«И он стоит теперь посреди Москвы, потупив очи долу, символом национальной гордости и в то же время горького укора российскому обществу, которое не защитило его, живого, от пакостных интриг светской черни. Цена тому — великая тайна, которую он унес с собой в небытие…».

Небывалым был тот праздник в июне 1880 года. Это был праздник духовного обновления России, пробуждения каких-то неясных, но непременно светлых надежд, ожидания чуда.

Молва из уст в уста передавала наиболее значительные слова о Пушкине, сказанные Митрополитом Макарием, уже тогда знаменитым историком В. О. Ключевским, Преосвященным Амвро¬сием, И. С. Тургеневым, первым биогра¬фом Пушкина П. В. Анненковым…

Заучивались и читались новые стихи Я. Полонского, А. Майкова, А. Плещеева, Н. Курочкина, В. Сологуба, передавалось содержание телеграммы, посланной Виктором Гюго, и письма И. А. Гончарова о влиянии Пушкина на него...

Казалось, уже все были переполнены информацией, умственно и эмоционально насытились.

И все равно, если не вся Россия, то во всяком случае Москва, возбужденная трехдневным непрерывным пушкинским праздником, словно еще чего-то ждала, ждала явления пророка.

Ф.М.Достоевский с заранее заготовленной речью выступил под занавес торжеств.

Уже порядком наэлектризованная публика, собравшаяся в зале Благородного Собрания на последнее заседание Общества любителей российской словесности, встретила появление на трибуне автора только что изданных “Братьев Карамазовых” восторженными приветствиями. Слово очевидцу:

«На трибуне появился Ф.М.Достоевский.

Взрыв рукоплесканий встретил знаменитого художника и троекратно прокатился по зале.

Передать речь Достоевского невозможно: глубже и блистательнее ее нельзя себе ничего представить; форма в ней так слита с содержанием, что никакой отчет не дает и приблизительного понятия об ее силе.

К тому же она и произнесена была неподражательно хорошо.

Когда Достоевский кончил, вся зала духовно была у ног его.

Он победил, растрогал, увлек, примирил. Он доставил минуту счастия и наслаждения душе и эстетике.

За эту-то минуту и не знали, как благодарить его.

У мужчин были слезы на глазах, дамы рыдали от волнения, стон и гром оглашали воздух, группа словесников обнимала высокодаровитого писателя, а несколько молодых девушек спешили к нему с лавровым венком и увенчали его тут же, на эстраде, среди дошедших до своего апогея оваций.

Было, между прочим, и то, что какой-то молодой человек из слушателей стремительно ринулся из залы, выбежал в боковую комнату и там упал в обморок.

Человеческое слово не может претендовать на большую силу!».

Естественно, что после такой речи заседание было прервано (…)

Поистине провидческие прозвучали слова Ф.М.Достоевского об особом предназначении России, о том, что “будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловеческой и всесоединяющей, вместить в нее с братской любовью всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия племен...”.

 

Когда произносились эти слова, мало было указаний на то, что Россия 80-х годов XIX столетия способна изречь слово гармонии, слово братского согласия всех народов.

Но, как сказал Ф. М. Достоевский, он не раскаивается, что произнес эти слова, как ни покажутся они восторженными, преувеличенными и фантастическими.

Для нас же знаменательно, что они были произнесены на открытии первого памятника нашему великому поэту.

***

А.М.Опекушин, как ни готов он был к пышным торжествам в Москве, не ожидал такого триумфа.

Конечно, чествовали не его, а А. С. Пушкина.

Далеко не в каждой речи вспоминали о нем, а то и оттирали его в задние ряды на трибуне в день открытия памятника или в президиумах торжественных собраний.

Но и той малой доли почестей, которая все же ему досталась, тот луч от пушкинской славы, осиявший создателя первого и пока не превзойденного скульптурного образа великого поэта, ему хватит на всю оставшуюся жизнь.

 

Пушкинский Комитет обратился с ходатайством на Высочайшее Имя:

«… В виду несомненного высокого художественного таланта академика Опекушина, вполне удовлетворительного исполнения им заслуживающей всеобщее одобрение колоссальной статуи Пушкина, Комитет признал справедливым всеподданнейше ходатайствовать о Всемилостивейшем награждении Опекушина высшим знаком отличия».

В Указе Государя Императора извещалась Высочайшая воля:
«В воздание отличного усердия и особых трудов академика Импера¬торской Академии художеств Александра Опекушина Всемилостивейше пожаловали Мы его Кавалером Императорского и Царского Ордена Нашего Святого Станислава второй степени.

В следствие чего Повелеваем Капитулу выдать сему Кавалеру Орденские знаки и Грамоту на оные».

Конечно, А.М.Опекушин тогда не знал, что прожита лишь меньшая половина жизни и впереди его ожидает поистине каторжный труд одного из самых даровитых в России скульпторов-монументалистов.

Это потом ему не найдется места в многотомной “Истории русского искусства” И. Э. Грабаря и в подобных советских изданиях. А тогда...

Мы помним, что власти охотно согласились с предложением соорудить памятник Пушкину в Москве, а не в Петербурге.

Дескать, в столице, и так богатой памятниками царям и полководцам, не осталось достойного места для монумента великому поэту.

Но пушкинские триумфальные торжества в Москве, всколыхнувшие всю читающую Россию, задели самолюбие столичной общественности.

Вдруг все заговорили, что Петербург не может оставаться без памятника Пушкину, ему не пристало отставать от Москвы.

Вспомнили об эскизе М.О.Микешина, помещенном во “Всемирной иллюстрации” еще в 1875 году.

В свое время знаменитый художник хотел представить его на пушкинский конкурс под псевдонимом “Макар Без¬дарный”, но не представил, видимо, не найдя скульптора, который согласился бы по его эскизу вылепить модель.

Сам, как мы помним, он так и не овладел техникой лепки.

Проект поражал воображение грандиозностью усеченной пирамиды из цветного гранита, увенчанной колоссальным бронзовым бюстом.

Может быть, он и смотрелся бы на большой площади или на горе, но где таковые было найти в Петербурге? А стоимость? Не объявлять же второй подписки по России.

Выбрали одну из конкурсных моделей Опекушина.

10 тысяч рублей, выделенных Городской Думой, едва хватило на скромный памятник, который и по сей день украшает сквер на выходе улицы Пушкина к Невскому проспекту.

И еще один опекушинский Пушкин был установлен в 80-е годы прошлого столетия.

На этот раз в далекой провинции — городском саду Кишинева, где юный поэт провел в изгнании четыре бесконечных года.

Так постепенно складывалась опекушинская Пушкиниана.

Образ поэта, созданный этим скульптором, вошел в наше воображение.

Мы представляем Пушкина именно таким, каким увидел его Александр Михайлович Опекушин, и мы должны быть за это ему признательны»

 

(Фрагменты очерка Евгения Михайловича Болотина (1929-2006) «Какой-то крестьянин Опекушин…. Очерк жизни великого русского скульптора» («Наш современник» || N6, 2004))

***

4 марта - день памяти великого русского скульптора Александра Михайловича Опекушина (16 (28) ноября 1838 - 4 марта 1923).

***

На фото - Александр Опекушин и 
1. Открытие памятника А.С. Пушкина в Москве, на Тверском бульваре, 5 июня 1880 г. Из собрания Государственного музея А.С. Пушкина
2. Рисунок Александра Опекушина.
3-4. Памятник Александру Сергеевичу Пушкину, Москва, 1880, скульптор А.М.Опекушин.