будем, честное комсомольское!
- Надеюсь! Алена Ивановна заберите посуду. Акт изъятия писать не будем. Они же добровольно отдали.
Они вышли. Алена Ивановна – она держала перед собой коробку с посудой, придавив ее сверху мощной грудью – восторженно воскликнула, почти влюбленно глядя на Адольфа Ивановича:
- Вы, Адольф Иванович… у вас какое-то чутье.
- Это не чутье, Алена Ивановна. Я же не собака какая-нибудь, а разумное существо. Хищения приобрели массовый характер. Я собственными глазами убедился в этом. Сел за дальний столик и стал наблюдать. Время было обеденное. Народу много. От меня в нескольких шагах сидела шумная четверка молодежи. Нет, не эта. Громко разговаривали, смеялись, а когда отобедали, один из студентов открыл портфель, который стоял возле его ног. И сложил туда посуду. Всю, которая была на столе. Мы несем убытки. Конечно, списываем на бой. Но это не выход, согласитесь. Мы не можем завышать эту статья. Это нарушение финансовой дисциплина. Вы умная женщина и знаете, что веже на всё есть нормативы, которых мы должны строго придерживаться. Как вам известно, виновники могут понести наказание, вплоть до уголовного. Вот такая, милейшая Алена Ивановна, картина, которую мы имеем.
- Отберем! Все тумбочки прошерстим, Адольф Иванович! Да мы им покажем!
Она хотела погрозить кулаком, но вспомнила, что в руках у нее коробка. На лице Адольфа Ивановича никаких эмоций.
- Если только отбирать, то тогда у нас ни на что иное не останется время. Но дело даже не в этом. Нужен комплекс
Через несколько дней в столовой появились плакаты, написанные яркой гуашью на полосах ватмана. Плакаты висели в холле, в раздевалке, в буфете и в зале столовой.
«Красть посуду из столовой может только нездоровый».
«Если ты украл стакан, значит, ты большой болван».
«Тарелки, вилки, ложки к себе в портфель не ложь ты!»
«Если ты украл посуду, презирать тебя я буду».
Над плакатами смеялись и придумывали свои. Студентам, как известно, палец в рот не клади.
«Украл вилку, сэкономил на бутылку».
«Больше не буду воровать посуду».
«Посуда принадлежит всем и каждому».
Стаканы и тарелки бились не только в столовой, но и в общежитии, особенно после стипендии и праздников. Поэтому наиболее дальновидные держали под рукой запас. Ложки и вилки элементарно терялись. Кто-то брал. Поэтому тоже требовали пополнения.
Если Адольф Иванович за что-то брался, то уже не отступал. Это только фамилия с именем ему достались немецкие. Но характер был русский. А русские не отступают. Столовские работники несколько дней трудились сверхурочно. Это было что-то вроде коммунистических вечерников. Маркировали масляной краской посуду. Кривая краж резко поползла вниз, дошла почти до нуля, остановилась, задумалась и стала ползти вверх. Не очень быстрыми темпами, но вверх. Нововведение не помогло. Студенты соскабливали краску. Конечно, лишние хлопоты, но на что не пойдешь, когда в стипендию не заложена статья на покупку посуды. А кушают студенты не только в столовой, но и в общежитии. А некоторые в основном в общежитии.
На ложках и вилках стали выцарапывать букву С. Столовские работники матерились, потому что сверхурочных им не выплачивали. Но не выполнить приказа Адольфа Ивановича они не могли. Ни у кого даже в мыслях такого не было. Хотя Адольф Иванович был мягок в общении.
Как быть с тарелками и стаканами? Адольф Иванович долго ломал голову, но ничего придумать не мог. Для него это было невыносимо. Из любой ситуации он находил выход.
Как-то он обедал в столовой. Тарелка оказалась с щербинкой. Как будто кто-то грыз край. Он пообедал, собрал коллектив и поделился идеей. Его выслушали молча.
- Приступили! – скомандовал Адольф Иванович.
Поднялся ропот. Столовские возмущались. Хотя не очень громко. Поднялась заведующая.
- Уважаемый Адольф Иванович! Не знаю, как к вам попала такая тарелка. Но посуду с дефектами: выбоинами, трещинами, царапинами мы должны списывать. Видно, кто-то недоглядел. Посудомойка или из тех, кто стоял на раздаче. С этим у нас строго. Инструкция требует того. Иначе нас накажут.
Адольф Иванович знал много. Но не всё. какие-то мелочи он мог и не знать. И удивился. Слова заведующей были для него как гром среди ясного неба. Он был уверен, что нашел изящное решение. Согнулся, стал совсем маленьким и молча ушел. Заведующей даже стало немножко жалко его. Всё же она была женщина. Он такой одинокий.
Утром, едва рассвело, ректор зашел в свой кабинет, снял плащ и повесил его в шкафу.
Тихий стук. По характеру стука он уже знал, что это Адольф Иванович. Улыбнулся.
- Доброе утро!
- Доброе! Доброе!
- Вот.
Адольф Иванович на цыпочках почему-то подошел к столу ректора и положил на стол лист бумаги. Ректор удивленно вскинул брови.
- Что это значит, уважаемый, Адольф Иванович? Я в полном недоумении. Что такое?
- Я ясно написал. Прошу меня уволить по собственному желанию. Что же тут непонятного?
- Что же случилось?
- Я не справляюсь со своими должностными обязанностями, а поэтому не имею права занимать эту должность.
- Не справляетесь? Ну, знаете, если вы не справляетесь, то тогда я не ректор. Не понятно почему я занимаю этот кабинет. Я понимаю, что вас в любом месте с руками-ногами оторвут. Кто-то сделал вам предложение? Но Адольф Иванович! Для университета ваш уход – это гибель. Хотите стану на колени? Пожалуйста, не уходите! А собственно что случилось? Я же знаю, что деньги вас не интересуют, вы бессребреник.
Адольф Иванович поведал историю с посудой.
- Господи! Нашли из-за чего!
Ректор улыбнулся и погладил Адольфа Ивановича по рукаву, как мама, когда утешает ребенка.
- Я тоже был когда-то студентом. И тоже жил в общежитии. И тоже промышлял этим делом. Да-да! Адольф Иванович! Грешен! И вот признаюсь вам в этом деле. Можете казнить меня или миловать. Разумеется, это между нами.
- Я вам не верю, - сказал Адольф Иванович. – Вы на себя клевещите, чтобы меня уговорить.
- Но это так. И знаете, я даже сейчас не испытываю стыда. Дело это житейское, обыденное. Не нужно быть настолько строгим. На какие-то вещи надо смотреть сквозь пальцы.
- Житейское? Это воровство. А я не могу пресечь его. Не выгонять же этих студентов из университета? И опять же что-то нужно делать. С воровством нельзя мириться.
- Выгонять? Что вы? Тогда нам некого будет учить.
- Во! А я не знаю, как бороться с этим явлением. Поэтому я не могу занимать эту должность.
- Хм! Давайте сделаем так! Увеличим процент боя посуды.
- А ложки, вилки как? Они под бой никак не попадают. С ними ничего не может поделаться.
- Это всё туда же. Вы поинтересуйтесь у заведующей столовой, сколько ей приходится докупать посуды в месяц. Вот на эту сумму и сделаем бой. И всё в порядке. Проект приказа подготовьте! Всего-то делов!
- Не будет ли это нарушением финансовой дисциплины. А как финансовые органы догадаются?
- Что вы, милейший? Комар носу не подточит. Ложки, вилки, стаканы – это же всё мелоовка. Ну, где-то чуть-чуть убудет. Никто и не заметит. Этому всему цена – пятак в базарный день.
Адольф Иванович стал кусать губы.
- Я не могу поступиться принципами. Сначала мелочовка, потом покрупнее. Вот и преступление.
Примерно такой разговор произошел в кабинете ректора. За точность слов я не ручаюсь. Секретарша могла что-то перепутать, недослышать, добавить свое, досочинить. Сам не присутствовал, не слышал. Но разговор где-то был такой. Довольно долгий. А у ректора каждая минута на вес золота. Но Адольфа Ивановича
Опять он не мог отпустить.
Он остался на своем месте, маленький, скромный, замкнутый Адольф Иванович, о котором много говорили, но ничего конкретного о нем не знали.
|
Метки: РЕКТОР КОМЕНДАНТША СТОЛОВАЯ |
ОТ СЕССИИ ДО СЕССИИ |
КАК ПРАВИЛЬНО СДАВАТЬ БУТЫЛКИ
Были времена, когда стеклянная бутылка представляла ценность. В том числе и материальную. Вы где-нибудь в парке присядете на скамеечке в летнюю жару, чтобы порадовать себя бутылочкой лимонада «Буратино» или жигулевским пивом. Сорвали металлическую крышечку о край скамейки. Тут же перед вами возникает не очень опрятная фигура и терпеливо ждет, когда вы освободите бутылку. Изредка бросает на вас косые взгляды. Пустая бутылка тут же перекочевывает в пустую сетку. Довольный сборщик тары неторопливо удаляется.
Территория строго делиться на участки. Переход границы грозит нарушителю неприятными последствиями. Между неопрятными сборщиками бутылок шла непрекращающаяся война. В ход пускались все средства: от словесной перебранки до кулаков. Границы нужно было бдительно охранять. Особенно не жаловали новичков.
Перенесемся в студенческое общежитие номер пять. Здесь. Как по всему студгородку, действовал строгий сухой закон. До горбачевского указа еще было далеко. Так что последний генеральный секретарь был всего-навсего жалким плагиатором. У нас суровость законов компенсируется необязательностью их исполнения. Иначе народам России было бы просто не выжить. Некоторые законы без слез умиления читать невозможно. Не был исключением и сухой закон. Наши законодатели, сами знаете, не сильны в истории.
Четверка сидит в комнате. Суббота. Закончилась ударная учебная неделя. Хочется расслабиться. Воскресенье впереди. В желудках пусто. В карманах ветер гуляет, доставляя неприятности заарканенной вше. Жизнь представляется сплошной мировой скорбью. Ужинать придется только хлебом с пресной водой из крана. Сыт не будешь, но и от голода не умрешь. Можно кипяточек нагреть. Попить чаек, потешить желудок. Если удастся у кого-нибудь стрельнуть заварки и сахарку. Это не всегда удается.
Такая перспективка! Конечно, в молодых головах рождаются разные проекты. Даже фантастические. Все какие-то ущербные. Одному предлагают загнать часы. К чему они на голодный желудок? Это отцовский подарок на совершеннолетие. Папа снял их с собственной руки. И больше трешки не дадут. На стекле трещина. И ход стрелок непредсказуем.
На раз хватит поужинать с портвешком. Но владелец часов наотрез отказался расставаться с родительской реликвией.
Можно. Конечно, ночку поработать на Вокзале-Главном. Но на голодный желудок какие из них грузчики. По мешку отнесут и упадут. Красивые и молодые. Очень привлекательная картина! Занять? Это даже не смешно. Только народ насмешишь. Он у нас очень смешливый! Ему только палец покажи, будет по полу кататься и давиться смехом.
Безнадега... Поднимается длинный худой второкурсник и роется у себя в встроенном шкафу в вещах. Выворачивает все карманы, ощупывает подкладку, заглядывает под стельки ботинок.
Прощупывает прокладку. Может быть, в дырочку что завалилось. Но чуда не происходит. Тут комнату оглашает радостный вопль. Все напуганы, хотя вопль и радостный. А их товарищ подпрыгивает чуть ли не до потолка. Глаза его искрятся оптимизмом.
- Ну, мы и идиоты?
- А что сразу «идиоты»? Сколько нашел? Ну, чего не покажешь? Зажилить хочешь?
- Выше крыши!
Лица светлеют. «Выше крыши» - это хорошо. Значит, сегодня никому не грозит голодная смерть. Счастливые лица! А спаситель начинает выставлять из шкафа одну бутылку за другой. Вскоре перед ним целая батарея. Даже не верится, что они выпили столько.
- И что это значит? – спрашивают его товарищи. – Что ты этим хочешь сказать? Поделись!
- Наш ужин, наш портвейчик и даже поход в кинотеатр. Когда вы в последний раз смотрели фильм? Не знаете, что там сегодня дают. А в прочем, зачем я задаю такой вопрос.
Еще ни разу они не сдавали бутылки. Здесь в Академгородке. И не очень представляют, как это можно сделать. Пункт приема находится далековато. И там они не бывали до сих пор. Ехать на автобусе? Но чтобы ехать на автобусе, надо иметь деньги. И немалые, потому что их четверо. Четыре умножить на шесть копеек получается двадцать четыре. Чтобы иметь деньги, надо сдать бутылки. Получается замкнутый круг.
Им грустно.
- Ну, пойдем пешком. Как давно мы не бродили по сосновому бору. Представляете, какой воздух! Сдадим нормы ГТО по переноске тяжестей быстрым шагом. Одновременно и по туризму. Давно мечтал стать туристом. И вот такая возможность представилась.
Им даже подумать об этом страшно. Пешком в неведомую даль по лесным тропам? Но другого выхода нет. Разве что спросить у кого-нибудь ковер-самолет в общежитии?
Не только в шкафу, но и на антресолях, и в тумбочках, повсюду были бутылки. И под кроватями. «И корда они успели выпить?» - снова подумал каждый. Не инопланетяне же здесь пили? А ведь до этого были уверены, что они почти непьющие, так изредка позволяют себе пригубить несколько капель. Но действительность оказывается иная. Сумки и сетки загружены бутылками. Пришлось даже позаимствовать у соседей пару вместительных сумок, в которых привозятся домашние припасы. Наша четверка выходит. Руки заняты, на спинах рюкзаки. И не просто выходят, а выходят на тропу наживы, вирус которой заразителен.
Весело звякают бутылки, как будто они радуются, что наконец-то попадут в верные руки. Они любят путешествовать. Жизнь бутылки, если ее не разобьют, развивается циклически. Звонкий разговор бутылок привлекает внимание обитателей общежития. Появляются любопытные, их удивленные взгляды устремлены на нашу четверку. Со всех сторон им предлагают бутылки. К сожалению, пустые.
- Заберите! А то скоро и ногой ступить будет некуда! Ну, пожалуйста, ребята! А мы вас вечером чаем напоем.
Когда вахтерша увидела нашу четверку, обвешанную с ног до головы сетками, сумками и рюкзаками с пустыми бутылками, то потеряла дар речи. Многое она повидала на своем веку, но такое впервые. Широко открытыми глазами она проследила их путь до выхода.
После того, как она пришла в себя, то первым ее побуждением было задержать их, вызвать милицию. А если это преступление? Хотя и все знакомые лица, но кто их знает. Но здравый смысл подсказал ей, что не стоит этого делать, что так она себе сделает только хуже. Бутылки выносятся, а не заносятся. Если бы они несли бутылки в общежитие, тогда было бы другое дело. К тому же бутылки пустые. А сухой закон касается бутылок со спиртным. А значит, этот самый закон здесь никак не применим. И можно даже этот случай рассмотреть, как положительный, поскольку ребята очищают общежитие от скверны. И может быть, этих парнишек еще и наградить надо за их благородный поступок. Вон как они пыхтят и пыжатся. И спины у них мокрые.
Активность в этой ситуации могла выйти боком.
- А откуда в общежитии такое количество бутылок? – непременно спросил бы Адольф Иванович. – Значит, вы не исполняете своих прямых должностных обязанностей. Я буду вынужден поставить вопрос о вашем служебном соответствии. У нас в студгородке, о чем вы прекрасно осведомлены, действует сухой закон. И мимо вас проносят спиртное.
Адольф Иванович Гросс – это глыба. Говорил он мало, но всегда по существу. На нем всегда был строгий черный костюм, белоснежная рубашка и темный галстук.
На ветер он слов не бросал и все свои обещания выполнял. Поэтому, когда он говорил, его не слушали, а внимали ему.
Наша четверка, обливаясь потом и вспоминая недобрым словом картину Репина «Бурлаки на Волге», тащилась по лесным тропинкам. Это было поближе и не привлекало внимания. Нужно было смотреть под ноги, чтобы не запнуться о какой-нибудь сучок или корень. Но зато прохожие попадались крайне редко. И сразу шарахались в сторону.
Падение грозило боем посуды и потерей дохода. Поэтому четверка проявляла всевозможную осторожность.
Перешли через дорогу, прошли жилой квартал и снова погрузились в лес, где на них недоуменно глядели белки, не понимая, как эти существа могут издавать такой музыкальный перезвон.
В конец убитые доплелись до приемного пункта. Вздохнули полной грудью. Вот оно воздаяние за труды! Но то, что они увидели, повергло их в полное отчаяние. Почему судьба к ним так неблагосклонная? Очередь, как лесная тропа, по которой они прошли, извивалась. Начало ее терялось вдали возле одноэтажного зеленого сарая. Причем здесь стояли не только неопрятные особы, но и мужчины, выглядевшие, как доктора наук, и субтильные дамочки, место которых не в приемных пунктах, но в приемных начальников.
Они наглядно осознали масштабы того, что Владимир Ясное Солнышко называл «веселие Руси есть пити». Конечно, они знали, что у нас пьют, но не в таких же масштабах! Им было не привыкать к очередям. Они были везде. Но с такой они столкнулись впервые. Это даже не очередь, а какое-то Вавилонское столпотворение, исход из Египта. Обреченно переглянулись и вздохнули. Не тащить же драгоценную тару назад. На это уже не оставалось никаких сил. Да и никто не мог дать гарантии, что в другие дни очередь будет меньше. Конечно, можно закопать драгоценный груз в ближайшем лесочке, сверху закидать лапником и поставить веху. Где вот только взять лопату? Они же не кроты, чтобы копать подземные ходы носами. Сейчас же им хотелось кушать. И очень сильно. Самый смелый из них робко спросил:
- Последний кто?
Его не услышали. Он спросил громче. В конце концов не все же здесь глухонемые.
Мужчина в рабочей спецовке ухмыльнулся.
- Последних у нас нет. У нас все первые. Разве об этом вам не говорят в ваших университетах?
- Я имел в виду «крайний».
- -Ага! – кивнул мужчина. Обнажил кривые желтые зубы. – Кто же захочет быть крайним? Тянуть за всех! Не! Парень! Крайних ты тут не найдешь. Ищи в другом месте.
Бывают такие противные типы, они лишены всякого сострадания. Им бы только похохмить. Повернулся старичок.
- Ета… ребята! Кладовщица сказала, чтобы … ета… очередь не занимали. Вот так ета!
- Не занимать?
- У нее рабочий день кончается… ета… Она тоже человек. Муж, наверно, есть, дети.
- Кончается? Еще время-то!
- А народу сколько… ета…У всех не успеет принять. Чего же зря стоять, время тратить? Глаз у нее наметанный. Видит, сколько времени займет… ета…Так что, ребятки…на этом деле она собаку съела.
Друзья завыли. Не громко, но те, кто стоял рядом слышали. Но никто им не сочувствовал. Нужно было им выть громче. Может быть, очередь напугалась и пропустила их вперед.
Они были не только голодными, но и стеснительными.
- И куда нам теперь всё это?
Они с ненавистью посмотрели на бездушную гору бутылок, которая еще совсем недавно им обещала сытный ужин с портвешкой.
К ним подошел неопрятный мужчина, которых было не мало в очереди и вокруг очереди. Монблан тары его впечатлил. Он покачал головой, поцокал языком, явно одобряя ребят.
- Сочувствую!
Он произнес это без всякого ехидства, чем сразу вызвал к себе симпатию. И что с того, что неопрятный?
- Да мы в первый раз здесь. Если бы знали, то с утра бы заняли очередь, - оправдывались ребята.
Мужичок согласился.
- Трудно жить на свете пастушонку Пете. Трудно хворостиной управлять скотиной.
Ребята насторожились.
-Вы что поэт?
- Какой я поэт? Вот Есенин – это поэт. Маяковский – поэт. Твардовский – тоже поэт.
- Конечно.
- Могу помочь, ребята.
- Чем?
Издевается он что ли? Ну, что за народ такой негуманный пошел. Умри от голода, только похохатывать будут.
- Поможете бутылки назад отнести? Так нам нельзя назад. Никто нас с бутылками не впустит.
- Назад-то зачем? Вперед!
- Как вперед?
- У меня очередь занята. А мне сдавать-то почти нечего. Могу уступить. Жалко мне вас. У меня тоже сын учится. Может, ему тоже кто-нибудь поможет. Свет не без добрых людей.
До них дошло. Они уже давно знали, что некоторые предприимчивые граждане специально занимают очередь. Без разницы куда. Чем длиннее очередь, тем дороже ее можно было продать. Они стояли в магазин, к врачу, к уличному лотку, в железнодорожные кассы. Потом очередь сдавали. Небескорыстно, конечно. То есть продавали.
Но все равно воспрянули духом.
- Да мы… да мы… да мы на бутылку вам дадим! Вот! Спасибище вам огромное! Спасли вы нас!
- На бутылку мне не надо.
Мужичок поморщился.
Им стало стыдно, что они такого плохого мнения о человечестве. И под рубищем может скрываться благородное сердце.
- Понимаем! Извините! Мы не хотели вас обидеть! – бормотали ребятишки, нежно улыбаясь.
И вот кто-то после этого имеет наглость утверждать, что бескорыстные натуры ушли в прошлое. По их ницшеанскому восприятию человеческой природы был нанесен удар. Только глупый человек не меняет своего восприятию. Умный меняется, как река.
Мужичок приложил палец к губам и тихо произнес:
- Фифти-фифти! Вы, как интеллигентные люди, понимаете, что я имею в виду? Не так ли?
Самый сообразительный поскреб в затылке.
- Это как?
- Ну, напополам. Чего же тут непонятного? Я тут, можно сказать, с самой ночи стою.
- А не жирно будет?
- Я же не настаиваю. Я предлагаю, а дальше вам решать: согласиться или отказаться.
Лицо мужичка погрустнело.
- Другие еще больше берут. А я по-божески.
- Мафия какая-то. А, может быть, десять процентов? Тут такая гора, сумма приличная наберется.
- Зачем мафия? Помощь ближнему своему.
Наверно, это был доктор каких-нибудь наук. Ни одного матерка не вырвалось из его уст.
- Черт с тобой!
- Не поминайте всуе черта, молодые люди! Следуйте за мной! Говорить буду я. Вам молчать!
Они стояли почти в начале очереди. Перед ними было всего лишь пять человек. И предвкушали! И ликовали! Но оказалось – рано. Как только они подошли к окошку, кладовщица в синем халате сказала вяло, как будто даже не им, а неодушевленному предмету:
- Закончилась тара.
- Это что?
- Не повезло вам, ребята. Увы!
- Да что же это такое? Милостыню нам что ли просить? Мы кушать хотим, в конце концов!
- Милостыню? А зачем?
Перед ними вырос еще один неопрятный тип. Только он был еще неопрятней. И уже никак на доктора наук не тянул. Повыше первого. Следы интеллекта отсутствовали. А поэтому он вызывал доверие. Этот не будет читать стихи. Речь его конкретна и выразительна.
- Помочь?
Он заглянул всем четверым в глаза. по очереди. Ободряюще. Но без заискивания.
- А ну пошли, пацаны!
Не дожидаясь согласия, мужик пошагал прочь от очереди. За грунтовой дорогой стеной высился кустарник. Пришлось продираться через кусты. Пахло человеческой нуждой. На полянке стояли почерневшие от скорби ящики. Некоторые скривились, как будто их кормили лимонами. Под двадцать бутылок каждый.
- И? – спросили ребята, понимая, что благотворительностью здесь никто не занимается.
- От выручки половина.
- Но мы половину должны за очередь.
- Ты смотри, что барыги делают, - простонал мужик. – Совсем совесть потеряли. Элементарную. Давайте так!
Мужичок задумался. Знакомым жестом поскреб затылок. На лбу заметно зашевелились мысли. .
- По минимуму беру. Тем более, что вы задолжались. Меньше никак. Извините. Амортизация. То-сё. Значится, пятьдесят прОцентов.
Так и сказал, с ударением на первом слоге. Ребята вздохнули. Чесанье затылков тут не поможет. Придется забыть о портвешке.
- Ладно! Берем ящики! Они не рассыплются? Что-то вид у них какой-то нетоварный.
Они радостно поставили ящик перед кладовщицей. Она флегматично произнесла, олицетворяя олимпийское спокойствие, что характерно для разведчиков и приемщиц тары:
- У вас есть совесть?
- А при чем тут совесть?
- А при том, что рабочий день у меня закончился. Или вы думаете, что я не человек?
Они стали умолять ее. Убеждали, что они не ели уже третий день. И теперь вопрос стоит так: быть или не быть. Ссылались на то, что смерть от голода самая мучительная, что у нее наверняка есть дети и, конечно же, они где-то учатся и тоже верят в человеческую доброту. На суровом лице не дрогнул ни один мускул. Она подняла руку, чтобы закрыть окошко. Последняя надежда через мгновение испарится.
- Ладно!
В глазах ее блеснуло что-то человеческое. Может быть, вспомнила своих детей, которые сейчас без мамки.
- Своим свободным временем жертвую. Хотя мне за это никто не платит. Со всех сторон только «давай, давай»!
Помолчав, тихо спросила:
- За полцены?
- Как за полцены? Извините, но у вас же прейскурант, то есть ценник должен быть.
- Как хотите! Хозяин – барин.
- Хотим! Хотим! – испуганно закричали они хором. – Вот, пожалуйста, пересчитайте!
Стали загружать и передавать ящики. Кладовщица из каждого ящика выхватывала несколько бутылок: то скол, то коричневая – не принимаем, то «чебурашка» - бутылка с особыми плечиками. Непригодную тару отставляла в сторону.
Возвращались в родное общежитие теми же партизанскими тропами. Можно было бы идти по тротуарам. Но они дружно отвергли этот вариант. Радовало, что налегке. На поход в столовую рассчитывать не приходилось. О котлетках по-прежнему оставалось только мечтать. В универсаме купили булку хлеба, по пакету молока на каждого и по плавленому сырочку. Опустив головы, прошли мимо винного отдела.
Вечером они уж точно не умрут голодной смертью. О будущем дне хотелось думать. Будет день – будет пища. Мудро сказано. Автор этого афоризма, конечно, был студентом.
|
Метки: БУТЫЛКИ ПРИЕМНЫЙ ПУНКТ ТАРА |
ОТ СЕССИИ ДО СЕССИИ |
ПЕТРОВ
Петров после школы успел поработать, отслужил в армии, потом два года оттрубил на рабфаке. Поэтому, когда он поступил в университет, то был уже не зеленым юношей, но почти зрелым мужем, понимающий, что к чему и знающий толк в кое-чем. Но своим возрастом и опытом он не кичился и не хвалился. И мог сойтись с любым.
Злые языки даже утверждали, что он был уже женат. И у него есть ребенок, с которым он ни разу не виделся. А вообще с женщинами он ведет себя как самый настоящий подлец. Алиментов он, конечно, не платит. Да и с чего ему платить? Не со стипендии же? Если бы и было с чего, всё равно бы не платил, потому что он такой. Петров – тертый калач. Положишь ему палец в рот, он по локоть откусит и не подавится. Схавает за милу душу. Поэтому ухо с ним нужно держать востро и не доверять ни единому слову.
С первых дней первого курса Петров понял одну истину: на стипендию прожить невозможно.
Нет, с голоду не умрешь, но о пиве придется забыть. И будешь ходить в порванных ботинках. Его это не устраивало. Хоть он не был щеголем, но хотел выглядеть нормально. Решил подрабатывать. Сошелся с группой старшекурсников, которые ездили на Вокзал-Главный разгружать вагоны. Платили хорошо. Даже очень. Работали ночью, потому что днем нужно учиться. И за ночную смену шла добавка. Петров отнес мешок от вагона до машины и понял, что он не создан для каторжного труда. Не та конституция, то есть устройство организма, и мировоззрение не позволяло.
Через неделю он поехал на овощную базу, что находилась на окраине городка. Это был огромный полуподземный склад. Нужно было перебирать овощи и фрукты, отделять товарную продукцию от гнили. Когда его отвели в склад и показали рабочее место, где на ящиках сидели такие же молодые люди, как и он, и сортировали яблоки и помидоры, он попросил противогаз и спецодежду. Кладовщица удивленно посмотрела.
Она поняла, что работать он не будет.
Престижные работы в городке – это кочегар и сторож. Но то, что престижно, то труднодоступно.
Работа ночная. Кинул уголька и спи или готовься к очередному семинару. Кто-то даже девушку приводил на дежурство.
Но такая работа передавалась по наследству. Старшекурсник заканчивал университет и свое место передавал младшему товарищу. Лучшему другу. У Петрова таких друзей среди пятикурсников не было.
На каникулы и по большим праздникам Петров уезжал домой в Барнаул. Злые языки говорили, что он ездит по окрестным деревням и бесчестит красных девиц. Ах, злые языки! Страшнее пистолета!
После чего местные добрые молодцы тянули этих девиц в кущи, а не в загс, оправдывая свое поведение тем, что с надкусанным яблочком нечего церемониться. Кто-то верил этим россказням и боялся заглянуть Петрову в глаза при встрече. Несчастные же девицы бросались в темные бурлящие воды с крутого обского обрыва, успев напоследок пропеть «К чему ж не сокол, к чему не летаю». Говорят, что эта песня стала самой популярной в алтайских деревнях и ее исполняли даже на танцах.
Не будем слушать, а тем более верить злым языкам. Обратимся к истории, которая добавила новый штрих к героической личности Петрова.
Попасть из Новосибирска в Барнаул можно разными способами. Выбирай – не хочу!
По воздуху, по суше и по воде.
Первый способ отпадал, конечно, если ты не птица, из-за дороговизны. Пусть самолетами летают буржуи! К тому же билеты нужно было заказывать заранее. Чуть ли не за месяц. Путешествие на теплоходе годится разве что для романтических натур, которым спешить некуда, а созерцание воды за бортом и зеленых берегов с редкими населенными пунктами доставляет эстетическое наслаждение и пробуждает тягу пальцев к перу или кисти. Пока доберешься из пункта А до пункта Б успеешь написать пусть и не всю «Войну и мир», но ее значительную часть это уж точно. Петров не был романтиком и красот природы для него просто не существовало. Водное путешествие самое долгое: с многочасовым шлюзованием на ОбьГэсе, причаливанием по ходу к каждой деревушке, даже если там уже не осталось ни одного жителя.
Ладно, если тебе надо именно в такую деревушку, куда иным способом не попасть, потому что прежние дороги заросли бурьяном, а за каждым деревом притаились медведь или разбойник. Водный путь возможен только в навигацию, то есть с весны до осени.
А вот сухопутным путем можно было путешествовать в любое время года: на поезде, на автобусе, на такси, гужевым транспортом и даже пешком, если вы любите туризм.
Отгадайте, каким средством передвижения решил воспользоваться Петров! Подсказка: пеший марш-бросок отпадает, а также передвижение на гужевом транспорте и автостопом.
Ехал Петров после ноябрьских праздников, когда толпы студентов, учащихся ПТУ возвращались в родные общаги с сумками, сетками и рюкзаками, набитыми домашней снедью.
К этому добавьте тех, кто возвращался домой из гостей, любимых тещ и прочих праздношатающихся, и получите картину великого переселения народов. И всем непременно надо именно на тот поезд, на котором едете вы.
Билеты на автобус распроданы на неделю вперед. То же самое и на поезд Барнаул – Новосибирск. И как теперь, скажите, добираться до дома, до общежития, до любимых друзей и подруг?
У пассажирских поездов есть интересная особенность. Вагоны бывают купейными, в которых студенты принципиально не ездят, считая их буржуйской роскошью, недостойной советской молодежи, которая рьяно изучает основы марксистско-ленинской науки. Были купе с мягкими местами. Такие называли офицерскими. А кто-то даже генеральскими. Хорошо быть генералом! Оно и понятно. После ратных подвигов офицеры могли себя вознаградить по-буржуйски щедро. Вы можете себе представить полковника или генерала, который едет в общем вагоне?
Неофицеры брали плацкартные и общие вагоны. Почему-то таких оказывалось подавляющее большинство. Плацкарт покупался заранее, порой за месяц вперед, смотря по наличию праздников.
В общие вагоны билеты продавались всегда, на всех полустанках. Кто-то проезжал, прикинувшись зайчиком. В неограниченном количестве. Нужно было только отстоять очередь в кассу.
Тот, кто отдал такое распоряжение, был уверен, что общие вагоны изготавливают из резины. По крайней мере, пассажиры общих вагонов не сомневались в этом.
Это было не так. В общих вагонах всегда было многолюдно. А если какой-нибудь праздник, то настоящее столпотворение. Тот, кому удавалось присесть, считал, что ему очень повезло. Но большинство не являлись счастливчиками и смотрели на сидящих с нескрываемой завистью. Покидать своего места не следовало. Его тут же занимали. Курильщики не вспоминали о куреве. А без воды можно было прожить, как говорит наука, несколько суток. Туалет в общих вагонах – это особая история, даже цикл самых разнообразных историй, грустных и озорных. Их можно было выслушать за дорогу не один десяток. Не будем сейчас об этом. Да и не всякая чувствительная душа выдержит подобное.
Нижние полки в общих вагонах – это особая статья. Ложиться на них нельзя. Они предназначены только для сидения. Возлежание воспринималось как наглый вызов обществу, тем страдальцам, которые часами переминались с ноги на ногу, не вызывая никакого сострадания у сидельцев.
Верхние полки занимали по двое и по трое, если худые. Под голову клали одежду.
В предпраздничные и послепрздничные дни… Нет, тут нужен гений Данте, который, как утверждают некоторые исследователи, прошел девять кругов ада. Еще до того, как поезд тронется с главного вокзала, общие вагоны представляли собой бочки, плотно набитые селедкой. Вместо рассола был пот и слезы страдальцев. Кто-то пытался запрыгнуть уже после того, как поезд тронется. На каждой станции, полустанке в общий вагон подсаживались, подсаживались, подсаживались и подсаживались. И так до конечно пункта назначения. Это напоминало великое переселение народов или кадры из фильмов о гражданской войне. Всем нужно было попасть из пункта А в пункт Б. это был вопрос жизни и смерти. Всё остальное не имело никакого значения. Если вы ездили на автобусе, то это то же самое, только хуже.
Со всех сторон тебя зажимают, берут в тиски, испытывают твой организм на давление. Этот нажим не только не ослабевает, но и усиливается. И вы начинаете привыкать. Можно поджать ноги и висеть, зажатым чужими телами. Никуда вы не денетесь.
Когда тряханет, вы почувствуете временное облегчение и даже вздохнете полной грудью. Уверяю вас, после этого вы будете ощущать себя самым счастливым человеком.
Утешает то, что в фильмах о гражданской войне путешествие по железной дороге выглядит еще романтичней. Там непременно еще и конная банда нападет на поезд. У тех, кому повезло прокатиться в общем вагоне в такие дни, на всю оставшуюся жизнь остались неизгладимые впечатления и стойкое убеждение, что не всякое путешествие по железной дороге лучше пешего паломничества. Передвигались же люди до появления паровоза!
Вы уже, наверно, догадались, к чему я веду весь этот рассказ о железной дороге с ее общими вагонами. Вы уже поняли, зная о характере и жизненных ценностях Петрова, что такой вариант передвижения никак не мог устроить его. Ну, разве что он согласился бы ехать на крыше вагона.
Что же тогда? Неужели? Да не может быть такого? Да! С обычным человеком не может быть. Петров выбрал самый фантастический вариант. Иначе он не был бы Петровым. Даже офицеры катаются по железной дороге. Пусть и с мягкими купейными вагонами. Петров, зная, что это такое, решительно отказался от железнодорожного путешествия.
Нищеброд с сумкой, в которой одежонка, пара общих тетрадей и домашняя снедь, без гроша за душой, потому что все было спущено за праздники с друзьями, подходит к привокзальному таксисту и небрежно бросает:
- Командир! Надо в Новосибирск!
Сказано это барственным покровительственным тоном, как будто он сейчас только что облагодетельствовал этого профессионала баранки.
Таксист протирает глаза. Здравое сомнение посещает его. Не тот это тип, чтобы ездить на такси.
Небритый молодой человек с не выветрившимся запашком уже плюхнулся на сидение, бросив сумку назад. Так нищеброды поступать не будут. Мало ли что не брит!
Но таксист еще попытался сопротивляться. Что-то ему не нравилось в этой истории.
- Знаете, что до Новосибирска…
И называет месячную стипендию. Другой бы дунул из такси, только след простыл.
А барин:
- Не обижу! Нешто мы без понятиев, командир. Не первый день замужем, стал быть.
Зевает, прикрывает глаза, показывая всем своим видом, что устал смертельно от жизненной суеты. Кистью, вроде бы как «брысь из дома». Небрежно. Без всяких эмоций.
Неуверенно таксист трогается с места. Всё-таки червячок сомнения продолжает грызть его душу. Никак не может поверить, что ему повезло. Ну, в близлежащую деревушку, понятно.
Как известно, дорога успокаивает и вселяет надежду, отвлекая от докучных сомнений. Если тебе еще и рассказывают, как правильно нужно выстраивать салаг, как руководить научно-исследовательским коллективом и какие перспективы у Сибирского отделения академии наук, то это уже внушает беспредельное доверие и уважение.
Приезжают поздним вечером. «Волга» мягко тормозит перед самым крыльцом общежития. Темно. Светятся окна всех пяти этажей. Фонарный столб в подобострастном поклоне освещает вход в общежитие.
Мокрый снег. Такие крупные с пятикопеечную монету снежинки кружатся беззаботным хороводом.
Петров стал таксисту дороже мамы, папы и батяни комбата. Дорога сближает людей. Он с трудом представлял, как он дальше будет жить без Петрова. Ему казалось, что они всю жизнь знакомы. Когда Петров сказал, что деньги у него в общежитии и он сейчас принесет их, водила сильно не напрягся. Лишь кивнул в знак согласия. Но тут же занервничал.
- Да я вот сумку свою оставлю. Будь спок! – сказал Петров. А вообще людям надо доверять.
- Мне сумка твоя с трусами и рваными носками не нужна, - нервничал таксист. Всё-таки сомнения окончательно не покинули его душу.
Покосился на монтировку, лежавшую возле сидения.
- Ну, не совсем они и рваные, - обиженно произнес Петров. – Причем тут я, если тут такое качество?
- Вместе пойдем! – решительно произнес таксист.
- Да не вопрос!
Петров пожал плечами. Переложил сумку в другую руку. Хотел закурить, но передумал.
- Чаю попьем. У меня индийский чай есть. Бабушка презентовала. У нее везде блат.
Теперь представьте, с какой болью дались таксисту следующие слова, ведь Петров стал для него родным человеком:
- Это… ну, что я там ходить с тобой буду? Ту это… ну, паспорт оставь! Вот! Ну, и это…Чай я уж как0нибудь до дома потерплю. Ну, вроде того. А индийский чай это хорошо!
Может быть, он надеялся на то, что Петров сейчас похлопает себя по карманам и скажет, что у него и паспорт в общежитии. Вот тогда уж он непременно пойдет с ним чай пить.
- Не вопрос!
Петров с улыбкой протянул ему корочки с серпастым гербом первого в мире социалистического государства и крупной золотистой надписью «паспорт». Паспорт для советского человека был дороже всего на свете. Таксисту стало стыдно за свою подозрительность и недоверчивость. Вот так из-за душевной черствости мы обижаем хорошего человека.
Одного из представителей советского студенчества, которому, как известно. Везде у нас дорога.
Поэтому он торопливо сунул паспорт в карман. И отвернулся, чтобы не видеть глаз Петрова.
- Айн момент! – пообещал Петров и хлопнул дверкой.
Таксист вздрогнул и пригорюнился. Без Петровой жизни потеряла всякий смысл. Хорошо, что у него была семья.
Скажем сразу, что таксист в это мгновение видел Петрова в последний раз. И хотя они были земляками, пути их больше не пересекутся. Но если бы кто-то таксисту тогда сказал об этом, то он плюнул бы ему в глаза, полный презрения и гнева. Уж он-то знает людей, был уверен таксист. Сама профессия располагала к постижению практической психологии.
Он сидел в машине, откинувшись на кресло и улыбался, представив, что он дома, в уютной двухкомнатной квартирке, где ему знаком каждый сантиметр, каждое пятнышко на ковре. Жена готовит стол, достает из шкафа заветную чекушку. Больше он себе не позволял, если ему на следующий день предстояло на работе. У них с этим строго. Прыгает сынок:
- Папка! Папка! А что ты мне привез?
Он небрежным движением бросает на стол купюры с профилем Ильича. Красненькие! Жена округляет глаза. он еще никогда не возвращался с такими деньгами.
- Столько денег! Откуда?
- Места нужно знать, - отвечает он. И смеется. Глядя на него, смеются жена и сын. Сегодня у них праздник. Клиент щедрый попался.
Но что-то щедрый клиент задерживался. Ладно! Полчаса туда – полчаса сюда – ничего не решают. Приятные картинки семейного гнездышка стали сменяться неприятным холодком, как будто кто-то водил ледяной сосулькой по позвоночнику. Он поежился. Стал ерзать, хвататься за баранку, как будто это была палочка-выручалочка на все случаи жизни. Оно так и было до сих пор. Баранка его и семью и кормила и поила. Выбрался из машины и тоскливо посмотрел на светящиеся окна пятиэтажки, всё еще надеясь, что сейчас двери откроются и покажется Петров с вот такущей пачкой денег. Долго будет извиняться, что заставил его ждать и благодарить. Никто так и не показался. Не вышла ни одна собака. И на улице было пустынно. Мимо прошел долговязый юноша в дурацкой шапчонке, которого таксист тут же возненавидел. И берутся же такие уроды! Ну, кто ходит в таких шапках? Специально надел, чтобы народ смешить?
Поднялся на крыльцо, потянул двери и вошел. И тут же зажмурился от яркого света, который бил прямо в глаза.
Суровая дама преклонного возраста строго поглядела на него. Так глядит генерал на проштрафившегося подчиненного. Ее рука лежала на раскрытой странице романа. Она была недовольна, что ее отвлекли от самого острого момента сюжета. В другой руке должно быть стрелковое оружие, которое безжалостно отстреливает всех нарушителей. Но его почему-то не было.
Таксист заискивающе поздоровался. Дама кивнула и буркнула «здрась». Взгляд ее оставался непреклонным. Он подхалимски улыбнулся. Я же хороший, я ваш, я полностью в вашей воле.
- Тут паренек не проходил? – вымолвил он с придыханием. – Ну, такой, знаете, паренек…
Вахтерша окинула его сверху вниз. Взгляд ее был презрительный. Верхняя губа подтянулась к носу.
- Тут и пареньки. И не пареньки проходят. И что с того??
- Это такой… Ну, на нем пальто короткое, черное, с поднятым воротничком. И расстегнутое наполовину. Не совсем чтобы черное. Скорее темно серое. А воротник, вот тут, где шея, подтертый слегка.
- Вы кого-то ищите?
Таксист замялся. Ему казалось, что он достаточно убедительно всё объяснил. Тем более, что за это время совсем немного прошло в общежитие и из общежития.
- Вот поглядите!
Он протянул суровому церберу корочки. С гордой надписью «паспорт». Крупными золотистыми буквами. Вахтерша распахнула корочки.
- Вы что издеваетесь надо мной? Милицию, может быть, вызвать. Она у нас тут рядом.
- Милицию?
- Зачем вы мне это подаете? Вы думаете, я дура? Что у меня старческий маразм, и я уже ничего не соображаю?
Показала ему пустые корочки. Нижняя челюсть таксиста опустилась, обнажив ровные белоснежные зубы. Таксист понял, что его надули самым наглым и бессовестным способом, его, который надувал пассажиров играючи, грациозно.
Так он в детстве надувал лягушек через соломинку. А сейчас ему аукнулось это живодерство. Началась истерика, он плакал, грозился пойти к самому главному и всё ему рассказать.
В конце концов пообещал спалить общежитие. Если ему немедленно не найдут этого наглеца. Студенты останавливались. Сначала слушали, а потом, поняв в чем дело, хихикали. Почему-то никому не было жалко таксиста, как будто это было существо чуждого им мира. Вахтерша подняла трубку, стала крутить диск. Звук был резкий.
- В милицию звоню!
Милицию таксист не любил. Опыт общения с милицией всегда для него заканчивался неприятностями. К теще он относился лучше, чем к людям в погонах с кобурой на ремне. Поэтому быстро исчез. Резко рванул с места, напугав двух девчушек.
Петров в это время пил чай с домашним вареньем и рассказывал различные случаи из своей армейской практики. У его слушателей такой практики не было. Они поступили после школы. Об этих случаях из его жизни можно было бы написать отдельную книгу. Она, конечно, стала бы бестселлером и практическим руководством для молодых. Боюсь, что ничему хорошему она не научила бы подрастающее поколение, которому партия и правительство отводили роль строителей коммунизма. А рассказы Петрова напротив, даже наоборот, не предназначены для строителей.
Ставлю точку. Хотя… последний штрих к одиозной личности Петрова. Чтобы у читателя не создалось впечатления, что история с таксистом какой-то исключительный случай. И может быть, не один таксист посылал громы и молнии на его голову. А вот посещение РЗД (ресторана «Золотая долина») было не единственным. На какие средства, спросите вы. Его стипендии хватило бы на единственный поход. И то, если сильно не злоупотреблять дорогими блюдами и спиртными напитками. Петров же несколько раз в месяц отправлялся в ресторан, откуда возвращался в изрядном подпитии. И был он тогда весел и сыт, пьяной икотой вызывая восторг у товарищей. Пахло от него дорогие коньяком, вкус которого не знало подавляющее большинство студентов.
Какие только предположения не строили на этот счет! От самых рациональных до фантастических. Злые языки поговаривали, что безлунными ночами он подкарауливает на лесных тропах Академгородка молодых женщин. Непременно симпатичных. Но не только ради удовлетворения своей животной похоти. Иначе он не был бы Петровым. Еще и отбирал у них деньги и драгоценности, которые и спускал с падшими женщинами в ресторане. И всем говорил, что получил наследство от американского дядюшки. Петров на этот счет не откровенничал, что подтверждало самые фантастические слухи. Вскоре вы сами поймете, почему Петров не распространялся на эту тему. Водка только Штирлицу не развязывала язык. А Петров всё-таки еще не дорос до этого легендарного разведчика всех времен и народов. Хотя Петров тоже был неординарной личностью. И кто знает, кем бы он стал, если бы его способности были направлены в положительную сторону. Но всё-таки Штирлица из него не получилось, не дотянул. А поэтому его тайна рано или поздно должна была открыться.
Во время очередной попойки, а у всех было такое впечатление, что ни одна попойка не обходилось без него, он раскрыл секрет, наверно, не желая этого. Но так уж получилось. Секрет был прост, как ленинская правда. Но чтобы дойти до этого, нужно быть Петровым. Поэтому другие студенты, узнав про это, удивлялись, как они не могли дойти до этого своим умом. Что дано Юпитеру, в данном случае Петрову, то не дано другим. Причем тут главное не схема, но исполнение. Самую гениальную идею можно запороть, если не знаешь, как подать ее.
Он приходил в ресторан. Одетый скромно, даже с некоторой элегантностью. Это располагало. Вечер. Субботний день. Музыка. Гам. Веселье. Даже слышна нерусская речь. Столики заняты. Но свободное место для голодного безденежного студента всегда найдется. Главное выбрать правильный столик с правильными мужиками., которые умеют много пить и веселиться. Петров направлялся к ним. Сидят три мужика, изрядно поддатые. Постоянно добавляют, делают новые заказы, громко говорят и клянутся друг другу в вечной дружбе. Знакомая, приятная для русского взгляда картина.
- К вам можно?
Петров был сама галантность. Улыбка его обезоруживала. Только взглянув на него, мужики понимали: это наш человек. Да и место свободное имелось. Пусть сидит! Мужикам это по барабану. К тому же они не о военных секретах говорят. Да и паренек на шпиона не похож. Сейчас для них все люди – братья, особенно те, кто пьет вместе с ними. Петров делал заказ. Потом его еще и угощали. Попробуй откажись! Собеседник он интересный и веселый. За словом в карман не лез. Мог поддержать разговор на любую тему. Мог даже с папуасами из Новой Гвинеи найти общий язык и стать их новым Миклухо-Маклаем, о встрече с которым они будут мечтать долгими вечерами. Наевшись и налившись под завязку, и натанцевавшись с приятными незнакомками, он заявлял новоявленным друзьям, что должен освободить мочевой пузырь, чтобы продолжить обильные возлияния. Они понимающе кивали. С достоинством удалялся, успев по ходу погладить не одну тугую женскую попку.
И всё. его застольные друзья еще какое-то время вспоминали о нем, а потом забывали. А покидая ресторан, полностью оплачивали счет, в том числе и петровский. Им даже в голову не приходило, что их самым детским образом кинули на бабки.
Можно ставить точку. И оставить Петрова в покое. Сколько же можно: Петров да Петров? Но это было бы нечестно. И по отношению к Петрову и к тем, кто имел несчастье не знать его. Петров – это многогранная личность, творец истории своей и других.
Он не был красавцем. Далеко не был. Чуть ниже среднего роста. Сложения так себе. Роста ниже среднего. Вполне заурядная внешность. Пройдете мимо, даже внимания не обратите.
Почему-то представительницы слабого пола, оказавшись в одной компании с ним, начинали чувствовать какое-то беспокойство и волнение. Озирались по сторонам. Так себя чувствует человек, который гуляет по саванне и знает, что за любым кустом может притаиться голодный лев, который своими желтыми злыми глазками следит за его передвижением.
Петров вроде никогда открыто и откровенно не выказывал внимания противоположному полу. Ни с кем не заигрывал, не говорил комплиментов. О подарках и говорить нечего. Его не видели гуляющим под ручку с девушкой. И вообще рядом с ним никого не было. В компаниях девушек он тоже не был замечен. То есть на роль дамского угодника никак не подходил. И даже был уверен, что женщины – люди второго сорта.
Однажды Петров исчез на целый месяц. Месяц – это много. Даже для Петрова. Все терялись в догадках.
Он никуда не пропал. Также регулярно появлялся на занятиях. У него была одна общая тетрадка по всем предметам. Это был какой-то другой Петров. Товарищи не узнавали его. Инертный. На лекциях он частенько дремал, не вступая в полемику с преподавателями по разным вопросам политики партии и правительства. У него на всё имелась собственная точка зрения. Самое главное: не ночевал в общежитии и вообще не показывался там. Только заканчивались лекции, он исчезал, растворялся в неизвестном направлении.
Его расспрашивали, где он, что он. Но он только отмалчивался или бормотал что-то невнятное. Это совершенно не было похоже на Петрова. Такое впечатление, что он чего-то стыдится.
От женского взгляда ничего не укроется. А тем более в таких вещах они настоящие доктора наук. «Он завел себе в городке женщину, - говорил они. – И кажется, влюбился. Он даже перестал лазить за ручкой, чтобы подглядывать нам под юбки. А взгляд у него какой! Отрешенный. Он всё время думает о ней и ждет не дождется встречи».
- Было так! – разоткровенничался изрядно поддавший Петров. И прикрыл глаза и какое-то время молчал. – В доме ученых выступал Эйдельман. Натан. Я никак не мог пропустить этого.
Все согласились.
- Я, конечно, не со всеми его положениями согласен. Например, он утверждает, что…
- Нет! Ты не отвлекайся! – закричали слушатели.
Петровские рассуждения всегда были интересны и оригинальны. Но сейчас всех интересовало другое.
- Да! Ну. Вот… Слушаю я Натана, мотаю на ус. Хотя усов, как вы заметили, у меня нет. Что я считаю одним из своих достоинств, которых у меня не мало. Что вы уже успели заметить. Может быть, мне отрастить усы? Как вы думаете, они придадут мне более академический вид? Что-то в последнее время этот вопрос стал меня занимать.
- Что же это такое? Ты давай рассказывай, Петров! Ты просто невыносим! Не отвлекайся!
- Я это и делаю.
- Ты по существу рассказывай! Зачем нам твои усы сдались сто лет! Да хоть бороду до земли отращивай!
- Я всегда по существу.
- Петров! Ты невозможный человек. Никогда не знаешь, что ты выкинешь в следующий раз.
- Ладно! Ну, вот… А справа от меня через два места сидит молодая особа. Так лет за двадцать пять. Молодая для пенсионеров, а для меня уже и не молодая. Но я не
- Это мы знаем. Тебя и пятидесятилетняя дама устроила бы. Без обид, Петров! Ходит слух, что ты однажды чуть на пенсионерке не женился.
- Не отвлекайте меня! Не сказать, что она была красавица. Нет! Довольно крупный нос. Но так ничего себе. И фигурка даже есть. Формы что надо. Всё в полном наличии. Дело не в этом. Было в ней что-то необычное. Какая-то изюминка. Загадка. Как она смотрела на Натана! Взгляд такой влюбленный. Сразу стало понятно, что ей нравятся умные мужчины. Это уже вдохновляло и окрыляло, как выразился один поэт. Зафиксировал и ладно. После лекции иду на остановку. Шлепать такую даль совершенно не хотелось. Да еще и темень такая. По партизанским тропкам нетрудно и заблудиться. Слякоть. Такой мокрый снег с ветром. Мерзопакостная погода, когда от всей души начинаешь завидовать итальянцам. Стою на остановке. Никого нет. От этого стало еще грустней. Как будто я один во всей вселенной.
Петров попытался изобразить мировую печаль.
- Одна дамочка в уголку жмется. Я на нее сначала внимания не обратил, погруженный в собственные ощущения. Потом слышу за спиной: «Ой! Да когда же он придет? Это уже становится просто невозможно. Никакой заботы о людях. Что
в Доме ученых.
- Может и вообще не прий2ти.
- Как так? – напугалась она.
И побледнела. Хотя в темноте лица не разглядишь. Но я был уверен, что она побледнела.
- Знаете, я как-то раз в мороз прождал автобус четыре часа. Мне даже хотели ампутировать ноги. Перемерз в общем. Месяц проболел. Но здоровый организм победил.
- Ужас какой! Что же делать?
- Я бы, конечно, поймал для вас такси. Но сами видите, ни одного. Наверно, уже дрыхнут.
Хоть и было темно, вижу, что взгляд у нее восторженный. Так, наверно, Магдалина смотрела на миссию.
- Легче достать звезду, чем такси. Хотите достану для вас звезду я этого никогда еще не делал.
У нее глаза большие, черные. Красивые глаза. если бы я был поэтом, то сравнил бы их с бездонным омутом.
В глазах такой интерес! Даже не интерес, а желание продолжать со мной знакомство до скончания века. Некоторые это называют любовью с первого взгляда. И тут она говорит:
- Я, наверно, пешком пойду. Я не хочу, чтобы мне ампутировали ноги. Думаю, что они мне еще понадобятся.
- Далеко?
- Да три остановки.
- Далековато! – киваю. – Конечно, для марафонца это пустяк, но не для такой прелестной девушки. Знаете что? Наверно, мне придется вас проводить. Возражения не принимаются. Пустынно. А если попадутся пьяные хулиганы. Не буду даже рассказывать, что произойдет дальше. Потом всю жизнь я буду винить себя и умру скоропостижно от горя.
- Как же вы узнаете, что на меня напали пьяные хулиганы, если вас не будет рядом?
- Непременно они нападут на вас. Как говорил один мой хороший интеллигентный друг: зуб даю. Вы очень красивая. И… беззащитная. Ни один хулиган не пройдет равнодушно мимо.
Разве после всего сказанного мною она не могла влюбиться в меня до безумия, потерять от любви голову? Разбивать ее сердце неразделенной любовью было бы не по-рыцарски.
- Ты остался у нее?
- А знаете, какие она вкусные пирожки печет? Только мама умеет вкуснее. Я сейчас подавлюсь слюной.
- А еще она тебя чем кормила?+
- У нее кофе настоящее. Я не поверил сначала. Смотрю на упаковке написано «Бразильское кофе» на бразильском языке. Мне в постель приносила. Каждое утро, как только я просыпался. Вот теперь вы всё знаете?
- Но почему же вы тогда расстались, если всё так было хорошо? Разлюбил? Или она остыла?
- Мы бы не расстались. Ну, может быть, и расстались бы. Но потом. Я не верю в вечную любовь. Если бы мне дорогу перебежала другая симпатичная брюнетка, то вполне может быть, что я бы бросился за ней. Может быть, блондинка или шатенка. Без разницы. Главное в женщине не цвет волос и бровей. По собственному опыту это знаю. Как-то прекрасным утром – я как раз пил кофе в постели – она сообщила мне, что сегодня вечером возвращается ее муж. Совершенно буднично, как о разбитом стакане.
- Как?
- Каком вперед… Чего тут непонятного?
Петров заметно нервничал. Было понятно, что он недоволен был собой за то, что рассказал эту историю.
- Он капитан дальнего плавания. По морям, по волнам. Нынче здесь. Завтра там. По морям…
Стало тихо. Петрову налили полстакана водки. У него было лицо страдальца. Это выглядело необычно. Выпил. Даже не стал закусывать. Ни на кого не глядел, вперив взгляд куда-то в угол.
Пожевал рукав. Он был среди нас. Но достаточно было заглянуть ему в глаза, чтобы понять, что он далеко-далеко от нас, где-то там в облаках, где порхают души несчастных влюбленных.
Вот и всё о Петрове. И так ему слишком много внимания и чести. Хотя и есть за что. Я имею в виду не честь. А в прочем, он же был по-своему честен перед собой и никогда не изменял своей натуре.
|
Метки: ТАКСИ РЕСТОРАН ЖЕНЩИНА |
ОТ СЕССИИ ДО СЕССИИ |
ГЕНАШКИ
От них веяло былинами и богатырскими заставами. Они были крепко сбиты, широкоплечи. Казалось, что творец при их создании ограничился одним топором, вырубив скуластые лица, рельефные носы, четко очерченные рты прямые просторные лбы.
Несколькими ударами он довершил всё остальное. Получилось крепко и надежно. Когда они шагали, то казалось, что проходит дивизия парадным шагом. Ходили они плечом к плечу.
Детишки смотрели на них как на Гулливеров. И провожали их долгими восторженными взглядами.
На ботинки, которые они выставляли у порога, гости смотрели с благоговением. И еще до того, как войти в комнату, они проникались уважением к их владельцам. Нам нравится всё большое.
Одного звали Геннадием, другого Александром. Все их называли Генашками.
Когда Толя поступил в университет, они учились на четвертом курсе. Четверокурсников селили по двое в маленькой комнате блока. Им, видно, не досталось. Что нисколько их не расстроило. Вообще казалось, что их ничто не может расстроить. Если бы их поселили в подсобке среди швабр и ведер, они восприняли бы это с философским спокойствием и здоровым чувством юмора. Быт их нисколько не интересовал.
Они были по-суворовски аскетичны. И жили по-спартански просто, без всяких ненужных украшений. Несколько книг, несколько общих тетрадей, кровать, закрытая строго правильным прямоугольником одеяла. Носили прямые черные пальто. Такие можно было увидеть на членах Политбюро, когда они выходили на трибуну Мавзолея.
Разумеется, только по телевизору. Где еще граждане могли увидеть кремлевских небожителей?
Они появлялись в общежитии поздно вечером. Занятия, спецкурсы, библиотека, архивы. Ничего они пропустить не могли. Ни под каким предлогам. Хоть землетрясение, хоть что.
Еще они читали лекции в трудовых коллективах: на заводах, в организациях, НИИ. О политике партии, знаменательных исторических событиях, о проклятых империалистах. За это получали от общества «Знание» денежку. Немного. По десять рублей за лекцию. Но при стипендии в сорок рублей это было довольно неплохо. Целую неделю можно от пуза кормиться в столовой.
Толя вселился. Вечером появились Генашки. Они познакомились. Глаза их лукаво блестели. Его рука попала в пресс-машину. Сначала в одну, потом в другую. Может быть, они жили в тайге и запросто здоровались с медведями? Они улыбались, показывая крепкие широкие зубы без единой ущербинки. Такими зубами можно перегрызть хорошую кость. Или грызть грецкие орехи как семечки, выплевывая скорлупу. Здоровые зубы говорят лучше всего о здоровом желудке, который примет любую пищу.
Из внутреннего кармана один из них извлек «огнетушителей». Увидеть, что он у него был в кармане, было невозможно. «Огнетушителем» называла бутылку портвейна емкостью ноль семьдесят пять литра. Бутылка была из толстого зеленого стекла. В карман, который изнутри, можно поставить поллитровку. И то это будет заметно. Никак не «огнетушитель». Может быть, им по заказу шили пальто, как членам Политбюро? Другой тоже из внутреннего кармана достал внушительный газетный сверток. Это была «Правда», который обязан был выписывать каждый коммунист.
На портрете верного ленинца расплылось жирное пятно от столовских котлет. Они были историками и, конечно, знали про сталинские времена. Всё-таки наше общество стало намного гуманнее. С десяток плавленых сырков. Они были дешевы и таяли во рту как мороженое. Любимая закуска советских времен. Вкусно и не напрягает карман. Почему-то яблоко. Одно. Крупное, с красными боками. Даже запашистое. Из другого кармана, на этот раз внешнего, была извлечена булка хлеба. Тоже завернутая в газету. «Правда» была крупной газетой. В нее можно было завернуть недельный провиант. Хлеб в те времена был ровно в килограмм веса. И был серый по шестнадцать копеек и белый за двадцать четыре. После этого генашки синхронно сняли пальто и повесили их на деревянные вешалки. Пальто отправили в настенный шкаф.
В шкафу что-то крякнуло, как мужичок, которому на спину взвалили мешок муки, не спросив его желания.
Они действовали четко, без комментариев. Один резал хлеб, одинаковыми кусочками. Полбулки хорошими ломтиками, не то, что в столовой, где некоторые клали два ломтика друг на друга. Яблоко ровно на три части. Потом подрезал пластмассовую пробку огнетушители и сдернул ее зубами. Пробку убрал в карман, чтобы потом выбросить. Другой выставил три граненных стакана, поставив их на одинаковом расстоянии друг от друга. И пододвинул стулья. Стол для ужина был готов.
- За знакомство!
Толя кивнул. Он первый день жил в общежитии. Всё ему было интересно и ново. И он пока не знал, как себя вести.
- Я бы тоже купил, - проговорил он.
Геннашки улыбнулись. Даже улыбки у них были одинаковыми. Широкие. И глаза смеялись. Толя снова залюбовался их крепкими зубами. Он похвалиться своими зубами не мог.
- Живем-то не последний день, - проговорил Саша. – Всё у нас впереди. У нас сегодня зарплата.
Дважды в неделю, после очередной лекции и в субботу, генашки устраивали такое небольшое застолье с непременным огнетушителем. Каждое застолье было приурочено к какой-нибудь исторической дате.
Толе ничего не оставалось, как садиться с ними за стол. Его просто бы не поняли, если бы он отказался. Четвертого жильца (он почему-то вселился только в ноябре) они не любили. С первого дня он вызвал устойчивую антипатию и нежелание с ним дружить. Он был невысокого роста с некрасивым красным лицом. К тому же одутловатым. С глубокими морщинами, как у старика. Как будто он бухал, не просыхая, неделю, а потом давил подушку. Он писал стихи с редкими глагольными рифмами. А чаще обходился без всяких рифм. Для этого у него была общая тетрадь, озаглавленная «Мои стихи». Стихи были бездарны. Но он их всем читал. И был уверен, что его не понимают. Приходил он поздно или вообще не являлся ночевать, напросившись у кого-нибудь на ночлег в общежитии. Вскоре ему стали отказывать под разными предлогами. Заявлялся он обычно поддатый и начинал ко всем приставать. К каждому подходил и спрашивал, что он делает, какую книгу читает или что такое пишет.
Задавал еще какие-то дурацкие вопросы, на которые никому не хотелось отвечать. Начинал декламировать свои стишки. Читал он их нараспев, подвывая, и махал руками. Хотелось куда-нибудь убежать, чтобы не слушать этого кошмара. Но бежать было некуда. можно было заткнуть уши. Но они были людьми деликатными. И так оскорбить человека не осмеливались.
Из его творчества Толя запомнил только одну поэзу. Была она длинная и монотонная. Лежал в постели, и вот руки как-то сами потянулись. И он ничего не мог поделать с собой. Потом ему стало стыдно. Всё-таки он уверен, что это не хорошо. Как он этими же руками будет брать хлеб и класть его в себе в рот, пожимать другим руки? Долго мыл руки с мылом, шоркал их с вехоткой. С остервенением.
Ему кажется, что никогда не отмоет руки. Это навсегда останется. Как же ему теперь жить? Он дает клятву никогда больше не заниматься онанизмом, как бы ему не хотелось этого.
Сессию он не сдал. Еще какое-то время болтался по студгородку, а потом исчез. Они остались в комнате втроем. В середине учебного года вряд ли кого к ним могли подселить.
Со стипендии Толя купил «огнетушитель» и кое-что в столовой: котлеты, капустный салат. Он всё это присоединил к тому, что выложили генашки на стол. Они синхронное поморщились. Толя не мог понять, в чем дело. Он ожидал одобрения.
- Больше так не делай! – сказал Саша. – На одну стипендию трудно прожить. А мы как-никак зарабатываем. А стипендия вот на еду да на это уходит. Нам оно не в напряг.
Толя понял, что на одну стипендию жить будет туго. Только на столовую и будет хватать. Подыскать бы работу!
Генашки закончили универ. Исчезли из Академгородка. Больше Толя с ними не встречался. Куда их забросила судьба. Были они из деревни. Скорей всего туда и направились по распределению облоно. Только вряд ли они оказались в одной деревне. Хорошо, если в соседних. На праздники и выходные ездят друг к другу в гости. На «запорожцах», которые они купили с рук. В деревне без машины трудновато.
Жены накрывают на стол. Щебечут о своем на кухне. Они сидят напротив друг друга. Рассказывают о селе, о школьных делах, как они выбивают стройматериал, делают ремонт. Того и другого, без сомнения, через год-другой поставили бы директорами школ. Такие крепкие хозяйственные мужики просто находка для районо. Мужчина не лезет в женские дрязги, сплетни пропускает мимо ушей. Поэтому мужчина-директор предпочтительней. Среди ночи он может нагрянуть в котельную, потому что накануне дали зарплату. Понятно, что выпьют, но и про работу не забывай. Если кочегары крепко загуляют, то завтра в школе будет холодно. Так что надо настропалить их, выгнать из кочегарки местных алкашей, пригрозить участковым.
В наше время уже и не решаются говорить о мужской дружбе, чтобы не быть неправильно понятыми. Это что-то вроде дружбы женщины и мужчины, в которую мало кто верит. Мы эту дружбу знаем! Кто-то криво ухмыляется, кто-то отпускает сальные шутки. Теперь и пушкинские стихи к лицейским друзьям кое-кто готов отнести к этой «голубой» категории. Мол, закрытый пансион, где только юноши. Ну, естественно же! Мы сами выбиваем у себя из-под ног последнюю опору, когда благоразумно не говорим о мужской дружбе. Чтобы не увидеть вокруг себя в очередной раз хихикающих вертлявых чертей, для которых не существует никаких табу, никаких ценностей. Мораль для них пережиток ханжеского прошлого. Они же вон какие свободные!
Тот же Пушкин ставил мужскую дружбу даже выше любви к женщине. Это женолюб и поклонник женской красоты! В любви к женщине, даже самой платонической, всё-таки есть физическое влечение, более или менее скрытое, замаскированное.
Оно всегда есть. Если это только не Прекрасная Дама символистов, идеал потерянной гармонии и божественной красоты.
Мужская дружба – это чисто идеальный продукт, как выразились бы сейчас. Только духовные узы, родство душ.
Над ними подсмеивались, но добродушно, без всякого сарказма. Они не обижались. Были беззлобны, бескорыстны.
На каникулы уезжали домой. Они были деревенскими, но из разных районов области. Небольшое застолье с самогоночкой, медовухой. Виделись-то всего два раза в год. Ребята уже взрослые. Могут и выпить.
А утром, как штык, на ногах. В деревне не залеживаются. Поднимаются с первыми петухами. Краюха с парным молоком. Во дворе уже стоит савраска, запряженная в телегу. Отец, такой же коренастый и широкоплечий, как сын, кладет косы. Едут на покос. В кирзовых сапогах, надетых на портянку, в хэбэшных штанах, становятся на краю луга, отбивают стальное полотно. Роса уже ушла. Можно начинать.
Я ли вам не свойский?
Я ли вам не близкий?
Памятью деревни
Я ль не дорожу?
Коса вжикает. И ровный валик травы ложится вправо от косаря. Срезано под самый корешок. Сделали по несколько проходов. Считай, что коровке почти н е месяц скосили. Вытер пот, подбил косу. Отец одобрительно смотрит на сына. Город не испортил его. Если погода не подведет, то за неделю закончат с сеном.
И все время, пока они были дома, так ни разу и не открыли тетради с конспектом «Как нам реорганизовать Рабкрин».
дружба,
|
Метки: дружба лекции портвейн |
ОТ СЕССИИ ДО СЕССИИ |
КОГДА НЕ ПУСКАЮТ В ДВЕРИ
Пятиэтажное здание, сверху донизу набитое людьми самого цветущего возраста, активных, бойких, непоседливых, жаждущих полноты жизни, веселья, радости, наслаждения. Людьми, которым противопоказана скука и бесцветное прозябание. Если ничего не происходит, они сами придумают себе приключений. Понятно, что время от времени здесь случается то, что на языке циркуляром, инструкций, регламентов называется ЧП. Правда, их классифицируют по степени тяжести и принимают соответствующее наказание.
Трудовая учебная неделя закончилась. Фу! С ее лекциями, семинарами, факультативами. А тут еще стипендию подогнали. Бывают задержки. Но на этот раз во время. Тут еще у твоего товарища по комнате день рождения. Двадцатник стукнул. И что вы будет е делать? Конспектировать классиков марксизма-ленинизма? Разумеется, отмечать.
Обитатели четыреста тринадцатой комнаты решили отметить это событие с купеческим размахом. Как-никак пацан стал уже совсем взрослым. Не вьюноша, но муж! На цыган и пароход с духовым оркестром у них средств не было. Не рылом, ни родителями не вышли. Вот купить вина, чего покрепче, из еды хватило. Скромно, но с достоинством.
Решили пригласить девчонок, чтобы они тоже порадовались такому знаменательному событию. Можно было пригласить своих из общаги, однокурсниц, одногруппниц. Когда изо дня видишь одни и те же лица, это как-то пресыщает. Что-то привлекательное теряется. Чего-то нового, неведомого хотелось. К этому времени уже кое-кто познакомился с девушками из городка. На вид старшеклассницы или студентки техникума.
Пригласили одну. Она ломается. Одна я не пойду. Кто знает, что у вас там за компания. Мало ли что! А вот с подругой приду. Как будто, если она придет с подругой, то «мало ли что» не случится. Но понять женскую логику может только женщина.
Девушки могли свободно пройти. Не казарменный режим. И не на зоне же они, куда только жен пускают. Тут есть одно «но». Во-первых. На вахту нужно сдать документ: паспорт, студенческий биле, свидетельство о рождении, приписное свидетельство. Но если тебе нет шестнадцати и паспорта у тебя нет? Всё-таки свидетельство о рождении может вызвать нездоровые подозрения.
Потом даже с паспортом посторонним пребывать в общежитии можно лишь до двадцати двух часов. А потом, пожалуйста, выметывайтесь. Вахтерша даже может подняться сама. Никого такое не устраивало. Десять часов – детское время для общежитских. Разогреться толком не успели, а тут «Ну, ладно! Нам пора, мальчики! Бай! Бай!» обидно? Не то слово. Полный облом и разочарование. Кому такое надо? Никому!
Предложили отвлечь вахтершу. Типа, там что-то дымит в конце коридора. Может, кто окурок непотушенный бросил в урну с бумагой. Или проводка не выдержала. Девчонки этим временем тёп-тёп-тёп, пока вахтерша будет ходить разбираться.
- Она потом тебе припомнит это «дымит что-то». Еще и комендантше пожалуется.
Комендантшу боялись больше, чем приглашения на деканат. Женщина она была суровая. Она никогда не улыбалась. Только от одного взгляда ее хотелось забиться куда-нибудь в уголок, чтобы тебя никто не видел и не нашел. Когда она проходила, наступала тишина.
Пожаловаться комендантше – это была самая страшная угроза. Действовала она безотказно. У того, кому так грозили, сразу наступал паралич и полная потеря воли к сопротивлению.
- Может, сказать, что сестренки приехали? – предложил кто-то и тут же понял, какую глупость он сморозил. – Ну, а вдруг прокатит? Разве не могут нас навестить родственники?
- Сразу шесть сестренок приехали. И у всех другие фамилии, не такие, как у братьев. Ах, да! Они вышли замуж и сменили фамилии. Но шесть! И сразу! Это колоссаль!
- И на улице нигде не посидишь. Холодно. Дуба дашь. Ну, почему мы живем не в Африке?
Дело происходило зимой. Не сказать, что было так уж холодно, как на полюсе холода в Оймяконе. Все-таки им повезло жить и учиться на юге Западной Сибири. Это, согласитесь, уже предмет гордости.
Вряд ли девчонки захотят отмечать день рождения под заснеженными елями. Под вой голодных волков. Это они прекрасно понимали. Поэтому такой вариант даже не рассматривался.
Мимо их шли девчонки. Конечно, тараторили, как сороки. А вы где-нибудь видели, чтобы девчонки шли и молчали?
- Я сегодня, наверно, всю ночь просижу в библиотеке. Срочно назавтра нужно приготовить реферат. Иначе мне конец. Ой! Если бы вы знали, как неохота. Вообще последние дни не высыпаюсь.
Щебетала одна. Беленькая такая. С косичками, как у школьницы. Только бантиков не хватало.
Переглянулись пацаны. Глаза у них веселые.
- - Ну, мы и ослы!
Сказал один из них. Но все подумали точно так же. Просто не успели высказаться. Всегда кто-нибудь оказывается первым.
- Не то слово!
Зимой темнеет рано. Но это только в лесу можно ориентироваться по тропинкам и по звездам. Окна общежития освещают по периметру пространство. Дальше за этим световым пятном ночная тень. И вот в это световое пятно заходят наши друзья. и с ними – представьте себе! – целых шесть девчонок. И ни одной страшненькой. Так иногда бывает. Страшненькие сидят дома и учат учебники. Им некогда гулять по улицам. Две из них даже очень симпатичные. Друзья понимают, что это может грозить будущим конфликтом между ними. Каждый старается пристроиться к симпатичной. Это потом. В недалеком гипотетическом будущем. И сейчас даже не стоит задумываться об этом. Портить предпраздничное настроение. Оно такое легкое!
Девушки смеются. На то они и девушки, чтобы смеяться. Потому что они верят, что дальше у них только счастье. Им палец покажешь и смеху хватит минимум на полчаса. А ребята были еще острословы и шутники. С ними было легко и весело. Девчонки были уверены, что им повезло.
Поднимаются на крыльцо. И уже хотят войти. Но это никак не входило в планы ребят.
- Нам не туда! – говорит Саша, высокий симпатичный блондин.
Девчонки переглядываются. Потом долго глядят на ребят. Они никак не могут понять, в чем прикол.
Смотря на Сашу. Вот же пятерочка! Их общежитие. Что не так? Девчонки самого симпатичного, считают и самым умным. Саша мнется. Вести переговоры поручено ему. Он понимает, что одно неосторожное слово может разрушить их планы. Не надо терять бдительности.
Представительницы прекрасного пола, глядя в его небесные глаза, готовы поверить во что угодно.
- У нас цербер там.
- Кто? Кто? Что еще за цербер?
Девчонки не были знакомы с античной мифологией. Видно, школьная история им не пришлась по вкусу.
- Ну, очень-очень суровая вахтерша. Дай ей волю, она бы и нас не пускала в общагу. Зовут ее Александра Ивановна. Она вас, во-первых, сфотографирует. А во-вторых…
- Зачем фотографировать?
- Я в смысле, у нее феноменальная память. Она наизусть всего «Евгения Онегина» читает. И потребует документ.
- Мы знаем про документ. Везде в общежитиях требуют документ от гостей. Как будто ты шпион какой.
- У вас есть с собой документы?
- Зачем они нам. Если их носить постоянно, то и потерять можно. Потом замучаешься получать.
- Вот! Значит, она вас не пропустит, девушки. Что же вы не подумали про документы?
Девчонки загрустили. Непонятно, зачем приглашать на день рождения, если их не пропустят. Они, наверно, предполагали, что у ребят огромнейший блат. И они могут провести кого угодно. Изощренная женская логика не под силу здравому мужскому уму.
- Вы долго еще будет стоять?
Раздается рядом. Все поворачиваются на голос. Валера открыл окно в библиотеке.
- Давайте быстрей! Не лето же! – командует он. – А то тут уже шипят на меня, что я их простужу.
- Не бойтесь! – успокаивает Саша. – Мы вас подсадим. Тут же не высоко. Всего лишь первый этаж. Ну, чего вы девушки застыли. Если не пускают в двери, надо заходить через окно.
Девушки переглядываются между собой. Видимо, им впервые предлагают зайти через окно.
Понравилось. Они визжали и хихикали. Особенно им нравилось, когда их поддерживал Саша. Женская природа такова, что если они сначала от чего-то оказываются, то потом им это очень понравится.
День рождения получился веселым и ярким. Много музыки, танцев и жаркого дыхания в нежное ушко.
Далеко за полночь девчонки засобирались, что было неожиданностью для ребят. Вдруг вспомнили о родителях, которые не спят, глотают валидол, обзванивают всех подруг, больницы и морги. Они еще никогда так поздно не задерживались. Ребятам стало и скучно, и грустно. Они рассчитывали на продолжение праздника. Такую решительность девушек они приписали недостатку алкогольных напитков. Делать было нечего. Девушки надевали пальто, ботиночки и полусапожки.
Ребята тоже оделись, чтобы проводить их до дома. Не могли же они как настоящие рыцари пустить их в свободное плавание по ночному городку. Еще была надежда и на прощальный поцелуй – залог будущих встреч с далеко идущими перспективами. Хотя и не всегда. Знаю это по собственному опыту. В прочем, не богатому.
То, что ждало их впереди, не вписывалось в сценарий. Это был уж слишком крутой поворот в сюжете.
Испытания закаляют нас. Делают сильнее. На уроках литературы и истории нас учат на героических примерах. Может быть, мы даже становимся мудрее. Но любой согласится, что лучше было бы, если испытаний выпадало поменьше. А еще лучше, чтобы их совсем не было. Или они были такие, что не доставляли бы нам особых хлопот.
Когда наши герои спустились на первый этаж, и галантный Саша поспешил растворить перед девушками дверь, оказалось, что она банально закрыта. Даже не шелохнулась. Подергал ее. Потом ее подергал другой, третий. Дверь стояла на месте. Сезам не открывался.
Как же они не дотумкали раньше? Выходные же! Кто там будет сидеть до утра? Конечно, студенты – очень трудолюбивый народ, но всё-таки не до такой степени, что даже в выходные всю ночь просиживать в библиотеке. Александра Ивановна заглянула в библиотеку, убедилась, что никого нет, и закрыла ее. Разве нельзя было об этом догадаться?
- Девушки! А не подождать ли до утра? Библиотеку открою, и вы спокойно выйдете,- предложил Саша. – не просить же нам открыть библиотеку? Это может вызвать ненужные подозрения.
Они обиделись на эти невинные слова, восприняли их как грязное предложение остаться ночевать. За кого их принимают, в конце концов? Они пришли всего лишь поздравить именинника. Отвернулись. Потом одна из них, кажется, Оля, решительно двинулась вперед. Остальные за ней, полные благородного негодования. Останавливать их было бесполезно. Даже хуже для себя. Этим самым подтвердили бы их подозрения.
На мягком стуле за столом сидела Александра Ивановна, отинув голову назад и самым открытым образом дремала. Правда, молча. Но это всё равно никак не украшало ее. Девочки обрадовались. Но оказалось, что рано. Двери на выход были закрыты. Одна за другой брались за ручку и дергали. Никак не могли поверить, что такое может быть.
Ребята развели руками. Видно, судьба. Но девчонки решили не покоряться судьбе и не плыть по течению. В этот момент они решили, что никак нельзя подмочить репутацию. Всё это зря. Решили ребята. Девушки подошли к столу. На столе был черный телефон, толстый гроссбух, пара остро заточенных карандашей и клубок, от которого тянулась шерстяная нить к недовязанному носку. Носочек был детский.
Оленька жалобно простонала:
- Тетенька! Милая!
Александра Ивановна не шелохнулась. У нее был здоровый рабочий сон. И жалкие всхлипы его не могли нарушить.
- Выйти бы нам! Откройте, пожалуйста, двери! Извините, что мы беспокоим вас в столь позднее время!
Тетенька сохраняла ту же позу, как сфинкс. Ничто не дрогнуло на ее лице. Может быть, она притворялась? Саша выглянул из-за угла и стал делать знаки девчонкам. Они не обращали на него внимания.
- Это… у нее в халате или в ящике ключи, - прошептал Саша. – Посмотрите! Она же спит.
- Нет! Это уже воровство, - сказала Оля.
- Еще и государственной собственности. За это посадить могут, - добавила ее подруга
. – Бабуля!
Один глаз Александры Ивановны приоткрылся, за ни и второй. Постепенно глазные щелки расширялись.
- Какая я вам бабуля? – сурово произнесла она.
- Ну, в смысле, бабушка. Доброе утро! То есть доброй ночи! Ну, то есть здравствуйте!
Замялись.
- Нам бы выйти!
- Куда выйти?
Теперь глаза Александры Ивановны были распахнуты как ставни окон и широко смотрели на мир.
- Туда!
- Зачем?
- Ну, домой?
Теперь у Александры Ивановны были глаза удивленного ребенка. Она не могла понять, зачем из дома выходить домой.
Сна уже не было ни в одном глазу. Поглядела на часы. То, что она увидела, ее удивило. Открыла ящичек.
- Что-то я не вижу ваших документов.
Приподняла толстую общую тетрадь, отодвинула шерстяные клубки. Ничего! Если бы документы были, они лежали бы здесь.
- Это…
- Да я вижу, что это. А как вы без документов прошли?
Голос ее стал суров. Девчонкам почему-то представился ее муж, худенький, забитый старичок.
Александра Ивановна просветила девчонок рентгеном. Им стало страшно. Может быть, теперь они уже никогда не попадут домой. Их мамы будут безутешно рыдать.
- В какой комнате гостили? – сурово спросила Александра Ивановна. – Отвечать! Ну!
- Мы?
- Пимы.
Девчонки решили проявить стойкость. Но коленки у них заметно дрожали. Они не знали, куда деть руки.
- Не знаем.
- Ага! Я так и думала, - кивнула Александра Ивановна. – Гуляли и случайно забрели в общежитие.
Подняла трубку телефона.
- Ну, что же! Буду звонить в милицию. Как положено по должностной инструкции. Если еще окажется, что вам и восемнадцати нет… Ну, сами понимаете, что бывает. Само собой, сообщают родителям, где их дочери проводят ночи. Пусть порадуются! В школу сообщат. А ваших кавалеров ожидает длительный тюремный срок. На вид вам больше шестнадцати не дашь. А это статья Уголовного кодекса. Нехорошая статья!
- Я сейчас, кажется, описаюсь, - прошептала Оля.
Подруги ей не посочувствовали. Все чувства вытеснил страх. Они не знали, что делать.
- Не надо, Александра Ивановна!
Перед столом стоял Саша.
- Не звоните, пожалуйста! Сейчас я всё объясню. Девушки здесь совершенно ни при чем.
Из-за угла вышли остальные. Они стояли, понурив головы. Никто не решался глядеть в глаза Александре Ивановне.
Лицо ее оставалось каменным и отрешенным.
- Четыреста двенадцатая, - сказал Саша. – Девушки были у нас в гостях в четыреста двенадцатой комнате. У Игоря было день рождения. Это его одноклассницы. Они совершеннолетние. Они долго не встречались. Так хоть на дне рождения.
Александра Ивановна кивнула.
- Вы все иногородние. И у вас тут одноклассницы. Как это понять? Они специально приехали?
- Знакомые. Простите! Вырвалось как-то нечаянно. Мы всё сделаем, Александра Ивановна! О чем бы вы ни попросили, мы всё сделаем. Можем помыть пола. Или там что-нибудь отремонтировать. По гроб жизни будем благодарны. Только не звоните! Не надо! Вы же очень добрая женщина. У вас тоже есть дети и внуки. Тое сть «тоже» - это у меня случайно вырвалось.
Александра Ивановна продолжала держать трубку. Лицо ее стало задумчивым. Она опустила взгляд. Палец ее навис над диском с крупными черными цифрами. От этого пальца теперь зависела судьба многих.
Ни один палец в мире до сих пор не пользовался таким вниманием. С него не сводили глаз
-Погодите!
Голос Александру Ивановны совершенно изменился. Он стал жалким и растерянным.
- А как же они сюда пришли? Без документов? Мимо меня? Я никуда не отлучалась.
Она вспомнила, что всё-таки отлучалась. Но всего на минутку. Может быть, две. Не больше. Они ждали этого момента и воспользовались им. Сколько же им пришлось ждать? Низость!
Ее палец медленно опустился в отверстие кругляшка диска. Стало слышно, как где-то скребется мышь.
- Не прошли они, Александра Ивановна. Они пролезли. С нашей, конечно, помощью, - простонал Саша. – Они не хотели. Это я их уговорил. Я во всем виноват. И готов…
- Что ты сказал?
- Ну, через библиотеку. Через окно в библиотеке. Я открыл там окно, и они пролезли.
Грохнулась трубка. Аппарат был хороший. Даже не вздрогнул. Умели у нас делать.
Взгляды были прикованы к Александре Ивановне. Так обыватель смотрит на «Черный квадрат» Малевича, не понимая за что тут готовы платить миллионы. Он бы мог намалевать сотню подобных квадратов не хуже. Неисповедимы пути современного искусства и настроения вахтеров. Всем стало не просто страшно. Это было нечто большее, чем страх, чувство, не поддающееся описанию, если вы не Стивен Кинг.
Александра Ивановна поднялась. Ребята хотели отступить за угол. Но почему-даже не шевельнулись. Ноги не повиновались. Александра Ивановна медленно продвигалась вперед, ни на кого не глядя. Дальше должно было случиться нечто ужасное. В руке ее был ключ. Не поворачивая головы, она открыла дверь. И так же молча вернулась на свое место. То есть на стул за столом. Положила руки перед собой и смотрела на них. Немые статуи ожили. Запереглядывались, стали кривить лица.
В мгновение холл опустел. Девчонки прыснули на улицу. Причем в двери проскочили все одновременно.
Парнишки вверх на четвертый этаж. Каждый пролет они преодолевали за два – три прыжка. Не знаю, как там с олимпийскими рекордами, но зрелище было впечатляющее.
Александру Ивановну в общежитии больше не видели. Вместо нее появился старичок. Она не попала в больницу. Тьфу! Тьфу! Тьфу! Плюнем трижды через левое плечо! Постучим по дереву! Ту! Тук! Тук! Да! Войдите! Ой, это по привычке вырвалось. Поколение ее было очень ответственным в отличии от нас, жалких потомков. На боевом посту, даже если это вход в общежитии, они могли пожертвовать, чем угодно, ни секунды не задумываясь. Александра Ивановна сделало страшное для себя открытие после этого случая с девчонками. Так может быть, работала бы себе и работала.
Ведь окна были не только в библиотеке, которая порой была открыта чуть ли не до утра. По всему периметру первого этажа. И в коридоре, и в подсобных помещениях. Что там первый этаж! Эка невидаль молодым забраться в окно второго этажа! А какой-нибудь добрый молодец заберется в девичью спаленку и через форточку на пятом этаже. Выше этаж, сильнее будет эффект и восторг. И тут самая неприступная красавица не устоит. Сразу альпинист станет романтическим героем для красной девицы на всю ее оставшуюся жизнь.
Кого угодно можно затащить! И не то, что на первый этаж, но и на крышу. И что угодно.
Всякое доблестное служение у входа для Александры Ивановны потеряло всякий смысл. Ей стало понятно, что от нее ничего не зависит. Ну, почти ничего. И при желании и ловкости ее обойдут в два счета.
Одно утешает в этой не очень радостной истории. Она не отразилась на наших молодых изобретательных героях. Сами они, понятно, держала рты за замками. Не рассказывали даже однокурсникам.
Зато у внуков и внучек Александры Ивановны ручки и ножки зимой всегда в тепле. Теперь уже ничто ее не отвлекало от клубка со спицами. Ну, а денег всех не работаешь.
|
Метки: ДЕВУШКИ ВАХТЕРША ОКНО |
ОТ СЕССИИ ДО СЕССИИ |
МИША ШАПОВАЛ
Какая разница между чудаком и чудиком? Да, я тоже раньше думал, что никакой. То есть вообще не заморачивался на эту тему. Ничего не думал. Пока не довелось. Есть разница. Пусть небольшая, но есть. В этом смысле русский язык самый удивительный.
Чудик не похож на других, он не живет, как все. Потому что не может жить, как все. Все чинно идут. Он бежит. Все веселятся, он молчит. Его это всеобщее веселье раздражает. Говорят ему: не надо лезть. Он обязательно полезет. Поэтому понимают, что зря сказали на счет не надо. Чудика порой бьют. Потом раскаиваются и понимают, что поступили неправильно. Пострадал совершенно невинный человек, пусть и непохожий на остальных. Не то, что начинают уважать его. Но без него им скучно. И как только он появляется, всеобщее оживление. Будет что-то интересное.
Чудак тоже не похож на нас с вами. Поэтому мы сразу разглядим чудака под любой личиной.
Проходит он всё-таки по другой статье. Его интересует что-то одно. Все остальное ему неинтересно. Если это наука, то он ни о чем, кроме науки не думает. Все двадцать четыре часа в сутки. В любом положении, в любой ситуации. Даже на смертном одре. Не надо ему ни женщин, ни пива. А ест он лишь потому, что иначе не смог бы долго заниматься наукой. Кто-то таких называет фанатиками и считает, что это ненормально.
Он с первого класса, узнав про Трою, уверен, что она существует. Пройдет время, и он представит ее человечеству, которое до этого считала, что всё это сказки Гомера.
Ему дают деньги на школьные завтраки, а он их откладывает в копилку, чтобы купить билет до Стамбула, оттуда он уже пешком доберется до легендарной Трои с лопатой на плече. Потом дожив до сорока, бросает семью, работу, снимает все деньги и отправляется в Малую Азию. Делает это тайком, чтобы его не отправили в сумасшедший дом. Все крутят пальцем у виска. Они правы. Потому что они нормальные люди. Только дело в том, что он действительно находит эту Трою, потому что он чудак. Самые безумные идеи чудаков в итоге оказываются реальностью.
Миша сдавал приемные экзамены. В общежитии в это время шел ремонт. Стройотряд набрали из студентов общежития. Только одна была девушка-математик Лиля. Для абитуриентов выделили несколько комнат на втором этаже. В комнате жило сразу по восемь человек. Ремонтировали сверху вниз. Так что до конца экзаменов до второго этажа еще бы не добрались. Но грохот стоял до позднего вечера. Многоопытным студиозом смотреть на новичков было забавно. Вроде как забавные зверушки, такие наивные и любопытные. Не знали элементарных вещей. Так школьники смотрят на детсадовцев, которые копошатся на детской площадке. Смеются над ними. Им даже в голову не приходят, что совсем недавно они были такими же. Но в детстве год – другой все равно, что десятилетие для зрелых людей.
Абитуриенты были разные. У одних был такой вид, что всякое желание общаться с ними пропадало. Может быть, они уже видели себя докторами наук и нобелевскими лауреатами. Пытались заигрывать с девчонками. Симпатичными. Им такое внимание льстило. Но таких было две – три. И они, как-то быстро исчезли. А те, что продолжали сдавать экзамены, какие-то серые.
Вот Миша сразу привлек. Не обратить на него внимание было нельзя. Есть такие люди, которые у всех вызывают интерес. Не обратить на него внимание было невозможно. Он был несуразный донельзя. Словно он только что вышел из джунглей. Угловатый. Худой. Ходил он как-то нелепо, то и дело подпрыгивая или внезапно останавливаясь.
Что-то гениальное приходило ему в голову.
Он был курнос, с толстыми губами. Рот его был постоянно приоткрыт, как у ребенка. Широко распахнутые глаза. Так, наверно, должны смотреть земляне на инопланетян. И наоборот. Получалось, что все люди были для него инопланетянами, так непохожими на него. Вроде как всё он видел впервые: вас в замызганной робе, холл, где лежали мешки с цементом и стояли ящики с банками краски, суровых вахтеров бабушек и дедушек, которые сразу почувствовали в нем родственную душу. Каждый раз он останавливался и что-нибудь спрашивал. Чаще всего нелепое. Или что вы тут делаете? А если в раствор больше добавить цемента, он лучше становится или хуже? Его пытались подкалывать, разыгрывать. Спрашивали, беседовал ли с ним полковник госбезопасности.
Вскоре это неблагодарное занятие забросили даже записные шутники. Какой интерес разыгрывать ребенка?
Когда он заходил в общагу, те, кто был в холле, бросали работу, ожидая очередного рассказа.
- Как, Миша, сдал?
Одно мишино плечо опускалось, другое поднималось. Он радостно оглядывал собравшихся. Губы его начинали шевелиться, а затем, растягивая слоги, одни произнося высоким тоном, другие на пониженном, он отвечал:
- Нууу… даааа… так получилось! Вооот! Сдал, в общем-то. Неожиданно как-то получилось.
Кто-то улыбается, кто-то покатывается со смеху. Мишу это нисколько не обескураживает. Все знают, что Миша не просто сдает. Слава о нем уже гремит. И рассказы передаются из уст в уста. Его выгоняют с экзаменов. Нет, совсем не за то, что он ничего не знает. Да, и сказать, что Миша чего-то не знает, ни у кого бы язык не повернулся. Наоборот!
Есть такое понятие достаточности. Вы кладете в чай столько сахару, сколько вам нужно по вкусу. Те, кто принимают экзамены, уже с первой минуты чувствуют, знает студент материал или нет. А на некоторых достаточно только взгляда, чтобы понять, что знаний у него ноль.
Преподаватель слушает минут пять. Хотя мог бы не слушать, поскольку Миша свой лимит исчерпал. С первой минуты, как только Миша начинал отвечать, было понятно, что пред тобой будущий лауреат разных премий.
Миша – уже готовый ученый. Экзаменатор улыбался и произносил:
- Ну, хорошо! Достаточно! Давайте вашу зачетку, молодой человек! А что вы так смущаетесь?
- Погодите!
Миша махал руками.
- Я еще не сказал самого главного. Это лишь предисловие, вступление. Итак, приступаю к основной части.
Всё это интересно. Но еще, кроме Миши, не один десяток абитуриентов. Тут целый конвейер. До конца рабочего дня нужно принять у всех экзамен.
- Ну, всё! всё! Молодой человек! Этого вполне достаточно! Вы свободны. Отлично! Очень отлично! Можете идти! Вот ваша зачетка. До свиданья! Надеюсь, мы с вами еще будем долго встречаться.
- Как идти? Я же еще не рассказал о самом важном. Так вот! Продолжаю! Существуют…
Миша то и дело выдавал замечательные вещи, которые вводили других в ступор. Кто-то надолго задумывался, потому что никогда раньше ни о чем подобном не думал.
У него глаза удивленного ребенка. Все уже приготовились. Заранее улыбаются. Сейчас они услышат нечто.
- Я никак не пойму Академгородка. Странный он какой-то. Что за строители его строили?
Замирают, понимая, что это прелюдия. Сейчас Миша выдаст такое, что всех удивит.
- Ну, как это? Вот посудите сами, с точки зрения здравого смысла. Ведь это немыслимое дело. В лесу стоят дома. Чтобы дойти до магазина, нужно идти через лес, где прыгают белочки, которые вас нисколько не боятся и стали настоящими попрошайками. От остановки до универа идешь через лес по партизанской тропе. Такое ощущение, что непременно встретишь медведя.
Все улыбаются, но не знают, что ответить Мише.
- Сделали бы, как у нормальных людей. С одной стороны улицы, с другой – лес. Никакой путаницы.
Мама у Миши – учительница русского языка в сельской школе. Надо думать, что очень хорошая учительница. Но не только это. У многих учителей дети – полные бестолочи. Миша обладает какой-то патологической грамотностью. Даже опытный корректор может допустить ошибки. Миша пишет очень быстро. Почерк, конечно, не назовешь каллиграфическим, но вполне приличный для парня. Записи его прочитаешь без труда. Ни единой ошибки. Даже в сложноподчиненных предложениях, которые могут растянуться на полстраницы со всякими вводными словами. Даже студенты филологи не могут поверить в это. Специально проверяли Мишу. Безупречно!
Сочинение на вступительном экзамене – а это четыре часа времени – он написал на двадцати восьми страницах. То и дело спрашивал бумагу со штампом у преподавателя. Это удивило преподавателя. «Может, - думает, - сидит рисует чертиков». Подошел. Нет пишет. Никаких чертиков. Рука ходит только туда-сюда, как у станочника. Когда за пять минут до окончания экзамена он сдал сочинение, не могли поверить. Даже если просто черкать всякую бессмысленную белиберду, ну. Никак не испишешь двадцать восемь страниц. Одно утешало, что там ошибок вагон и маленькая тележка. Конечно, за объем можно сделать скидку. Но всё-таки по грамотности выше трояка не выйдет. Ни единой ошибки! Даже точки с запятой расставлены согласно правилам русского литературного языка. Проверяли в справочниках. Это можно было занести в книгу рекордов Гиннеса. Но в те времена это было неактуально. И никто на этот счет не заморачивался. Это там у них на Западе, если что, сразу к Гиннесу.
Миша сдал экзамены и уехал. В стройотряде стало скучно. Но ничего это ненадолго.
|
Метки: экзамен сочинение лес |
ОТ СЕССИИ ДО СЕССИИ |
НЕУЛОВИМЫЙ
И снова вечер. Комната второкурсников. Спартанская обстановка. Четыре кровати, тумбочки, стол, книжная полка. Двое лежат, двое сидят на кроватях. Обычная картина. За стол садятся только пошамать. Если, конечно, есть что. Сейчас не тот случай. В руках книжки.
Жеке надоело читать. И думать ни о чем не хочется. А то начнешь о чем-нибудь думать, и всё опять сведется к еде. Он уставился угол, где тумбочка. Не его. Будто сейчас она раскроется, как волшебная шкатулка.
Вот взгляд его ожил.
- Смотри, мужики! Ну, ни штяк!
Показывает на низ тумбочки. Все отрываются от книжек. Может быть, действительно, сим-сим открылся? Не торопясь, выползает таракан. Он даже не идет, а еле перебирает лапками. Усики его шевелятся. Он отправляется в путешествие по комнате, которая для него, как для первооткрывателя, таит много тайн.
- Всё! – смеется Жека. – Отбегался. Идиот! Не! Ну, мужики! Среди бела дня! Вообще страх потерял.
Он хватает тапочек и, согнувшись, отправляется навстречу таракана. Тапочек занес над головой.
Тапочек мелькнул в воздухе и с глухим стуком опустился на пол. Шансов на выживание у таракана не было.
Таракан строг и элегантен. Если он наденет круглые очечки и станет на задние лапки, то будет похож на Пьера Безухова в салоне Анны Шерер. Отличается он лишь подвижностью. Что касается внутреннего мира и мучительными поисками жизни, не знаю. Думаю, что всё-таки что-то имеется, раз это самые древние обитатели планеты. Он не сосет нашу кровь, как комар, и не жужжит назойливо перед нашим лицом, как муха. Кажется, что мы вообще ему неинтересны. Может быть, он презирает нас.
Таракан даже питается с нами вместе борщом из одной кастрюли, деликатно подождав, когда мы утолим аппетит.
Мы почему-то не любим его. Он же по отношению к нам никакой антипатии не проявляет. Он застенчивый. Жека погрузил ногу в тапок и покрутил ногой. Так тушат бычок. После чего ни бычка, ни таракана не должно остаться.
- Хрустнуло, - говорит он. – Вроде, как на сухарик наступил. Отбегался, идиот! Борзеть не надо!
Жека пошел к кровати, где его ждала ученая книжка. Чувство исполненного долга переполняло его.
За ним под веселый гогот бежал таракан. Может быть, он хотел ему что-то сказать. Очень важное. Иначе зачем было так торопиться, развивать спринтерскую скорость? Не обо всем можно прочитать даже в самых ученых книжках. Тараканам это, как никому, известно.
Тут Игорь прыгнул с кровати и распластался на полу, раскинув руки, как парашютист. Жека повернулся.
- Ты чего?
- Я чувствую, что он шевелится где-то в районе живота, - радостно воскликнул Игорь.
Игорь стал проталкивать руку под себя. Делал он это не торопясь, основательно, как настоящий охотник.
- Скотобаза! Попался! – радостно воскликнул он. – От меня еще ни одни таракан не уходил.
Товарищи брезгливо поморщились. Как можно такое брать в руку? От одной мысли об этом тошнить начинает.
- Голубчик! Вот он!
Игорь поднялся и торжественно продемонстрировал всем… продолговатую щепочку. Он еще не видел, что держит крепко-прекрепко в пальцах, поскольку победоносно оглядывал друзей.
Таракан неторопливо шествовал к самой далекой кровати у окна, как будто всё это его не касалось. Высокий бородатый Серега громко выругался и поднял ноги. Таракан шел в его сторону.
Он боялся тараканов. Может быть, в детстве Арина Родионовна рассказала ему страшную сказку про кусучих тараканов, которые откусывают язык детям, если они не хотят спать.
Поднялся Толя. Он шел к окну с двухпудовой гирей. На него было страшно смотреть. Не шел, конечно, а передвигался, согнувшись и держа гирю между ног. Гиря тянула его вниз. Не догадывался таракан, какая быстрая и красивая смерть его ожидает. Иначе ускорился бы и исчез за плинтусом. Но он продолжал ползти, не торопясь. Гиря грохнула. Стекла жалобно задребезжала. Внизу заикали, задрав головы к потолку.
- Если бы ногу? – спросил Сергей. – Ты об этом не подумал№ Тридцать два килограмма и на ногу!
- Кому?
- Себе.
Толя побледнел, представив, как гиря обрушивается ему на ступню. Ни один таракан не стоит этого.
- Сволочь! – сказал Толя.
Приподнял гирю, убрал ее в сторону. Тяжеленная! Как он с ней гонялся за тараканом непонятно.
- Мокрое пятно!
Все смотрели на мокрое пятно. Привстали. Кто-то разглядел даже лапки и крылышки. Конечно, подлое существо, но все-таки живое. Что бы ни говорили про студентов, но в душе они гуманисты.
Толя понял, что он убийца. До этого он убивал только комаров и газетой размазывал мух. Он поволок гирю на место. Казалось, что в ней не тридцать два килограмма, а целая тонна. Затолкал ее под кровать, обернулся. Может быть, покаяться? Возле пятнышка, шевеля усиками, стоял таракан. Он был из любознательных. Ему так хотелось узнать, что же это такое темное и мокрое. Больше его ничего не интересовало.
|
Метки: таракан гиря тумбочка |
ОТ СЕССИИ ДО СЕССИИ |
ПРИШЕЛ, УНЮХАЛ, ПОДКОРМИЛСЯ
Баяндин Вова коренастый, рыжий и в очках.
По Фрейду человеком управляют два инстинкта: либидо и страх смерти. Так мог считать человек, не знавший Вовы. Не повезло Фрейду родиться позднее, тогда его учение выглядело бы более научным.
Вовой двигало две страсти: еда и история. Если бы Фрейд знал его, то и психоанализ выглядел бы иначе. Но простим старику. Он в этом всё-таки не виноват. Не повезло ему с рождением.
Если вторую страсть можно было удовлетворить лекциями и книжками, то первая была не удовлетворяемой. По крайней мере, с тех пор, как он поселился в общежитии. Точнее, удовлетворяемой не всегда и не в полном объеме, как Вове хотелось бы. Чтобы было понятней, объясню на другом примере. Это все равно, что вам отдается прекрасная дева. Если вам не нравится такая аналогия, можете пропустить ее. Только вы начинаете входить в азарт, она грубо и бесцеремонно заявляет: «Всё! довольно! На сегодня хватит! Хорошего помаленьку! А то приестся и будет не в радость. Не всё сразу! Как-нибудь в следующий раз! Откуда я знаю, когда будет в следующий!».
Обидно? Не то слово! Вот таковы были отношения Вовы с едой. Она заканчивалась в самый желанный момент. Поэтому он был постоянно в поиске. Даже сны ему снились с поисковым уклоном.
Духовная пища, конечно, может быть очень сытной. Иногда даже полезной. Не всем, правда.
И не для желудка.
Поэтому каждый вечер Володя выходит «мышковать». Аппетит у него отменный. Никак не соразмерный стипендии.
Словом «мышковать» он называл поиск пропитания. Любимой его пословицей была пословица про волка, которого ноги кормят. Вечером с кухни уносились кастрюли с супом, опустошался холодильник, комнаты запирались от незваных гостей, которые лучше татарина только тем, что не забирали весь продовольственный запас, не забирали девок в свои гаремы, кроме страшненьких и не рубили головы тем, кто посмел пикнуть или права качать. Нет! Нынешний гость гуманный.
Володя – не татарин. Хотя в каждом русском есть татарская кровь, если столько веков таскали татары русских женщин к себе. К нему относятся, как к баскаку, от которого лучше спрятаться и затаиться. Авось, минует нас чаша сия. Хотя, чтобы миновало, такого не припомнится. Мало самим. Аппетит же у Володи бездонный. Он съест столько, сколько есть на столе. А когда ничего не останется, сметет крошки и отправит их в рот.
Слава и Толя – четверокурсники-филологи. С четвертого курса расселяют по двое в одной комнатке. Толя из города. Из дома приезжает с унылым портфелем, в котором лишь конспекты и книжки. На выходные и праздники он ездит домой, а в понедельник возвращается. Слава, груженный, как ишак, приезжает из деревни, которая в далеком районе. Привезти легче, чем сохранить, использовать только для собственной пользы и желудка. К деревенским отношение особое. Они везут из дома еду.
Вечером Слава жарит картошку на сале. Для него это самая вкусная еда. И предвкушает скорое наслаждение. Толя с книжкой. Больше он ничего не умеет делать, потому что он городской, то есть не приспособленный к практической жизни. Слава даже не осуждает его за это, но относится с пониманием. Деревня – становой хребет России. Парить, жарить, кипятить, варить можно только на кухне. Кухни есть на каждом этаже. Там стандартный набор: три электрических плиты и два холодильника.
В комнатах держать плитки и кипятильники запрещено. Время от времени устраиваются рейды по изъятию. Слава, как деревенский житель, привык жить не по законам, а по житейскому разуму. А здравый разум всегда выше любого закона. И хитрее. Этот здравый разум подсказывал ему, что готовить что-то на кухне, значит, готовить для других. И тогда того, что он приволок из деревни, не хватит и на неделю. Плитку днем он прячет под матрасом. А вечером, если нагрянет проверка, всегда приоткрыто окно для вентиляции. И плитка быстро оказывается за окном. Там для нее приготовлен крючок.
Везде ищут. Под тумбочками, под кроватями, но под подоконник с уличной стороны еще никто не догадался заглянуть. Вот вроде пахнет жареным, а ничего нет.
Толя и Слава переговариваются шепотом. Под порогом лежит пальто, чтобы запахи не улетучились. Но вот только сковородку не заставишь замолчать. Она шкворчит. Стреляет жиром. Но на плитку пальто не накинешь. И намордника не наденешь. Надеются, что пронесет.
За дверью раздается какой-то шелест. Толя и Слава глядят друг на друга, потом на дверь. Кажется, что даже стук сердца может выдать их. Как назло, громко стрельнул жир. Не мог немного подождать! До чего же бессовестно с его стороны. Предатель! Представляют Володю, приложившего ухо к двери, а потом ставшего на колени. То ухо, то нос он старается протолкать щель между дверью и полом. Глядят, не появится ли частица его тела. Слава – атеист. Он матерится. В душе. А Толя: «Господи! Пронеси»
- Пацаны! Ну, я же знаю, что вы в комнате, - раздается вкрадчивый голос за дверью.
- Открывать придется, - шепчет Толя. – У него нюх, как у собаки. Всё равно не уйдет.
У Славы грустные глаза. праздника души и желудка опять не получилось. Даже мысль о том, что он делает благое дело, не радует его. Ну, не готов он к роли святого. О картошке на сале вскоре придется забыть. Он не успеет даже насладиться ее ароматом.
Наглый и требовательный стук. Так стучатся служители закона и грабители. Не откроете – выломаем дверь.
- Ну, я же знаю, что вы здесь! – возмущается Вова. – Ну, кончай наглеть! Открывайте!
Открывают двери.
- Решили зажать?
Вова, широко улыбаясь, стоит на пороге. Очки его блестят от предвкушения скорого счастья.
- А запах?
- Причем тут запах? – возмущается Слава. – Ну, немного придремнули. Не услышали.
Слава зевает и старается ногой незаметно отодвинуть пальто. Но Вове нет никакого дела до его ноги. Но Слава делает это неуклюже. Вова заметил и усмехается:
- На полу что ли спали?
Слава наклоняется и, тяжело кряхтя, относит пальто в стенной шкаф. Долго его там пристраивает.
- А при чем тут на полу?
Обижается. Но неохотно как-то. Еще один их секрет перестал быть секретом. Опыт Баяндина расширился.
Взгляд его уже прикован к плитке, где под крышкой томится картошка. На двоих такое это не по-человечески. Он рад. Искренне. От все души.
Слава как-то мгновенно превращается в старичка, уставшего от жизни, бесконечных пятилеток и коллективизации.
Кряхтя, он несет сковородку к столу. Кажется, что она тащит целый мешок в полцентнера весом. Буханке хлеба, рассчитанной на два дня, сейчас придет конец. Опять непредвиденные расходы. В конце концов, мог бы приходить хотя бы со своим хлебом.
Как и положено гостю, Баяндин сидит на центральном почетном месте. Ближе всех к сковородке. Вместе с картошкой он цепляет кусок сала. Выбирает самый большой. Хлеба ему хватает на три куса. Понятия об элементарном этикете у него отсутствуют. Заводит речь про семинар и прочую белиберду. Как он хорошо выступил. Славе и Толе это неинтересно. Они думают о картошке, о сале, о том, как всё это быстро исчезает. Кусочком хлеба Баяндин протирает сковородку до чиста. Прикрывает глаза.
Сгребает крошки со стола и забрасывает в рот. Теперь на столе стерильная чистота. Оглядев стол, он поглаживает пузо и весело произноси, при этом нагло подмигивая:
- Хорошего помаленьку!
Слава плетется с чайником к раковине. Чайник он тоже привез из деревни. В нескольких местах у него отбита эмалировка. Он согнулся. Его можно понять. Такой кайф обломали!
- Будешь чай? – вяло спрашивает у Баяндина, уже решив, что чай будет без сахара.
Много чести! Да и лишиться сахара это уже будет слишком много для одного вечера.
- Пацаны! Девчонки из пятьсот тридцать второй компот замутили. Я был на кухне. Уже готов должен быть.
Бодрый и уверенный, он выходит. За дверью икает. Для Славы и Толи это как удар по почкам. Ложатся. Настроение убитое. Праздника не получилось. Даже запах бесследно исчез. Толя открывает «Сагу о Форсайтах». Слава зевает. Представляет родной дом. Потом поворачивается к стене и тихонько сопит. Как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку. Он подогнул ноги и кажется маленьким, как старичок. За окном черная зимняя ночь. И звезды насмешливо подмигивают им. Издеваются что ли?
|
Метки: сЛАВА тОЛЯ КАРТОШКА |
От сессии до сессии |
ДВЕРИ
Пить ради пить неинтересно. Не интеллигентно даже. Непонятно зачем тогда пить. Ради чего? Зачем? Утром стонать с похмелья, не идти на первые пары и заливать в себя воду, как в пожарную цистерну? Можно и так, если кому-то нравится, и он не презирает самого себя. Где тогда интересные воспоминания, приключения, как в «Дебрях Африки» у Майн Рида, о которых можно рассказывать до очередного мероприятия, каждый раз с новыми подробностями?
После очередной бутылки тянет на подвиги. Таков человек. Против природы лучше не переть. Без «д» кстати. Можно с «д». Бутылка может быть второй, может быть двадцать второй. Дело не в количестве, а в качестве. Бутылка, то есть ее содержимое, может из любого сделать героя. Ее, бутылку, можно назвать героической. Того, кто ее любит, может подвигнуть на героические дела.
Дело не в словах, как назвать тот или иной феномен. В сути. «Зри в корень!» - руководство на все времена. Суть была такова.
Гуляли не пацаны, а зрелые мужи, за плечами которых были десятки зачетов, экзаменов и твердое знание основ марксистко-ленинской теории. По крайней мере, они были убеждены в этом. Вы уже догадались, что это пятикурсники. Только они на короткой ноге с основоположниками. Гуляют пятикурсники основательно, не гоношатся и не вспоминают, как они в школе на учительский стул кнопки подсовывали, а доску натирали мылом.
Ничто человеческое им не чуждо.После очередного «накатим» наступила фага героических саг. Просто пьют алкаши. Пятикурсники пьют с глубоким смыслом, осознанно.
Первокурсники в таких случая наливают в презерватив ведро воды и вешают его за окном. Делают они так только со стипендии, когда денежные средства позволяли совершить поход в аптеку.
Один первокурсник перегибается за окно. Он на стрёме. То есть наблюдает и подает сигнал. Другой ворошиловский стрелок
- Ну, чо ты там? Сейчас уйдет. Да давай! Стреляй же!
Стрелок… На пальцах у него рогатка. Резинка из трусов. Вставить назад в трусы ее недолго. Стрелок стреляет. Водопад обрушивается вниз на голову несчастного прохожего, который имел неосторожность идти прямо под окнами. Называется эта забава «Дождик! Дождик! Пуще!»
Наши были пятикурсниками. Такие забавы они считали дебильными. Сами в свое время порезвились так же. Теперь такие шуточки у них ничего, кроме отвращения, не вызывают, как статья «Как нам реорганизовать Рабкрин», которую должен был законспектировать каждый советский студент. Сколько можно дурью мучиться?
Тут кто-то предложил помыться в душе. Не идти же им в кинотеатр или в ресторан? Потом уже, когда очистятся от грязи и мирской суеты, продолжить дальше. Так сказать, сделать антракт.
Хорошая инициатива. Вспомнили, что у душа женский день. Они чередовались через день: мужской душ и женский. Они не против помыться и с девчонками. Даже наоборот.. Это могут истолковать превратно и замарать их моральный облик.
Девчонки могли оказаться пуританками. Пуританки даже на пляжах загорают в сарафанах, кокошниках и кирзовых полусапожках. Увидев мужиков в плавках, падают в обморок. Тут кто-то вспомнил, что время уже позднее. То есть как раз такое, когда или спят, или в кроватях не могут уснуть. Тут кто-то вспомнил, что время уже позднее. То есть как раз такое, когда или спят, или в кроватях не могут уснуть.
Девчонки уже успели помыть всё, что у них моется. И чего сидеть, рефлексировать?
- Тогда душевая закрыта, - говорит один.
- А может быть, открыта, - резонно возразили ему. – Что это так трудно проверить открыта она или нет?
Поднимаются из-за стола, пьют на посошок и спускаются с пятого этажа на первый. Пока шли ни единой души не попалось. Тишина, вроде и не студенческое общежитие, а богадельня. Вахтерша их прозевала, потому что смотрела телевизор. Вряд ли это был эротический фильм. Потому что выражение лица у нее было сонное. Скорее всего революционно-историческая драма.
Дверь в душевую была открыта. Прислушались. Только ритмичный шум капель. Как и положено. Даже вода горячая осталась. Не кипяток, конечно, но и они не пить собрались. Помылись. А тут оказалось, что никто не взял с собой полотенца. И никто за полотенцем на пятый этаж идти не соглашался.
В раздевалке в углу стояло что-то серое, намотанное на палку. Стали гадать, что это такое. И решили, что это нечто необходимое для девчонок в критические дни. Иное объяснение им не приходило в головы.
Вытираться этим не стали.
- А давайте пойдем нагишом! – предложил кто-то. – У себя и вытремся, если не обсохнем дорогой.
Задумались. Конечно, если был бы первый этаж, можно было б рискнуть. Но на самый верхний? Под самые облака.
- Нее! Ходят же! Кому-нибудь приспичит на кухню. В холодильнике чужими продуктами попользоваться.
- Ну, если услышим, что кто-то идет, то за дверью спрячемся. Да и кто сейчас будет ходить!
А предложение-то толковое. Не напяливать же на мокрое тело одежду. Негигиенично как-то.
Еще ни одни Лоэнгрин не поднимался нагишом с первого этажа на пятый. Они будут первопроходцами.
О них сложат песни. А народы Кавказа в честь их будут исполнять зажигательные танцы. А какой-то серьезный композитор возможно сочинит кантату на цикл стихов, посвященных их подвигу.
Вроде бы тишина. Движенья нет. Но разведка не помешает. Сначала выбрался самый ловкий и смелый. Меланхолически храпит вахтерша, бдительно охраняя вход и выход. По телевизору герои-революционеры дают клятву бороться с царизмом до конца.
Двинулись друг за другом, то и дело останавливаясь и прислушиваясь к каждому шороху. Но мало ли что может шебуршаться в пятиэтажном студенческом общежитии! Любая мышь могла довести их до инфаркта. Но мыши отдавали предпочтение столовой, а не студенческим общагам. Не любили они их из-за шума и аскетизма. И если бы завелась здесь какая-нибудь беспутная мышь, она бы плакала в углу.
Самое опасное место – это вход в общагу. А представьте, если бы сон вахтерши не был таким сладким и глубоким, и она бы увидела шествующих друг за другом сухопарых и совершенно голых ахиллов и гераклов? Жалко бабушку! А ведь ей еще нужно поставить на ноги внуков.
Когда прошли мимо, вздохнули с облегчением, но бесшумно. Выдох сделали через уши. Путь на Олимп только начинался.
Кто жил в общаге, тот знает, что настоящая жизнь там начинается только с полуночи. Перед этим хорошо выспятся на лекциях, после несытного обеда и перед полуночью.
У кого-то просыпается аппетит, у кого-то первородный инстинкт и он отправляется на поиски, кому-то просто делать нечего, и он не знает, чем заняться и начинает искать приключения на одно место. Завтра будет уйма времени выспаться на лекциях и семинарах. В этом и заключалась величайшая опасность и героизм, проявленный нашими пятикурсниками. Чтобы обрести такие качества, нужно пять лет получать высшее образование.
Им повезло. Как раз в эту ночь движения почему-то не было. Все сидели, а скорей всего лежали, по своим конурам.
Но на подходу к третьему этажу услышали голос. Это было подобно грому средь ясного неба. Хотели бежать вниз, но тут же решили, что лучше рвануть наверх к своей берлоге. Всё обошлось. Голоса не дошли до лестничной площадки, а завернули в какую-то комнату. Снова тишина. Фууу! Слышно только, как бьются сердца четырех. Четвертый этаж. Осталось почти ничего. Немного наверх, а потом по коридору. Тут… ну, блин! Таскает вас по ночам! Ну, чего вам не сидится дома? Чего вас носит? С коридора пятого этажа девичьи голоса, звонкие и веселые. Они надвигаются. Идут к лестнице.
Решили гераклы вниз. Там прижмутся, переждут грозу. И снова наверх, чтобы вдоль коридорчика. Тут и снизу по лестнице поднимаются девичьи голоса со смехом. Чего вот расходились? Совсем распустилась современная молодежь. Раньше как: посмотрели «Спокойной ночи, малыши» и баиньки.
Они туда-сюда, туда-сюда. А все ярко освещенные: и лестница, и коридоры. Электричества не экономят. Чтобы никто, спускаясь по лестнице или шествуя по коридору, не запнулся и ничего у себя не сломал.
В коридор ведут двустворчатые двери. Иного выхода нет. Спрятались они за дверями, трясутся и вспоминают бабушкину молитву: спаси и пронеси. Хотя и атеисты.
Вот девчонки сверху и снизу сходятся на этой площадке и начинают так визжать, что прервали крепкий рабочий сон вахтерши, которая закрутила головой. Такого визга за свою рабочую карьеру она еще не слыхала.
Парни не понимают, отчего девчонки так визжат. Их же не видно за дверями. Правда, почему-то сами они всё видят. А не только слышат, как они визжат. И чего так визжать? Тут до них доходит, что двери-то стеклянные. Раньше они на это не обращали внимания. Побежали бы в свои комнаты, но девчонки стоят визжат и никуда не уходят. Это, в конце концов, даже неделикатно с их стороны. Могли бы хотя отвернуться. Глаза у них большие, бесстрашные и целеустремленные. От визга, наверно. Ребята дрогнули и побежали, одной ладошкой прикрывая часть зада, а другой переда. На визг во всех комнатах открывались двери. Никогда коридор еще не видел столько людей.
Быстро пребывали с других этажей. Весть о голых пятикурсниках, как степной пожар, распространилась по всем студенческому городку. Особенно много было представительниц прекрасного пола из соседних общежитий. Они оказались более легкими на подъем. Вот чего не спится девкам по ночам? Кто-нибудь может объяснить? Будто специально не спали и ждали, когда побегут голые пятикурсники с первого этажа на пятый. Телепатия у них что ли какая-то? Или нюх собачий на это дело?
История получилась шумной. Несколько дней Академгородок только и говорил об этом.
|
Метки: студенты общежите пари |
Без заголовка |
Ш
А потом Армагедон
Будет для Ирана,
Потому что что-то он
Поступает странно.
А потом придет черед
Северной Корее,
Чтобы все, кто там живет
Заживо сгорели.
А потом пора закрыть
Все вопросы с Кубою…
Можем мягкими мы быть,
Можем быть и грубыми.
А потом настанет час
Грозный для России.
Ведь ее уже не раз
Слушаться просили.
В заключении конец
Будет для Китая.
И наступит наконец
Эра золотая.
|
Метки: Куба Иран Корея |
Ода чиновнику |
|
|
Борька-алкаш |
|
Метки: буйный Мишка Иванушка-дурачок |
Сочинения Козьмы Пруткова-младшего |
|
Метки: реклама Дума Бланка |
Буш |
  |
|
|
