Я — ветеринар. Это значит, что мой день редко начинается без того, чтобы на меня не наорал шпиц, не затоптал лабрадор или не закашлялся мопс. Некоторых пациентов я знаю настолько хорошо, что при встрече мы уже не здороваемся — просто смотрим друг на друга с лёгкой усталостью. И да, есть породы, которые в клинике бывают так часто, что я иногда думаю: может, у них абонемент?

Так вот. Представляю пятёрку постоянных гостей — тех, кто ко мне на приём как на работу. И симптомы у них всегда примерно одни и те же.

1. Французский бульдог

Французский бульдог — это как если бы кто-то скрестил шарик для пин-понга с астматиком, а потом добавил туда пятый уровень привязанности и десятую степень аллергии. Я не преувеличиваю. Каждый третий вызов на дом у меня — к французу. Каждый первый француз — хрипит. Остальные — хрипят и пукают одновременно. И всё это — с лицом, будто это ты напортачил.

Хрипы у них — отдельный жанр. Не просто «что-то в груди булькает», а целый концерт духовых инструментов. Этот может храпеть даже сидя, и так, что соседи начинают подозревать у вас в кладовке медведя. Некоторые владельцы поначалу даже пугаются — «он что, умирает?!» — а ты стоишь, слушаешь эту симфонию сопения и думаешь: «Да он просто дышит. Как умеет».

Отдышка у французов случается на раз-два: погуляли — отдышка, поели — отдышка, понервничали — отдышка, проснулись — отдышка. Иногда у меня создаётся впечатление, что они задыхаются от осознания собственного существования. Или от того, что их случайно оставили на минуту без кондиционера. 

А аллергия у них — на всё. На пыль, на еду, на траву, на ваши духи, на соседскую кошку, на новые игрушки, на старые игрушки, на жизнь. Часто это проявляется в виде бесконечных расчёсов, прыщиков, красных лап и, конечно, философского поноса. Это особый вид поноса, при котором собака лежит, смотрит в потолок, как Будда в момент просветления, и излучает вселенское страдание. Ты подходишь, смотришь — и тебе неловко, что ты, в отличие от него, вообще ещё ешь мясо и радуешься весне.

А ещё — этот взгляд. Грустный, укоризненный, прямой в душу. Когда я беру кровь на анализ, французский бульдог смотрит на меня так, будто я предал всё живое. Он не визжит, не вырывается. Он терпит. И страдает. А я стою с иголкой и чувствую себя самым низким существом на планете. Хуже только если он потом чихнёт тебе в лицо. Что, кстати, бывает. Часто.

Так что да. Француз — это не просто собака. Это диагноз. Причём не только ветеринарный, но и немного психологический. Потому что после общения с ним ты либо идёшь курить, либо звонишь маме и говоришь, что любишь её.

2. Йоркширский терьер

Йорк — это не собака. Это кружка капучино с шило в хвосте и характером старшей медсестры. Милый, крохотный, с бантиком, а на деле — тревожный комок желчи и недоверия. И, как правило, с прицепом в виде хронического панкреатита, гастрита, плохих зубов и лёгкой экзистенциальной тоски.

Сначала ты думаешь: «Ну, милашка же!» А потом хозяйка говорит:

— Доктор, у нас опять рвота с утра…

И ты уже по интонации понимаешь: рвота и с вечера, и, возможно, даже с обеда.

Йорки рвут по поводу и без. Съел новую игрушку? Рвота. Не съел? Тоже рвота. Перенервничал? Рвота. Вы вообще когда-нибудь видели йорка, который не нервничает? Я — нет. Они даже когда спят, делают это настороженно.

Печень и поджелудочная — слабое звено. Эти органы у йорков будто из воска: всё расплавляется при малейшем отклонении от меню. Съел что-то лишнее? Всё, здравствуй, гастроэнтерит. А ведь под «лишним» может проходить даже привычный корм, только в другой пачке. Новый запах — и у собаки приступ социальной тревоги с фонтаном на ковёр. 

А теперь — зубы. Йоркширский терьер старше пяти лет — это стоматологическая катастрофа. Камень, воспаление, шаткость — всё в наличии. Когда я открываю йорку пасть, мне кажется, что я на раскопках. Где-то тут должна быть табличка: «Коронка времён Елизаветы I». Хозяйка возмущается:

— Мы же грызем палочки!

А я думаю, что эти палочки — чисто для моральной поддержки. Потому что налёт там уже сдал ЕГЭ и поступил в мед.

Ну и тревога. Йорки волнуются обо всём. Кто-то пошёл в ванную — тревога. Упал лист за окном — паника. Зазвонил звонок — апокалипсис. Я как-то наблюдал йорка, который нервно дрожал, пока его хозяйка пила чай. Просто пила. Просто чай. И он переживал, как будто это яд, и она вот-вот испарится в воздухе.

У некоторых пациентов йорки записаны как «Йорик». Не знаю, специально ли, но каждый раз, когда держу очередного пищащего пациента, хочется процитировать: «Бедный Йорик… я знал его, Горацио…» Особенно когда он в кофточке и с бантом, но с рвотой и панкреатитом.

Так что если у вас йорк — держите под рукой плед, ветпомощь и фен. Последний — чтобы сушить ковёр после очередной эмоциональной встряски.

3. Лабрадор ретривер

Лабрадор — это жизнерадостный пылесос с хвостом. И пусть вас не обманывает их олимпийская доброта — внутри у них живёт маленький отчаянный едок, готовый проглотить всё, что не прибито к полу. А если прибито — облизать и вернуться ночью. Встретить стройного лабрадора — всё равно что найти единорога. Да, он теоретически существует, но лично я не видел. Каждый второй — с лишним весом, каждый третий — с артритом. И все, как один, приходят ко мне с одинаковым выражением лица:

— Доктор, я немного наелся…

А на рентгене — носок, лоскут одеяла и восемь конфет в фантиках. С фантиками. Потому что разворачивать — это уже работа для борзых интеллектуалов, а у лабрадора другая цель — проглотить быстрее, пока никто не отобрал. Хозяева обычно оправдываются:

— Ну он же такой голодный был! 

Да он всегда голодный. Даже после того, как съел кастрюлю супа и вашу заначку. Лабрадор способен умолять о еде, имея в желудке больше, чем вы за всю неделю. Эти глаза… Я не железный, я сам однажды поддался и дал своему пациенту кусочек ветчины. Потом хирург доставал оттуда половину полиэтиленового пакета и пробку от вина. Артрит у лабрадора начинается рано. Лишний вес делает своё дело — суставы ноют, собака хромает, а по ночам пытается влезть на диван, тяжело дыша, как грузчик с гипертонией. Мы прописываем хондропротекторы, массажи, плавание… А потом он опять съедает половину курицы вместе с костью, и всё возвращается на круги своя. Но несмотря на все эти гастро-приключения, ты смотришь на него — и не злишься. Потому что у лабрадора душа снаружи. Он лизнет тебе руку, облокотится на коленку, и ты уже не думаешь о пробке в кишечнике. Ты просто гладишь его и говоришь:

— Ну что, обжора, снова ты? И он радостно виляет хвостом. Потому что, несмотря на артрит, лишний вес и три дня запора, он — счастлив. И делает счастливым всех, кто рядом. Даже если у тебя в руке уже катетер.

4. Мопс

Мопс — философ в теле пельменя, у которого дыхание как у дедушки с эмфиземой, а поведение как у актёра немого кино: громко, театрально, с падениями в обморок.

Вы знаете этот звук — храп мопса. Это не просто храп, это мини-сериал на ночь. Один мопс у меня храпел так, что подруга не могла созвониться с мамой — микрофон срывался в перегруз. А ночью соседи в панике стучали по батареям:

— У вас кто-то умирает?!

— Нет, у нас просто мопс заснул.

В клинику они попадают по разным поводам, но чаще всего — по причине "упал, полежал, дёрнулся, пошёл как ни в чём не бывало". А ты стоишь, держишь электрокардиограмму и думаешь: «А может, это я ненормальный, если удивляюсь». У мопсов своя логика. Они могут кашлять так, будто вот-вот вывернут себя наизнанку, потом с радостным фырком заесть это дело печенькой. 

Сердце? Да. Лёгкие? Конечно. Судороги, эпилептоидные припадки, коллапс трахеи — мопс и список диагнозов идут в комплекте. Как бонус — выпученные глаза, которые выпадают чаще, чем вам бы хотелось слышать. У меня был случай: мопс побежал навстречу холодильнику (буквально), и глаз выкатился из орбиты. А он — как ни в чём не бывало. Главное — холодильник открылся.

И да, у них всегда морда с выражением «ты разочаровал меня, человек». Даже если ты только что спас его от удушья, поднял с пола, вколол противосудорожное и поцеловал в лоб. Он смотрит и думает:

— Не вовремя ты, доктор. Я уже приготовился к встрече с вечностью.

Но всё равно они возвращаются. Виляют хвостом (если есть), фыркают, храпят, падают, и всё равно счастливы. А ты сидишь с ним на приёме и понимаешь — жизнь с мопсом не станет тише. Но точно станет веселее.

5. Чихуахуа

Чихуахуа — персонаж оперы, заблудившийся в мире больших лап и громких шагов. Их привозят в переноске размером с ланчбокс, а вылезают они оттуда с энергетикой «я здесь главная, и неважно, что я вешу полтора кило и дрожу, как старый холодильник».

На приём они заходят не ногами — душой. И сразу дают понять: ты не ветеринар, ты — обслуга. А если у тебя ещё и шприц в руке — готовься, будет спектакль. Варианты: истерика, судороги, падение в обморок, крик, писк, угроза саморазрушения и «я не ем уже ТРИ ЧАСА, доктор, ТРИ!» — голосом хозяйки, понятное дело.

Они приходят с жалобами на всё: «дрожит», «не ест», «пищит», «упал в обморок, потому что испугался пылесоса», «снова гипогликемия, мы же вам говорили, он не любит куриную грудку». А иногда просто приносят и молча ставят на стол. А чихуахуа сидит, смотрит на тебя сверху вниз (хотя ты выше на метр), и взгляд у него как у прокурора на допросе. Всё, ты уже виноват.

Гипогликемия у них — как у барочного фортепиано: лёгкий стресс, и всё, затихли, отключились, застыли на боку. Потом сладенького капнешь, и они воскресают, как маленький Лазарь, и смотрят на тебя с благодарностью, будто ты им ипотеку простил. 

Погода, настроение в доме, звонок в дверь, пост в Instagram — всё влияет на их здоровье. И как они выживают с такой чувствительностью, остаётся загадкой. Но вот что поразительно: они приносят с собой такую же армию заботливых, гипервнимательных, слегка тревожных хозяев, которые звонят через час после приёма:

— Доктор, а он моргнул левым глазом… Это норма?

Чихуахуа — это не пациент. Это тонкая душа в хрупкой оболочке. Но как они умеют манипулировать! Один мой коллега как-то сказал: «Я на войне был, а дрожащую чихуахуа боюсь». И я его понимаю.

Источник