Непредсказуемый Геннадий Шпаликов: «... Я куда-то улетаю, словно дерево с листа…» 

Геннадий Шпаликов: “... Я куда-то улетаю, словно дерево с листа…”

Геннадий Шпаликов, поэт и сценарист, невероятно обаятельный и светлый человек, очень рано узнал, что такое успех. Многие считали, что у него впереди прекрасное будущее. Однако жизнь его сложилась очень драматично...

“Я жил, как жил…”

Я шагаю по Москве, 
Как шагают по доске. 
Что такое - сквер направо
И налево тоже сквер. 
Здесь когда-то Пушкин жил, 
Пушкин с Вяземским дружил, 
Горевал, лежал в постели, 
Говорил, что он простыл. 

Кто он, я не знаю - кто, 
А скорей всего никто, 
У подъезда, на скамейке 
Человек сидит в пальто. 
Человек он пожилой, 
На Арбате дом жилой,- 
В доме летняя еда, 
А на улице - среда 
Переходит в понедельник 
Безо всякого труда. 

Голова моя пуста, 
Как пустынные места, 
Я куда-то улетаю 
Словно дерево с листа. 
 

Я иду по городу, мысль во мне свистит
Отпущу я бороду, перестану пить.
Отыщу невесту, можно и вдову,
Можно и не местную, Клавой назову. 

А меня Сережей пусть она зовет,
Но с такою рожей кто ж меня возьмет?
Разве что милиция, и пешком под суд —
За такие лица просто так берут.

Я дошел до ручки, да, теперь хана.
День после получки — денег ни хрена.
Что сегодня? Пятница? Или же четверг?
Пьяница, ты, пьяница, пропащий человек.

Я иду по городу, мысль во мне свистит
Отпущу я бороду, перестану пить.
Отыщу невесту, можно и вдову,
Можно и не местную, Клавой назову.

Геннадий Шпаликов появился на свет в 1937 году в Карелии. Когда началась война, его отца, военного инженера, призвали на фронт, а с войны он уже не вернулся. То, что Геннадий станет военным, не подлежало сомнению, и в 1947 году его отправили на учебу в киевское суворовское училище, затем Геннадий поступил в Московское высшее военное командное училище. Но случилось так, что службу в армии ему пришлось оставить – из-за тяжелого ранения. Однако по этому поводу Геннадий совершенно не переживал, поскольку, еще будучи суворовцем, понял, что армейская служба – это не для него. «Долой ваши порядки, приказики и приказы», «Снова и снова в поле зрения стены напротив скучно-белые, как все до омерзения надоело», «Серых дней лента», — так он напишет в своем стихотворении «Надоело».
 

 

Молодой Геннадий Шпаликов

 

Геннадий Шпаликов со своей первой женой Натальей Рязанцевой

 

М. Хуциев и Г. Шпаликов

 

 

 

Кадры из фильма «Долгая счастливая жизнь». Кирилл Лавров и Инна Гулая

 

Геннадий Шпаликов 1965 год

Поэзия Игоря Северянина в живописи русских художников«Пристань в Гурзуфе», 1916. Коровин Константин (1861-1939)

На пристани

Сидел на пристани я ветхой, 
Ловя мечтанье тихих струй, 
И посылал сухою веткой 
Тебе, далекой, поцелуй.

 Сидел я долго-долго-долго 
От всех вдали и в тишине, 
Вдруг ты, пластичная как Волга, 
Прошла по правой стороне. 

Мы увидались бессловесно, 
Мы содрогнулись — каждый врозь. 
Ты улыбалась мне прелестно, 
Я целовал тебя насквозь. 

И я смотрел тебе вдогонку, 
Пока не скрылась ты в лесу, 
Подобно чистому ребенку, 
С мечтою: «все перенесу»... 

День засыпал, поля морозя 
С чуть зеленеющей травой... 
Ты вновь прошла, моя Предгрозя, 
И вновь кивала головой.

Игорь Северянин
 

«Лодка на берегу». 1880-е. Левитан Исаак (1860-1900)

На реке форелевой

«Сирень», 1915. Костанди Кириак (1852-1921)

Мороженое из сирени

«Буря. Дождь», 1899. Левитан Исаак (1860-1900)

Томление бури

«Девушка и парус», 1906. Савинов Александр (1881-1942)

Когда придет корабль

«Лунная ночь. Жасмин и пионы», 1929. Жуковский Станислав (1875-1944)

Это только в жасмин...

«Лунная ночь. Здравнево», 1896. Репин Илья (1844-1930)

Почему бы не встречаться...

«Июньский день (Лето)», 1890-е. Левитан Исаак (1860-1900)

Поэза о незабудках

«Пейзаж. Степь», 1890-1895. Куинджи Архип (1842-1910)

Моя Россия

И вязнут спицы расписные 
В расхлябанные колеи... 
Ал. Блок

Моя безбожная Россия, 
Священная моя страна! 
Ее равнины снеговые, 
Ее цыгане кочевые, — 
Ах, им ли радость не дана? 
Ее порывы огневые, 
Ее мечты передовые, 
Ее писатели живые, 
Постигшие ее до дна! 
Ее разбойники святые, 
Ее полеты голубые 
И наше солнце и луна! 
И эти земли неземные, 
И эти бунты удалые, 
И вся их, вся их глубина! 
И соловьи ее ночные, 
И ночи пламно-ледяные, 
И браги древние хмельные, 
И кубки, полные вина! 
И тройки бешено-степные, 
И эти спицы расписные, 
И эти сбруи золотые, 
И крыльчатые пристяжные, 
Их шей лебяжья крутизна! 
И наши бабы избяные, 
И сарафаны их цветные, 
И голоса девиц грудные, 
Такие русские, родные 
И молодые, как весна, 
И разливные, как волна, 
И песни, песни разрывные, 
Какими наша грудь полна,

 И вся она, и вся она — 

«Расти, Уткин – Гусевым будешь!»

15.02.2018

Маяковский его ненавидел – говорил, что за бездарные стихи, но очевидцы признавали, что за мастерство игры в бильярд и бешеную популярность у женщин. Зато Иосифа Уткина любили Горький, Евтушенко и все остальные – за гениальную «Повесть о рыжем Мотэле», еврейском пареньке из бедного местечка.

В 1925 году на проходившем в стенах ВХУТЕМАСа литературном вечере Владимир Маяковский, долго читая набатным басом свои стихи, порядком подустал. Но собравшиеся в зале не давали ему сойти со сцены, требуя все новых и новых стихов любимого поэта. Ему это льстило, поэтому он продолжал. Однако в зале было настолько жарко и душно, что в конце концов утомленный Маяковский объявил: «Надо бы устроить хотя бы небольшую передышку». Пришедший на помощь конферансье тут же объявил: «Сейчас выступит поэт Иосиф Уткин!» Среди слушателей тут же раздался недовольный ропот: «Какой Уткин?! Маяковского давай! Маяковского!» Зал не успокаивался, отбивая под свои требования ритм руками, ногами и стульями так, что ведущий буквально взмолился: «Владим Владимыч, прошу, помогите!» Маяковский, деловито поднявшись на сцену, поднял руку вверх и в моментально воцарившейся тишине произнес: «Товарищи, это же неуважение к молодому поэту, давайте послушаем!»

Можно лишь представлять чувства этого молодого поэта, вышедшего на сцену в сложившейся обстановке. Никому не известный, в сапогах и рубахе, с взлохмаченными волосами, но высоко поднятой головой, он насупленно смотрел в зал. Оттуда на него, в свою очередь, смотрели сотни глаз тех, для кого его появление на сцене было не в радость. Затихший было шёпот вновь стал нарастать – обсуждали, что это за птицу выставили перед ними, с библейским именем Иосиф и фамилией Уткин. Но вдохновенное чтение поэта заставило зал замолчать. Он декламировал начало своей поэмы «Повесть о рыжем Мотэле», и зрители замерли в молчании. Ну а после – разразились оглушительными аплодисментами.

Поднявшийся на сцену Маяковский терпеливо дождался окончания оваций Уткину и произнес: «Видите, а вы не хотели слушать! Если хотите, из нового я прочту вам “Сказку о Пете, толстом ребенке, и о Симе, который тонкий…” Правда, эта вещь у меня еще не совсем отделана…» Прочитав ее, Маяковский тоже был награжден аплодисментами, но из зала уже неслось, набирая обороты, новое требование народа: «Уткина! Уткина!»

Подойдя к вышедшему вновь на сцену и явно смущенному молодому поэту, Маяковский пожал руку и громко поздравил: «Замечательно, товарищ Уткин, заходите, мы всегда будем вам рады!» Правда, в будущем отношения Маяковского с Уткиным не сложились. Иронизируя над многими из своих коллег, к Уткину Маяковский относился особенно свысока. Неоднократно он прилюдно говорил: «Расти, Уткин, Гусевым будешь!» Ну, а если замечал огрехи в стихосложении, то и вовсе высмеивал их крайне зло:

О бард,
сгитарьте тарарайра нам!
Не вам
строчить
агитки хламовые!
И бард поёт,
для сходства с Байроном
на русский
на язык
прихрамывая.

Впрочем, по мнению многих исследователей, причиной подобных нападок были весьма далекие от поэзии обстоятельства. Маяковский вообще был обидчив на тех, кто в чем-то его превосходил. Уткин же, во-первых, прекрасно играл на бильярде, которым увлекался и Маяковский, ну а во-вторых, пользовался большим успехом у женщин. И на том, и на другом поприще Маяковский тоже преуспевал, но в гораздо меньшей степени, чем Уткин, отчего, собственно, и злился. Евгений Евтушенко по этому поводу отмечал, что Маяковский просто-напросто ревновал, «по-детски завидуя его успеху у женщин, его роскошной игре на биллиарде (хотя сам он был тоже очень сильным игроком)».

Тем не менее в поэтической иерархии Маяковский, конечно же, опередил Иосифа Уткина, творчество которого известно далеко не многим. Произошло это в силу разных обстоятельств. Возможно, из-за ранней гибели Уткина в авиакатастрофе – он погиб за полгода до окончания войны, на которую пошел добровольцем еще летом 1941-го. Возможно, и из-за чрезмерного лиризма, столь неуместного в деле революции. Впрочем, сам Уткин считал себя поэтом революционным, но, как отмечал нарком просвещения Анатолий Луначарский, «Уткину присущ чрезвычайно мягкий гуманизм, полный любовного отношения к людям»: «Эта любовь не сентиментальна. Она горяча и убедительна. Она совершенно легко сочетается с мужеством революционера и порою даже с необходимой для революционера жестокостью. Но там, где обе эти ноты – сознание революционного долга, заключающегося в служении перестройке на высших началах всей человеческой жизни, и сердечная нежность – соединяются в один аккорд, получается особенно очаровательная музыка. Она и слышится в строфах Уткина».

Музыкальность – действительно характерная черта поэзии Иосифа Уткина. Неспроста его стихотворения ложились в основу песен многих именитых бардов: «В дороге», «Гитара», «Любовь моя, Снегурочка» и другие. Известные многим строки «Уезжаю в Ленинград… Как я рада!» «Как я рад!!!» – тоже его, из стихотворения «Типичный случай». Но самым известным произведением Уткина все равно осталась его первая поэма, «Повесть о рыжем Мотэле». Привлёк всех тогда не только оригинальный стиль молодого поэта, но и то, что главным героем был еврейский персонаж – бедный портной Мотэле. Формально Мотэле в поэме один, но по сути он – собирательный образ всех евреев того времени.

И дед, и отец работали. А чем он хуже других?
И маленький рыжий Мотэле работал за двоих.
Чего хотел, не дали. (Но мечты его с ним!)
Думал учиться в хедере, а сделали – портным.
Так что же? Прикажете плакать?
Нет так нет!
И он ставил десять заплаток на один жилет.
И … (это, правда, давнее, но и о давнем не умолчишь.)
По пятницам Мотэле давнэл,
А по субботам ел фиш.

***

Трудно сказать про омут,
А омут стоит у рта:
Всего … Два … Погрома…
И Мотэле стал сирота.
– Так что же?
Прикажете плакать?!
Нет так нет! –
И он ставил заплату
Вместо брюк
На жилет.

Евгений Евтушенко считал, что эта поэма – «очаровательное сочетание самоиронии в описании местечкового еврейского быта и сентиментальности, характерное для прозы Шолом-Алейхема и для витебских картин Марка Шагала». «Через Уткина это едва ли не впервые передалось в поэзии», ­– добавлял он.

Иосиф Уткин родился в 1903 году, причем не в еврейском местечке, а в Китае, на станции Хинган, где в то время работали его родители, служащие КВЖД. Когда мальчику исполнилось два года, семья переехала в Иркутск, где Иосиф «безвыездно просуществовал до 16-летнего возраста». «Чем я занимался в течение этих лет? – писал Уткин. – Очень многим: учился, выгонялся из училищ, был маркером, “мальчиком” на кожевенном заводе и просто бродягой…» Выгоняли его из училища за пропуск уроков, которым Иосиф предпочитал возможность заработка для семьи после того, как отец оставил его мать одну с семью детьми.

Когда до Иркутска докатилась волна Гражданской войны, 17-летний Иосиф отправился на Дальний Восток в рядах Красной армии – «добивать белых». После возвращения в Иркутск Уткин был зачислен репортером в иркутскую газету «Власть труда», в которой и начали появляться его первые стихотворения – в основном, на злобу дня. Сменив несколько изданий, в 1924 году он был направлен на учебу в Москву, где стремительно ворвался в столичную поэтическую жизнь. Вслед за нежданным триумфом друг за другом вышли две книги его стихов. И вот уже в 1925-м Уткин –завлитотделом в «Комсомольской правде». В 1928-м году он поехал в двухмесячную поездку за границу, несколько недель проведя в Сорренто у Горького. Горький в те дни написал: «Сейчас у меня живут три поэта: Уткин, Жаров, Безыменский. Талантливы. Особенно первый. Этот далеко пойдет».

Возможно, Уткин и впрямь бы далеко пошел, будь на дворе другое время. В его же творчестве все больше и больше начинает проступать та самая «сердечная нежность», о которой писал Луначарский. Из-за этого к нему быстро прилепили клеймо «мещанина» и «поэта мелкой буржуазии» в ряде статей центральных газет. В начале Великой Отечественной войны Уткин ушел добровольцем на фронт. В сентябре 1941 года он был ранен под Ельней. Осколком мины Уткину оторвало четыре пальца правой руки, но после лечения в госпитале он вернулся в строй и был назначен спецкором Совинформбюро. Продолжая участвовать в боях, он освещал их в своих репортажах на страницах «Правды» и «Известий». Ну и конечно, все это время не прекращал писать стихи. Многие из его стихов перекладывались бойцами в песни и распевались в окопах – солдаты слали ему письма с благодарностями пачками. Последняя книга его стихов «О родине, о дружбе, о любви» вышла в 1944 году. В ноябре того же года, возвращаясь после командировки в один из партизанских отрядов, Иосиф Уткин погиб в авиакатастрофе на подлете к Москве. Как гласит легенда, в руке у него был зажат томик стихотворений Лермонтова.

Алексей Викторов

Читать онлайн "Повесть о рыжем Мотэле, господине инспекторе, раввине Исайе и комиссаре Блох" автора Уткин Иосиф Павлович - RuLit

Выбрать главу

Великий русский поэт жил в эпоху необыкновенных красавиц — и был на редкость влюбчив.

В нашем списке нет его жены Натальи Гончаровой (чтобы добавить интриги), Олениной и Волконской (они прославились не красотой) — и даже Керн (нет достоверного портрета). Еще мы не стали делать различий между теми, с кем он вступал в настоящую любовную связь, и теми, по кому он просто романтически вздыхал (истину все равно никогда не установишь). Изучаем вместе с Софьей Багдасаровой.

Екатерина Бакунина

Прозрачны волны покрывала
Накинь на трепетную грудь,
Чтоб и под ним она дышала,
Хотела тайно воздохнуть.

Старшая сестра лицейского товарища Пушкина. Юный поэт был сражен ею еще в Лицее, избрал своей музой, посвятил 23 стихотворения и вспоминал в произведениях до 1825 года.

Она стала фрейлиной императрицы Елизаветы Алексеевны, занималась живописью — по-любительски, однако уроки брала у Александра Брюллова. Вышла замуж поздно, в 39 лет, за своего давнего поклонника — двоюродного брата Анны Керн. С мужем поселилась в деревне, растила детей, рисовала и была счастлива.

Елизавета Воронцова

Все кончено: меж нами связи нет.
В последний раз обняв твои колени,
Произносил я горестные пени.

Жена новороссийского генерал-губернатора Михаила Воронцова, начальника Пушкина во время его южной ссылки. Профилем прекрасной Елизаветы Ксаверьевны изрисовано множество пушкинских рукописей, а с ее именем ученые связывают огромное количество стихотворений.

Вера Вяземская

«Итак, прощайте. Я у ваших ног и трясу вам руку на английский манер, поскольку вы ни за что не хотите, чтобы я вам ее целовал».

Жена одного из лучших друзей Пушкина — Петра Вяземского. С ней он порой бывал откровеннее, чем с ее супругом и, по воспоминаниям современников, действительно ее любил. Вяземская называла его своим «приемным сыном» и всячески помогала. После роковой дуэли она почти безотлучно находилась у постели поэта.

Авдотья Голицына

Отечество почти я ненавидел —
Но я вчера Голицыну увидел
И примирен с отечеством моим.

Хозяйка салона, в котором часто бывал Пушкин в первые годы после Лицея. Вяземский писал, что поэт «был маленько приворожен ею», а Карамзин — что Пушкин «смертельно влюбился». И действительно, какой юноша мог избежать очарования этой грациозной княгини с мягким голосом, которую современники называли Princesse nocturne («принцесса ночи») и Princesse de minuit («принцесса полночи»), потому что днем она спала и никого раньше 10 часов вечера не принимала.

Прекрасная чернобровая и черноглазая княгиня жила отдельно от мужа. И хотя она много лет была счастлива в связи с Михаилом Долгоруким, им мешало то, что муж не давал ей развод. Долгорукий погиб на войне, а впоследствии Голицына, в свою очередь, отказала мужу, когда тот пожелал жениться на Александре Смирновой-Россет.

Аглая Давыдова

И вы поверить мне могли, 
Как простодушная Аньеса? 
В каком романе вы нашли, 
Чтоб умер от любви повеса?

Дочь французского эмигранта герцога де Граммона, жена кузена Дениса Давыдова. Красавица была предметом острого увлечения Пушкина в 1820–1821 годах, которое позже вылилось в безжалостные и неприличные эпиграммы («Иной имел мою Аглаю...» и др.).

Эта хорошенькая, ветреная и кокетливая дама, настоящая француженка, искала в шуме развлечений средства «не умереть со скуки в варварской России». Овдовев, немолодая уже Аглая вышла замуж за генерала Ораса Себастьяни, министра иностранных дел Франции.

Елена Завадовская

Всё в ней гармония, всё диво,
Всё выше мира и страстей;
Она покоится стыдливо
В красе торжественной своей.

Одна из самых блистательных великосветских красавиц своего времени, она, как признавали даже женщины, — «убивала всех своей царственной, холодной красотой». Скорее всего, именно ее описал Пушкин как блестящую Нину Воронскую — «Клеопатру Невы».

Высокая, статная, с правильными чертами лица и ослепительной кожей, она напоминала мраморную статую. Со временем Завадовская оставила мужа и блистала на балах в Париже, причем с годами, как с удивлением отмечали знакомые, она мало изменилась.

Аграфена Закревская

Она является порой
И мимо всех условий света
Стремится до утраты сил,
Как беззаконная комета
В кругу расчисленном светил.

За красоту лица и фигуры она получила прозвание «медная Венера». Добрая, но капризная и избалованная внучка золотопромышленника, Закревская обладала ветреным характером и была хохотушкой, впрочем склонной к истерическим рыданиям. Пушкин стал ее близким знакомым в 1828 году и посвятил ей несколько стихотворений. Она же поверяла ему свои сердечные тайны и, как он сам писал Вяземскому — «посвятила его в свои сводники».

Когда ее муж стал московским градоначальником, семья переехала в старую столицу. Старость она провела с супругом в Италии.

Софья Киселева

«Я суеверно перекладывал в стихах рассказ молодой женщины: к нежным законам стиха я приноравливал звуки ее милых и бесхитростных уст».

Урожденная княжна Потоцкая, она была дочерью польского князя от авантюристки-гречанки. Считается, что именно Киселева рассказала поэту историю о похищенной княжне Потоцкой, которая легла в основу «Бахчисарайского фонтана». Посвященных Киселевой отдельных стихов поэта мы не найдем - он не тратил силы зря. Недаром в письме к мужу она честно писала: «Если увидишь Пушкина, передай ему, что я учусь русскому языку, чтобы читать его стихи».

С мужем эта статная красавица в итоге рассталась и уехала за границу. Софья блистала в парижском обществе, а в старости ее главной страстью стала игра в карты. Двигаться самостоятельно она уже не могла, и слуга каждый день возил старуху в казино, где она проводила целый день.

«Поэт убит на дуэли с юдофобом»

28.12.2017

Он прожил всего 24 года, но его творчеством вдохновлялись Брюсов, Маяковский и Северянин, а его стихи перекладывали на музыку Рахманинов и Рубинштейн. Умер же поэт Семен Надсон формально от чахотки. Но все были уверены, что он, как и Пушкин, погиб на дуэли. Дуэль была на страницах журналов – за фельетоны в защиту евреев писатели-антисемиты устроили Надсону «журналистский погром».

«Начнём с начала, если это для кого-нибудь интересно. История моего рода, до моего появления на свет – область очень мало известная для меня. Подозреваю, что мой прадед или прапрадед был еврей. Деда и отца помню очень мало. Слышал только, что отец мой, надворный советник Яков Семенович Надсон, очень любил пение и музыку, это и я от него унаследовал. Иногда мне кажется, что, сложись иначе обстоятельства моего детства, я был бы музыкантом. Но в целом история моего детства – грустная и темная». Так начиналась автобиография одного из самых известных поэтов России второй половины XIX века Семёна Яковлевича Надсона. Поэта русского, но неизменно включенного во все еврейские энциклопедии.

Он и сам считал себя русским, рос в нееврейском окружении. Более того, находился под опекой юдофобской родни, открыто разжигавшей антисемитскую истерию того времени. Из-за всего этого начало автобиографии выглядит логичным – никакого видимого интереса к своим корням. Тем не менее через год после этой автобиографии Надсон напишет свой поэтический шедевр «Я рос тебе чужим, отверженный народ», навсегда связавший его с еврейством. Позже историк русской и русскоязычной еврейской литературы Василий Львов-Рогачевский называл Надсона «ассимилированным бардом», который «был заражен болью еврейского народа». После стихотворения о евреях Надсон стал писать еженедельные фельетоны с презрением к тем, кто эту боль причиняет. И это окончательно заострит на нем взоры российских антисемитов. В ответ на фельетоны Надсона последовал, по словам того же Львова-Рогачевского, «закамуфлированный журналистский погром, учиненный авторами-юдофобами». Результатом этого погрома стала смерть поэта. Несмотря на то, что Надсон долго болел, ни у кого из современников не вызывал сомнения тот факт, что «добили» Надсона именно скандальные очерки в его адрес. Он умер в 24 года, за восемь дней до 50-й годовщины гибели Александра Сергеевича Пушкина, после чего «дуэльная» метафора канонизировала жизнь и смерть Семена Надсона в литературе.

Будущий поэт родился в Петербурге 26 декабря 1862 года в семье надворного советника Якова Семёновича Надсона и Антонины Степановны Мамонтовой. Год спустя семья переехала в Киев, где отец Семена умер. Мальчику на тот момент едва исполнилось два года. Проведя несколько лет в Киеве и сменив несколько пристанищ, мать, содержавшая двоих детей, привезла их в Петербург, где ее старшие братья пристроили Семена в приготовительный класс первой классической гимназии. После того как мать повторно вышла замуж, семья вновь возвратилась в Киев. Здесь новый супруг матери Надсона в припадке умопомешательства повесился, и семья вновь осталась без средств к существованию. Последовал очередной переезд в Петербург, где Семена отдали на обучение в военную гимназию. После же смерти матери от чахотки каждого из детей взял на свое попечение один из братьев покойной.

О том, как проходило воспитание сироты, можно прочесть в его дневниках. Конечно, не все было очень уж плохо, но дядя и тетя не раз и не два напоминали Семену о его еврействе, не сильно стесняя себя в выражениях. «Когда во мне, ребенке, страдало оскорбленное чувство справедливости, – записал он в дневнике в 1880 году, – и я, один, беззащитный в чужой семье, горько и беспомощно плакал, мне говорили: “Опять начинается жидовская комедия”, – c нечеловеческой жестокостью оскорбляя во мне память отца». Оба брака его матери родственники считали «неудачными», а первый из них, «с каким-то жидовским выкрестом», даже позорным. Они же убеждали Надсона, что «позорное пятно еврейства он сможет смыть только военной службой, что это для него единственный выход...»

Не смея противиться воле своего опекуна, по завершении гимназического курса в 1879 году Надсон поступил в Павловское военное училище, отразив в дневнике: «Мне ненавистны так называемые военные науки». А что касается «позорного пятна», навешенного на него родственниками, то все их старания ожидаемого результата не принесли. После того как по империи прокатилась волна погромов, Надсон не постеснялся признаться в своем еврействе пред лицом завзятого юдофоба, армейского офицера и литератора Ивана Леонтьева-Щеглова. Вот как последний вспоминал об этом: «Услышав от меня антисемитские высказывания, Семен Яковлевич привстал с постели – в то время его уже начинала одолевать чахотка. Бледный, как мертвец, и с лихорадочно горящими глазами он произнес сдавленным голосом: “Вы хотели знать тайну моей жизни? Извольте, я еврей”». После развернувшейся через несколько лет травли поэта Леонтьев-Щеглов неоднократно будет вспоминать этот эпизод.

Тогда же шел 1882 год. Год этот ознаменовался важным событием в литературной судьбе Надсона. Писать он начал еще в гимназии и с девяти лет относил свои стихотворения в небольшие издания. Но в 1882-м его пригласили в лучший демократический журнал того времени – «Отечественные записки». В этом журнале Надсон дебютировал «Тремя стихотворениями». Они сразу же привлекли к себе внимание любителей поэзии, а имя молодого поэта с каждой новой публикацией приобретало все большую известность.

На следующий год Надсон, окончив училище, был выпущен подпоручиком в Каспийский полк, стоявший в Кронштадте. Желавший полностью посвятить себя литературной деятельности, Семен добивался освобождения от военной службы. Ему это удалось, правда, причины были весьма печальными: у него открылась туберкулёзная фистула – явление, весьма часто предшествующее самому туберкулёзу. Надсон продолжал печататься в журналах, но состояние здоровья с каждым месяцем лишь ухудшалось. С 1884-го по 1886-й годы он находился в постоянных разъездах между лечебными учреждениями в России и за границей, перенес две операции, был объектом многих врачебных консилиумов. И тем временем выпустил в марте 1885 года свой первый и единственный прижизненный сборник стихотворений, тут же принесший ему шумную славу. Через год за этот сборник Надсон будет удостоен Пушкинской премии.

Тогда же в 1886 году, устроившись в редакцию киевской «Зари», Надсон стал писать критические фельетоны, касавшиеся литературы и журналистики. Особое внимание уделял он порицанию антисемитских высказываний разных поэтов, писателей и журналистов. Последние же стали называть его «иудейским органом печати» – особенно после опубликованного Семеном в 1885 году стихотворения:

Я рос тебе чужим, отверженный народ,
И не тебе я пел в минуты вдохновенья.
Твоих преданий мир, твоей печали гнёт
Мне чужд, как и твои ученья.

И если б ты, как встарь, был счастлив и силён,
И если б не был ты унижен целым светом –
Иным стремлением согрет и увлечён,
Я б не пришёл к тебе с приветом.

Но в наши дни, когда под бременем скорбей
Ты гнёшь чело своё и тщетно ждёшь спасенья,
В те дни, когда одно название «еврей»
В устах толпы звучит как символ отверженья,

Когда твои враги, как стая жадных псов,
На части рвут тебя, ругаясь над тобою, –
Дай скромно встать и мне в ряды твоих бойцов,
Народ, обиженный судьбою.

Одним из самых рьяных представителей «стаи жадных псов» оказался сотрудник газеты «Новое время», поэт-сатирик, публицист и критик Виктор Буренин, начавший травлю тяжелобольного поэта. Хотя Буренин был вовсе не одинок. Так, к примеру, малоизвестный киевский поэт Бердяев, печатавшийся под псевдонимом Аспид, написал антисемитский пародийный эпос «Надсониада», в котором высмеивал Надсона и редакцию «Зари», где он печатался:

Раз в неделю киевлянам
Преподносит он статейки,
Где в «идеи» раздувает
С помпой чахлые «идейки»…
Оживить редактор хочет
Иудейский орган этим;
Но, увы! Мы кроме скуки,
Ничего в нем не заметим.

А после выраженного редакцией «Зари» возмущения поэма и вовсе была растиражирована отдельной брошюрой, на первой странице которой было написано: «…появилась на столбцах “Зари” площадная брань по поводу “Надсониады”: радуемся, что сумели задеть за живое беззастенчивых наемников киевского жидовского кагала…»

Но все же первым выстрелом словесной дуэли принято считать публикации Буренина – в одной из первых статей, посвященных Надсону, он обозвал его «мнимо недугующим паразитом, представляющимся больным, умирающим, чтобы жить на счет частной благотворительности». Буренин намекал на то, что Надсон занял в Литфонде 500 рублей, чтобы оплатить расходы на поездку в Европу в 1884 и 1885 годах. Но, во-первых, Надсон не симулировал болезнь, а во-вторых, полностью вернул долг из своих гонораров, полученных от продажи многочисленных изданий единственного сборника стихотворений. Надсон даже завещал Литфонду авторские права на этот сборник, что позже станет крупнейшим источником доходов этой организации. Затем Буренин на примере Надсона охарактеризовал «стихотворцев-евреев» как «поставщиков рифмованной риторики», которые «смело воображают, что они крупные поэты, и считают своим долгом представиться перед взором читателей со всякими пустяками, которые выходят из-под их плодовитых перьев». В следующей статье, продолжая свою теорию о еврейских поэтах опять же на примере Надсона, он объявил Семена «наиболее выразительным представителем» «куриного пессимизма»: «Маленький поэтик, сидящий на насесте в маленьком курятнике, вдруг проникается фантазией, что этот курятник представляет “весь мир”». В последней из статей против Надсона бесстыдство Буренина и вовсе не знало границ. Объектом нападок стала бескорыстно ухаживавшая за Семеном в послеоперационный период Мария Валентиновна Ватсон, редактор почти всех его работ. Заботу «миссис Ватсон» Буренин назвал «лживым прикрытием истерической похоти». В этой его сатире Надсон был выведен под видом «еврейского рифмоплета Чижика, чью животную страсть удовлетворяет грубая перезрелая матрона».

Друзья советовали Надсону перестать читать все эти фельетоны, после каждого из которых ему становилось только хуже. Писать в ответ он был уже не в состоянии: руку охватил паралич. Но вдруг, находясь в Ялте, засобирался в Петербург. Он жаждал встретиться с клеветником и сразиться с ним на дуэли. Его еле отговорили.

Врач Надсона уже после смерти поэта написал открытое письмо, в котором утверждал, что смертельный удар по нервной системе Надсона был нанесен статьей Буренина от 12 декабря 1886 года, после которой «…он впал в необычайное раздражение, страшно волновался, говорил: “это уж слишком гнусно, этого оставить так нельзя”, и хотел тотчас же ехать в Петербург… Я уверен, что умерший безвременно Надсон, несмотря на безнадежность болезни, мог бы прожить, по меньшей мере, до весны или даже осени, если бы вышеупомянутый фельетон г. Буренина не был напечатан».

По словам врача, «Надсон испытал «туберкулезное воспаление мозга»: «Самая тяжелая, самая мучительная форма смерти. И несчастному поэту пришлось испить чашу страданий до дна. В бессознательном состоянии, в беспокойном бреду умиравший делал рукой угрожающие движения, и с уст его иногда срывалась фамилия обидчика». Семен Яковлевич Надсон умер в муках 19 января 1887 года. После его смерти споры о связи гибели Пушкина на дуэли и смерти Надсона от злых языков не утихали еще десятилетия. Да, одного убила пуля, второй скончался от болезни, но в смерти обоих клевета и оскорбления играли важную роль. Известнейшие русские писатели говорили о метафорической дуэли Надсона со своими обидчиками. Буренин же то старался реабилитироваться, то насмехался над обвинениями общественности, что это он «добил» поэта.

Алексей Викторов

Виктория СЕРЕБРО, Хайфа