…Искусство тем и живо на века –

Одно пятно, стихов одна строка

Меняют жизнь, настраивают душу.

Они ничтожны – в этот век ракет,

И непреложны – ими светит свет.

 Всё нарушал. Искусства не нарушу.

Илья Эренбург

 

 

У ныне благополучно забытого советского поэта и пародиста Сергея Васильева есть стишки, написанные будто бы от имени читателей Эренбурга:

У Вас так явственны, так велики заслуги

И так, по существу, малы грехи,

Что мы прощаем все Вам, даже на досуге

Написанные Вами же стихи

Мотивом тут могла быть сальеревская зависть идеологически выдержанного ремесленника к высочайшему поэтическому дару собрата по перу. В любом случае, сам Эренбург не раз говорил, что, в первую очередь считает себя поэтом, а потом уже публицистом, прозаиком, мемуаристоме и прочее. Однако, в отличие от прославившей его военной публицистики, от авангардистки-хулиганского Хулио-Хуренито, получившего одобрение и Ленина, и скупого на похвалы Набокова, от скандально известных мемуаров 60-ых, «Люди, годы, жизнь», Эренбург-поэт мало известен широкому читателю. Тому самому читателю, которому он, как, впрочем, и самому себе, в отличие от прозы и публицистики, именно в стихах никогда не лгал. А это означает, что в них-то и отражается «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца Ильи Эренбурга».

Так что, невзирая на то, что «богатым и знаменитым» сделала Эренбурга вовсе не его поэзия, речь у нас в основном пойдет именно о ней. Трагическое обаяние ее огромно. То, что Эренбург - колоссальный русский поэт, установлено, разумеется, не нами. Но нам не заказана попытка сделать этот эстетически непреложный факт достоянием как можно большего числа любителей поэзии.

Для этого пойдем по самому простому пути. Из всего огромного корпуса поэзии Эренбурга выберем несколько стихотворений и расскажем о сопутствующих им обстоятельствах жизни их автора.  

В Париже: между Лениным, любовью, Богом и богемой 

Илье Эренбургу принадлежит одно из пронзительнейших творений русской любовной лирики 20-го века: 

В зените бытия любовь изнемогает.

Какой угрюмый зной!

И тяжко, тяжко мне,

Когда, рукой обвив меня, ты пригибаешь,

Как глиняный кувшин, ища воды на дне.

Есть в летней полноте таинственная убыль,

И выжженных озер мертва сухая соль.

Что если и твои доверчивые губы

Коснутся лишь земли, где тишина и боль?

Но изойдет грозой неумолимый полдень

— Я, насмерть раненный, еще дыша, любя,

Такою нежностью и миром преисполнюсь,

Что от прохладных губ не оторвут тебя.

 

 

Подлинность любовного лепета, почти бреда. Нежность и чувственность, образующие в акте любви ошеломительный сплав «земного и небесного». Вся эфемерно изменчивая гамма касаний и ощущений с изумительной виртуозностью вместилась в этот короткий поэтический шедевр. 

Эренбург легко пленялся «вечной женственностью», разумеется, каждый раз новой, по каковой причине никогда не был моногамен. Открыв свой донжуанский список чуть не гимназистом, умудрялся влюбляться даже в период ухаживания за будущей женой. В силу этого, эренбурговеды затрудняются в идентификации адресатки вышеприведенного любовного послания. Но хочется верить, что имя ее – Елизавета Полонская. Почему среди всех бесчисленных любовей Эренбурга приходит на ум имя этой даже и в юности вовсе не блиставшей красотой женщины? Позволим себе под видом ответа на этот вопрос, вспомнить не только о первой любви, пробудившей в нем поэта, но, и вольно отступая от этой канвы, о ранне-парижском периоде его жизни, обратившем, в итоге, Илюшу Эренбурга, сына управляющего пиво-медоваренного завода в Хамовниках, в знаменитого «русского европейца». 

Итак, Илья Эренбург и Елизавета Мовшенсон (в замужестве - Полонская) встретились в Париже в 1908 году и оба тут же включились в работу большевистской секции российского социал-демократического подполья. Оба были юными политическими эмигрантами. Оба уже имели российский опыт на поприще революционной пропаганды. Оба спасались в Париже от царской охранки. 18-летнего Илюшу, не успевшего до ареста закончить гимназию, отец под залог выкупил из бутырской одиночки под предлогом лечения за границей. «„Только в Париж“, — сказал я родителям. Мать плакала: ей хотелось, чтобы я поехал в Германию и поступил в школу; в Париже много соблазнов, роковых женщин, там мальчик может свихнуться… Я уезжал с тяжелым сердцем и с еще более тяжелым чемоданом: туда я положил любимые книги. На мне было зимнее пальто, меховая шапка, ботики». Как выяснилось, еврейская мама Илюши Эренбурга тревожилась не напрасно. Деньги, данные непокорному сыну на первое время, были незамедлительно истрачены в Париже не на учебники, а на первый и последний в жизни будущей знаменитости самиздат под зажигательным названием «Девочки, раздевайтесь сами». Малопристойные стишки из него, разумеется, не войдут ни в один из его поэтических сборников, которые вскоре станут выходить в России один за другим.

В одном из самых ранних из них, «Одуванчики», он воспомнит о себе, прежнем, «бутырском», с насмешливой грустью и самоиронией: 

Как скучно в «одиночке», вечер длинный,

А книги нет.

Но я мужчина,

И мне семнадцать лет.

Я, «Марсельезу» напевая,

Ложусь лицом к стене.

Но отдаленный гул трамвая

Напоминает мне,

Что есть Остоженка, и в переулке

Наш дом,

И кофе с молоком, и булки,

И мама за столом.

Темно в передней и в гостиной,

Дуняша подает обед…

Как плакать хочется! Но я мужчина,

И мне семнадцать лет…

Ностальгически щемящими стихами воскрешается милейший персонаж из «рая его детства»: 

Мой маленький Бобка,

Ты в детстве меня утешал,

И, если я плакал, ты робко

Горячие щёки лизал.

Я помню, как пачкал ты лапой

Кушетку иль клетчатый плед.

Теперь не услышу я милого храпа,

Тебя в этой комнате нет--

Ты там же, где мама, где папа,

Где кухня и старый буфет.

А вот как ему вспоминается из Парижа любимая Москва:

Есть город с пыльными заставами, 

С большими золотыми главами, 

С особняками деревянными, 

С мастеровыми вечно пьяными, 

И столько близкого и милого 

В словах: Арбат, Дорогомилово...

В 1920-м, получая в Москве советский «серпастый, молоткастый", он увидел нечто куда менее радужное: 

Москва, Москва, безбытье необжитых будней,

И жизни чернота у жалкого огня.

Воистину, велик и скуден

Зачин неведомого дня.

Возвращаясь в Париж образца 1908-го, где мы оставили наших героев, с радостью констатируем, что очень скоро увлечение убогой революционной риторикой ушло, как не бывало. Причин для отречения было достаточно. Чего стоил только ругательский отзыв Ленина на свою карикатуру, которую проказливые Илюша и Лиза дерзнули поместить в своем самодельном сатирическом журнале. Язвительная ирония и вечный дух противоречия, присущие этим детям на генном уровне, помноженные на разгоравшуюся страсть друг к другу и к поэзии сыграли тут главную роль. Правда, до того, как это произошло, Илья успел познакомиться со всеми ведущими и часто конфликтующими между собой представителями российской социал-демократии. Он ездил в Вену, чтобы помочь Троцкому с нелегальной отправкой его «Правды» в Россию. Ленин прозвал Эренбурга того времени «Ильей Лохматым». А вот с какими убийственным сарказмом вспоминает «Илья Лохматый» самого Ленина: 

«Приземистый лысый человек за кружкой пива, с лукавыми глазками на красном лице, похожий на добродушного бюргера, держал речь. Сорок унылых эмигрантов, с печатью на лице нужды, безделья, скуки слушали его, бережно потягивая гренадин. “Козни каприйцев“, “легкомыслие впередовцев, тож отзовистов“, “соглашательство троцкистов, тож правдовцев”, “уральские мандаты“, “цека, цека, ока“ — вещал оратор, и вряд ли кто либо, попавший на это собрание не из „Бутырок“, а просто из Москвы, понял бы сии речи. Но в те невозвратные дни был я посвящен в тайны партийного диалекта и едкие обличения “правдовцев“ взволновали меня. Я попросил слова. Некая партийная девица, которая привела меня на собрание, в трепете шепнула: “Неужели вы будете возражать Ленину?..“. Краснея и путаясь, я пробубнил какую-то пламенную чушь, получив в награду язвительную реплику „самого“ Ленина… Ленинцы, т. е. „сам“, Каменев, Зиновьев и др., страстно ненавидели “каприйцев“, т. е. Луначарского с сотоварищами, те и другие объединялись в общей ненависти Троцкого, издававшего в Вене соглашательскую “Правду“. Какое же вместительное сердце надо иметь, чтоб еще ненавидеть самодержавие».

На свою удачу будущий руководитель мирового пролетариата не знал, что Илья Лохматый язвительно высмеивал за его спиной «угреватую большевистскую философию», припечатывая ее создателя Промозглым стариком, Лысой крысой и Картавым начетчиком. 

Тех, кому известен эпизод, как Илюша Эренбург, будучи почти мальчиком разочаровался в истинном гении, не удивят его дерзкие насмешки над каким-то Лениным. А дело было так. Любознательный отрок, уже прочитавший к тому времени «Воскресение», увидел автора любимой книги, разговаривающим со своим отцом. Произошла эта встреча на пивоваренном заводе, куда однажды зашел Толстой. Благо семейный дом Толстых в Хамовниках был буквально за забором. Толстой расспросил отца о том, как варят пиво, и выпив поднесенную ему кружку, обтер рукой бороду. Напиток ему понравился, и он стал обсуждать с отцом, как можно с помощью пива отучить русский народ от водки. Илюша был крайне разочарован и даже поражен. «Я ведь был убежден, что он хочет заменить ложь правдой, а он говорил о том, как водку заменить пивом», - напишет Илья Эренбург спустя много лет. 

А немногим позже, в Париже, свое разочарование политикой юный экс-большевик излил в таких, еще по-детски неуклюжих строчках:

Я ушел от ваших громких, дерзких песен,

От мятежно поднятых знамен, —

Оттого, что лагерь был мне слишком тесен,

А вдали маячил новый небосклон…

Любым путем бежать привычной скуки «разрешенного», а и того хуже, монолитной обязаловки группового мышления, было давней, от рождения присущей ему чертой. В своих мемуарах он вспоминает: «Я уважал неуважение. Ценил ослушничество. Я читал только те книги, которые мне запрещали читать». Это признание дорогого стоит. Выходит, что когда в Москве революционная деятельность была опасным «ослушничеством», он увлекся ею. Когда она обратилась в скучные эмигрантские сходки в почти безопасном Париже – он не только сам дал деру, но и Лизу увел с собой.

Отойдя от партийных лекций, собраний и склок, счастливые любовники поселились в комнатке у Ботанического Сада, в двух шагах от медицинского факультета Сорбонны, где стала учиться Лиза. Илья же, заразившись от нее жгучим интересом к поэзии, начал сам писать стихи. Вот его автопортрет того времени:

«Одет в бархатную куртку. Провожу целые дни в музеях. Мне нравится Боттичелли. Второй год, как пишу стихи. Начал случайно: полюбилась девушка, она любила стихи; я промучился ночь и срифмовал несколько четверостиший. Денег нет, но вместо колбасы покупаю туберозы. Презираю действие: верю, что красота связана с созерцанием». 

Через несколько лет, в 1915-м, «сбрасывая Боттичелли с корабля современности», он вспоминает о себе куда жестче:

«Мне 24 года, на вид дают 35. Рваные башмаки, на штанах бахрома. Копна волос. Читаю Якоба Беме, Арсипресто де Ита, русские апокрифы. Ем чрезвычайно редко. Заболел неврастенией, но болезнью своей доволен. Ненавижу красоту. В стихах перешел на прозаизмы и на истерику; в жизни запутался. История вызывает во мне отвращение. Одобряю апостола Павла: он дробил античные статуи. Боттичелли кажется мне коробкой для конфет. Признаю Греко и кубистов».

Именно в то время он становится завсегдатаем «Ротонды» с ее интернациональной тусовкой талантливых и, как положено богеме, нищих служителей изящного. В парижских кафе, чьи сердобольные хозяева выдают своим клиентам, полным вдохновения, но часто полуголодным поэтам, писчую бумагу, Эренбург обрастает знакомствами с русскими и французскими художниками и поэтами, составившими позже славу европейского и мирового искусства. Список имен тех, с кем он проводил дни и ночи в Ротонде, своем «втором доме», бесконечен. Вот, навскидку: Аполлинер, Мальро, Луи Арагон и Эльза Триоле, Леже, Пикассо, Модильяни, Ривера, Матисс, а также русские эмигранты Алексей Толстой, Шагал, Сутин, Ларионов, Гончарова…. . Портреты Эренбурга их работы разбросаны сегодня по музеям всего мира, — а он, не скупясь, рассыпал их имена по страницам своих книг.

 Вспомоществование от отца, особенно после начала Первой мировой, приходит нерегулярно, что еще больше роднит юношу из состоятельной буржуазной семьи с нищей монпарнасской братией. 

 Вот гениальное описание эпатажной внешности молодого Эренбурга, составленное с натуры Максимилианом Волошином:

 «С болезненным, плохо выбритым лицом, с большими, нависшими, неуловимо косящими глазами, отяжелелыми семитическими губами, с очень длинными и очень прямыми волосами, свисающими несуразными космами, в широкополой фетровой шляпе, стоящей торчком, как средневековый колпак, сгорбленный, с плечами и ногами, ввернутыми внутрь, в синей куртке, посыпанной пылью, перхотью и табачным пеплом, имеющий вид человека, «которым только что вымыли пол», Эренбург настолько «левобережен» и «монпарнасен», что одно его появление в других кварталах Парижа вызывает смуту и волнение прохожих».

 Говоря о внешности молодого Эренбурга, стоит привести такой почти анекдотический случай. Писатель Алексей Толстой как-то послал открытку на адрес Ротонды, поставив вместо фамилии Эренбурга «Au monsieur mal coiffe» («Плохо причесанному господину»). И послание передали по назначению.

 Итак, в Париже он из революционно настроенного фрондера-подпольщика ненатужно преображается в эстета, богему и космополита, непревзойденного переводчика Франсуа Вийона – «…И сколько весит этот зад, узнает скоро шея» - но в первую очередь, - поэта. В ранних его стихах то и дело мелькают изысканные туберозы, камины, арлекины и гардемарины. 

 В одежде гордого сеньора

На сцену выхода я ждал,

Но по ошибке режиссёра

На пять столетий опоздал.

Он пишет о поразившем его таинстве католической литургии и о величественной красоте храмов, где он ей внимает. 

Однако, голосу его парижской музы доступен не только романтически-возвышенный регистр. Временами он демонстративно антиэстетичен. По бодлеровски беспощадный мотив эстетизации всего отвратительного, гадкого, мерзкого сполна удается «левобережному» эмигрантскому поэту. Образ «прекрасной и вечной женственности» грубо ниспровергается с пьедестала, куда самим поэтом был водворен, кажется, еще вчера. Но даже в этих стихах можно расслышать по эренбурговски горестный вздох, усталое сострадание человеку, обреченному на муки уродливой, недостойной его жизни.

 

… А нищие кричат до драки 

Из-за окурков меж плевков,

И, как паршивые собаки,

Блуждают между кабаков,

Трясутся перед каждой лавкой,

И запах мяса их гнетет…

Париж, обжора ешь и чавкай,

Набей получше свой живот

И раствори в вонючей Сене

Наследье полдня - блуд и лень,

Остатки грязных испражнений

И все, что ты вобрал за день!

 

…Она по прежнему блудлива

И ждет желанного конца,

Чтоб снова ночью похотливой

Найти слюнявого самца.

А жертву беглых наслаждений

Червивый жалкий лишний плод

Как кучу грязных испражнений 

Она исторгнет и уйдет…

Невзирая на эти всплески «эстетического кощунства», увлечение Эренбурга католицизмом дошло до того, что он хотел, по его собственному признанию, «принять католичество и отправиться в бенедиктинский монастырь. Но не свершилось». Его кумиром того времени становится… Кто бы вы думали? Папа Иннокентий VI, милосердный и справедливый понтифик 14-го века, времен «Авиньонского пленения»: 

Все что мне знать дано устами благосклонными,

Что записал иглой я на жемчужной ленте,

У Ваших светлых ног, с глубокими поклонами,

Я посвящаю Вам — Святейший Иннокентий…

 

После католицизма случались у него и другие духовно-интеллектуальные привязанности, рожденные космополитичным ощущением «мирового гражданства».

 Что до Лизы, то пути их резко разошлись еще в 1910-ом. После недолгой жизни в Париже она вернулась в Россию, захватив с собой испещренные стихами тетради друга. Вскоре она телеграфировала из Питера, что они приняты в несколько литературных журналов и заслужили похвалу общепризнанных мэтров, Брюсова, Волошина, Гумилева, Бальмонта, и даже Блока. Так Эренбург не покидая Парижа вошел в славную плеяду русских поэтов Серебряного Века.

Не износив, что называется, и башмаков, в которых провожал Лизу на вокзал, Эренбург страстно влюбляется в другую студентку Сорбонны, прелестную медичку Екатерину Шмидт, ставшую его первой гражданской женой, и судя по стихам, ей посвященным, оставшейся самой страстной и глубокой его любовью. Родив Эренбургу дочь Ирину, когда ему было лишь 20 лет, она ушла от него к их общему другу, искусствоведу Тихону Сорокину, что не помешало всем троим навсегда остаться добрыми друзьями. 

Их общая приятельница вспоминает: 

«Катя была влюблена в благородного Тихона; человек без блеска, не гений, он был другом, на которого можно было положиться, а после нескольких лет жизни с Ильей — талантливым, с искрящимся саркастическим умом — Катя устала и от его темперамента, и от его капризов, и требовательности, и эгоизма. Пришло время, когда она больше не могла делить с ним постель, полную табачного пепла…».

Но нам осталось гениальное "В Брюгге", где молодые люди побывали в 1910 году, в самом зените своей любви, и где рефреном звучит гениальная метафора любви - навсегда оставленное в сердце жало:

...Все мне кажется тогда музеем чинным,

Одиноким, важным и таким старинным,

Где под стеклами лежат камеи и эмали,

И мои надежды, и мои печали,

И любовь, которая, вонзивши жало,

Как оса приникла и упала.

К Екатерине Шмидт обращено и пленительное «Я скажу, что ты смугла, как лето…», и много других великолепных созданий его любовной лирики.

В 1914 Эренбург избежал во Франции призыва на войну из-за врожденной болезни сердца. Его участие в Первой мировой ограничивается журналистскими сводками с ее Западного фронта, которые он, вслед стихам, посылает из Парижа в российские газеты, чем спасается от голода.

 В Россию Эренбург возвратится (ненадолго) лишь после Февральской революции. Но проскитавшись несколько лет вместе с Осипом Мандельштамом, одной молодой особой, и женой (он успеет в 19-ом жениться на юной киевской художнице Любе Козинцевой) по охваченной гражданской войной стране, побывав и под «красными» в Москве, под белыми в Киеве и Крыму, и под меньшевиками в Грузии, испытав голод, бездомье, страх погибнуть в казачьем погроме – «меня выдавали слишком семитские губы», - увидев невиданную разруху, горы трупов и отвратительный разгул жестокости с обеих сторон, он прямо там, по свежим следам, напишет полный горчайшей сыновей боли цикл «Молитва о России», в 14 стихотворениях которого отображена хроника событий времен революционного Апокалипсиса. 

 В одном из них, «Судном дне», настойчивым рефреном звучит настолько крамольная мысль об Октябрьской революции, что через какие-то 20 лет его бы немедленно пустили за нее в расход: 

 

…Детям скажете: «Осенью

Тысяча девятьсот семнадцатого года

Мы ее распяли!..

 

В другом, «Молитва за детей» - страстное обращение к Господу, «пожалеть детей», самых беззащитных жертв революционного беспредела: 

 

…Пожалей их! 

Тех, что при каждом выстреле

Пугливо друг к дружке жмутся,

Тех, что - такие голосистые –

На бульваре играют в «революцию» ...

 

Но иногда увиденное представляется ему началом новой величественной эры в истории России, при акте рождения которой ему довелось присутствовать. 

 

Суровы роды. Час высок и страшен.

Не в пене моря, не в небесной синеве,

На темном гноище, омытый кровью нашей,

Рождается иной, великий век.

 

Максимилиан Волошин в статье «Поэт и революция» скажет об авторе «Молитвы о России» поразительные слова:

 Никто из русских поэтов не почувствовал с такой глубиной гибели родины, как этот Еврей, от рождения лишенный родины, которого старая Россия объявила политическим преступником, когда ему едва минуло 15 лет, который десять лет провел среди морального и духовного распада русской эмиграции.. „Еврей не имеет права писать такие стихи о России“, — пришлось мне однажды слышать восклицание по поводу этих поэм Эренбурга. И мне оно показалось высшей похвалой его поэзии. Да! — он не имел никакого права писать такие стихи о России, но он взял себе это право и осуществил его с такой силой, как никто из тех, кто был наделен всей полнотой прав».

 Получив, как уже было упомянуто, советский паспорт, Эренбург в начале 21-го года на этот раз, не один, а с женой, в странном статусе полу-эмигранта возвращается в Европу, где пишет прозу, публицистику, путевые очерки для советских газет и издательств. Густопсовое рыло режима тогда еще не совсем сформировалось, и на независимость его блистательного пера никто не посягает. У перманентно голодных эмигрантов из писательской братии красный паспорт Эренбурга вызывает удивление, а порой, и зависть. 

 Елизавета Полонская все это время жила в России. Она пережила на родине страшные годы мировой, гражданской и отечественной войн. Вышла замуж. Родила сына. Стала первоклассным поэтом, единственной «сестрой» в блистательном содружестве «Серапионовы братья», куда входили Лев Лунц, Вениамин Каверин, Михаил Зощенко. Всю жизнь проработав врачом в ленинградской поликлинике, она до последнего вздоха писала прекрасные, но, увы, мало кому известные стихи, Наиболее любознательных отсылаем к тому ее поэзии, вышедшему в 2008 году в «Новой Библиотеке поэта», и снабженному великолепной библиографией.

 Поэзия ее исполнена кровным осознанием своего еврейства, непостижимым образом неотрывного от любви к России, где стихи с еврейской тематикой она, по понятной причине, могла публиковать только до 40-х годов:

 

Таких больших иссиня-черных глаз,

Таких ресниц – стрельчатых и тяжелых,

Не может появиться среди вас,

В холодных и убогих ваших селах.

 

Нет, только там, где блеск, и зной, и синь,

Под жгучим небом Палестины,

В дыханьи четырех больших пустынь

Б-г Саваоф мог дать такого сына...

 

Еврейская, или, даже, пожалуй, библейская тема в творчестве Полонской заслуживают отдельного разговора, но для нас сейчас представляет интерес другой раздел ее поэзии - любовная лирика. Стихотворение «Ботанический Сад», посвященное Эренбургу, полно ностальгической горечи по их общему парижскому прошлому. В ту пору в парижском Ботаническом Саду держали и животных. Отсюда «крики прикованных зверей». Впрочем, истинная поэзия в комментариях не нуждается:

И.Э.

…И кедр распустится в саду,

Мы на балкон откроем двери.

И будем слушать, как в аду

Кричат прикованные звери.

И в темной комнате вдвоем,

Как в сказке маленькие дети,

Мы вместе вновь переживем

Любовь, единую на свете.

Как лава охладеет кровь,

Душа застынет тонкой коркой,

Но вот, останется любовь

Во мне миндалиною горькой.

 

«Ботанический Сад» написан в 1921 году. Почему бы не предположить, что эренбурговское «В зените бытия любовь изнемогает», опубликованное в 1922-ом, стало поэтическим ответом на это тихое признание в любви. 

 В том, что не специалист, а лишь преданный читатель поэзии Эренбурга, строит догадки подобного рода, заключена известная дерзость. Но пока ее не опровергнет профессиональный филолог, она имеет право на существование.

 Елизавета Полонская чуть не полвека, вплоть до смерти Эренбурга, состояла с ним в переписке. Она продолжалась, и когда в 40-ом он уже известным писателем и журналистом, навсегда вернется из Испании и Парижа в Москву. 

Ей, Лизе, а никакой другой, из вереницы красавиц, наследовавших ей, посылал он в Петроград, а потом в Ленинград, все стихи, что выходили из-под его пера. Полностью полагаясь на ее безупречный вкус, он, не раздумывая переделывал их, если ей что-то в них не нравилось.

В 1923 году он отсылает ей в Петроград письмо, в котором предостерегает от внутренней примиренности с гибельной для России коммунистической властью.

«За правду — правда. Не отдавай еретичества. Без него людям нашей породы (а порода у нас одна) и дня нельзя прожить… Мне кажется, что разно, но равно жизнью мы теперь заслужили то право на, по существу, нерадостный смех, которым смеялись инстинктивно еще детьми. Не отказывайся от этого. Слышишь, даже голос мой взволнован от одной мысли. Мы евреи. Мы глотнули парижского неба. Мы поэты. Мы умеем насмехаться. Мы… Но разве этих 4 обстоятельств мало для того, чтоб не сдаваться?» 

Если вам в этот момент пришла на ум «Сдача и гибель советского интеллигента» - мы с вами одного поколения и одного круга чтения. 

Ну, а теперь нам предстоит ступить на тонкий лед самой главной, болезненной, до конца жизни преследующей Эренбурга темы. Ведь через какой-то десяток лет после письма Лизе, он сам добровольно откажется от своего «еретичества». Иными словами, «сдаст» главное право любого художника - свободно писать и говорить, не сверяясь опасливо ни с чьим мнением. В его случае - с мнением Кремля. Но пуще того, он сам не только примирится с «гибельной для России коммунистической властью», но и используя свои громадные связи на Западе, свой блестящий дар публициста и оратора, вольно или невольно, станет работать на укрепление этой вурдалачьей власти. Власти Сталина. 

Конформист поневоле. Сороковые, роковые: «Пропустите Эренбурга!» 

После 1922 года поэтическая муза Эренбурга смолкает чуть не на полтора десятилетия, за которые он напишет лучшую свою прозу, включая романы «Необычайные похождения Хулио Хуренито», «Трест Д.Е.», «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца», сборник новелл «Тринадцать трубок», и много чего прочего. В 1939 году пауза будет нарушена поразительной по лирической глубине исповедью. Или, скорее молитвой? 

Додумать не дай, оборви, молю, этот голос,

Чтоб память распалась, чтоб та тоска раскололась,

Чтоб люди шутили, чтоб больше шуток и шума,

Чтоб, вспомнив, вскочить, себя оборвать, не додумать,

Чтоб жить без просыпу, как пьяный, залпом и на пол,

Чтоб тикали ночью часы, чтоб кран этот капал,

Чтоб капля за каплей, чтоб цифры, рифмы, чтоб что-то,

Какая-то видимость точной, срочной работы,

Чтоб биться с врагом, чтоб штыком - под бомбы, под пули,

Чтоб выстоять смерть, чтоб глаза в глаза заглянули.

Не дай доглядеть, окажи, молю, эту милость,

Не видеть, не вспомнить, что с нами в жизни случилось.

Эти строчки написаны в страшное время ежовщины. Иными словами - на пике тотального государственного террора. Тогда, весной 1938 года Эренбурга вынудили присутствовать на одном из Московских Процессов, где на скамье подсудимых по совершенно кафкианской статье - подготовка убийства Ленина - среди прочих находился и Николай Бухарин. Его однокашник, с юности необычайно близкий ему человек, друг, собеседник. Эренбург выдержал эту изощренную пытку, но, когда ему предложили написать статью о процессе, он так страшно и протяжно закричал «нет», что его оставили в покое.

Вместо статьи появилось прорвавшее поэтическую немоту «Додумать не дай, оборви, молю этот голос…». К кому обращены строчки этой молитвы, - можно только догадываться. Но в ее сбивчиво задыхающемся ритме слышен экзистенциальный ужас человека перед ставшим буднично привычным злом. Злом такого библейского масштаба, что мысли о нем не избыть ни работой, ни ратными подвигами.

Эренбург как-то признался в частной беседе, что «большевики начали с уничтожения друг друга; это меня не затрагивало. Но когда они стали уничтожать людей мне близких, было уже слишком поздно».

В человеческой природе Эренбурга была заложена эмпатия, сочувственное понимание «чужого»: 

Чужое горе — оно, как овод, 

Ты отмахнешься, и сядет снова, 

Захочешь выйти, а выйти поздно, 

Оно — горячий и мокрый воздух, 

И как ни дышишь, все так же душно. 

Оно не слышит, оно — кликуша, 

Оно приходит и ночью ноет, 

А что с ним делать — оно чужое.

На протяжении всей своей жизни он, стараясь хоть как-то ослабить звериную хватку режима, помогал страждущим, гонимым, ошельмованным его жертвам. В его архиве сохранились благодарственные письма от них. Среди адресатов, в частности, имена Шаламова, Надежды Мандельштам, Ахматовой. От последней недавние знакомые шарахались после Постановления 1946 года, как от чумовой, а Эренбург, напротив, демонстративно встречается с ней чаще, чем раньше. Не самый бесстрашный человек, он, тем не менее, в самые тяжкие годы поддерживал опального Осипа Мандельштама. Марине Цветаевой он помог соединиться в Праге с мужем. В поле его отзывчивости попадали не только служители муз. Он, материально или звонком нужному чиновнику, помогал сотням безвестных просителей, письмами которых был до конца жизни завален его стол. Во время войны Эренбург, будучи военным корреспондентом, выезжал на фронт, в действующую армию. Однажды после боя за Винницу он увидел маленькую еврейскую девочку, на глазах которой немцы не так давно расстреляли родителей и сестер. Ее после этого успел спрятать какой-то старик, а потом испугался и велел ей: «Беги, ищи наших». Эту девочку Эренбург привез в Москву и отдал дочери Ирине, в то время безутешно оплакивающей погибшего на войне мужа. Так у отчаявшейся женщины появилась дочь, а у Эренбурга внучка Фаня. 

Итак, эмпатия явно была, однако героической склонности, обличая палаческую власть, окончить свою жизнь где-нибудь на Колыме, не было. «Я не мученик» - любил он повторять, когда его одолевали вопросами на эту тему. Инстинкт самосохранения диктовал «искусство выживания, которым его будут корить потом до конца жизни, но лишь благодаря которому он и останется жив. 

Не хочется, но приходится признать, что умение мимикрировать, приспосабливаться к «текущим событиям» не только сохранило ему жизнь, но и позволило продолжать вести ее на уровне, немыслимом для абсолютного большинства жителей его страны. Путешествия по миру он перемежает с короткими остановками в Москве. «…Я быстро изнашивал ботинки, покупал не шкафы, а чемоданы — так вот сложилась моя жизнь…», - писал он в то время, когда вся страна замерла в бессонном ожидании «вырванного с мясом звонка» и незваных «гостей дорогих» на пороге. 

Однако, к середине 30-х годов, живущий большей частью за границей, Эренбург оказывается между Сциллой зреющего в Европе фашизма и Харибдой усиления сталинской диктатуры в России. В этой безвыигрышной ситуации он присягает на верность сталинскому режиму и окончательно меняет привычную монпарнасскую вольницу на тяжеловесное звание «советского писателя». С этим новым статусом Эренбург несовместим не только «стилистически». Статус этот был в первую очередь несовместим с его природным «еретичеством». Он обязывал его к ненавистному групповому мышлению, к поездкам на «стройки пятилетки», к защите метода соцреализма с трибун всяческих нечестивых собраний, и к прочей идеологической обязаловке. Но если бы этим все кончалось! В случае Эренбурга, он обязывал его еще и публично лгать, защищая интересы сталинской политики на Западе, где ему доверяли, как одному из «своих» еще со времен его эмигрантской «левобережной» молодости. 

Знакомец всех и каждого в мире художественно-интеллектуальной западной элиты, франкофил, поэт, писатель, переводчик, в совершенстве владеющий европейскими языками, рафинированный интеллигент, помешанный на мировой культуре, пребывает теперь в столицах Западной Европы, как и в поездке по Америке, в незавидной роли неофициального агента влияния Сталина. Эренбург никогда в жизни не видел Сталина и никаких директив, как вести себя за границей, от него не получал. Кремлевский владыка рассчитывал на находчивый, гибкий, изобретательный ум самого незаменимого из своих подданных, и расчет этот был верный. 

Когда Эренбург заверял своих доверчивых европейских друзей, что в Советской России нет политических репрессий, нет юридического произвола, нет антисемитизма - ему, особенно поначалу, верили. Страшнее всего было лгать, отвечая на вопросы о «безродных космополитах, «разоблачении псевдонимов», или о разом сгинувших членах Еврейского Антифашистского Комитета (ЕАК), куда входил в годы войны и он сам, и он же, чуть ли не единственный из всех остался в живых. 

Какой мучительной и позорной была для него «плата за жизнь», в полной мере можно узнать лишь из сторонних источников, так как в «Люди, годы, жизнь» тут и там по этому поводу разбросаны лишь уклончивые признания, намеки и недомолвки. 

Сотрудник британской радиостанции BBC Анатолий Гольдберг, присутствующий на пресс-конференции Эренбурга в Лондоне в 1950 году, вспоминает:

 «Эренбург в течение двух часов доблестно держал оборону, увертываясь от одних вопросов и парируя другие контрвопросами, спасаясь полуправдой и туманными двусмысленными ответами, но отчаянно стараясь избежать прямой лжи…». Но когда Эренбурга напрямую спросили о судьбе двух писавших на идиш поэтов, членов ЕАК Ицика Фефера и Давида Бергельсона, которых не без основания считали арестованными, Эренбург, не кривя душой, ответил, что они не были его близкими друзьями, и поэтому, последние года два ему не случилось с ними видеться. «Однако затем, он добавил тонкую ложь, «которая была намеренно преподнесена так, чтобы прозвучать правдой: “Если бы с ними произошло что-нибудь дурное, я бы об этом знал», - по-французски заверил журналистов Эренбург.»

Просить политического убежища на Западе он не мог. Дома оставались заложники – жена и дочь. Кроме того, а может быть и в первую очередь, невзирая ни на что, он «любил страну, которая его взрастила». Так что же, выходит, что другого выбора, кроме как камуфлировать кровавый сталинский режим, у него не было? Другой выбор всегда есть. Но для этого надо стать на путь добровольного мученичества…

Сознание, что он, вольно или невольно, долгие годы был обслугой дьявола, до конца жизни будет мучительнейшим его переживанием. Если этому и были хоть какие-то оправдания во времена противостояния нацизму, то в послевоенное время, когда параноическое правление Сталина продолжало террор против своего собственного народа-победителя, - никаких смягчающих обстоятельств этому уже не было. За 30 лет сталинской диктатуры в Советской России, помимо всех других жертв режима, было замучено, расстреляно, доведено до сумасшествия 600 поэтов и писателей. Перед ними, он, выживший, ощущал особенно тяжкое бремя вины. 

В своих знаменитых мемуарах он скажет: «Я выжил – не потому, что был сильнее или прозорливее, а потому, что бывают времена, когда судьба человека напоминает не разыгранную по всем правилам шахматную партию, но лотерею». Но в стихах, написанных за год до смерти, он с самоубийственной откровенностью посмел сказать о себе куда большую правду, чем во всех шести книгах «Люди, годы, жизнь», не говоря, о публицистике, нередко абсолютно конъюнктурной. 

Пора признать — хоть вой, хоть плачь я.

Но прожил жизнь я по-собачьи…

Таскал не доски, только в доску

Свою дурацкую поноску, (то, что приносит в зубах охотничья собака - СТ)

Не за награду — за побои

Стерег закрытые покои,

Когда луна бывала злая,

Я подвывал и даже лаял…

 

В жизни Эренбурга было много истинно трагических событий. Об одном из них, пережитом на Московском Процессе 38-го года, мы уже писали. Но тогда он еще не знал, что сам