Представляем 10 великих двоечников

Удрученно подписывая дневник вашего ребенка, в котором лидирующие позиции занимают баллы, которые вас совсем не радуют, не спешите отчаиваться. Помните: биографы великих утверждают, что зачастую будущие гении были плохими учениками и студентами.

Вашему вниманию предлагается в высшей степени антипедагогическая статья о том, что быть двоечником – не стыдно, а иногда и почетно. Доказательство – десять гениев-двоечников.

1. Уинстон Черчилль

Открывает нашу галерею случай классический и закоренелый. Шалопай Уинстон, старший сын аристократических родителей, испытывал неприязнь к процессу образования с самого юного возраста. Не то чтобы он был безнадежно туп: учителя регулярно находили его в каком-нибудь укромном уголке с книжкой не по возрасту. Однако учить уроки, работать на занятиях и вообще хоть как-то стараться Черчилль категорически отказывался. Двоечник Уинстон впоследствии получил Нобелевку по литературе.«Школа не имеет ничего общего с образованием, – писал Черчилль. – Это институт контроля, где детям прививают основные навыки общежития».

2. Владимир Маяковский

Советское литературоведение, чтобы не смущать пионерию, замалчивало неуспеваемость Владимира Владимировича или списывало ее на революционный пыл. Роман " Анна Каренина" так и остался недочитанным будущим великим поэтом.

3. Сергей Королев

Сергей Королев, под руководством которого были созданы баллистические и геофизические ракеты, первые спутники и космические корабли «Восток» и «Восход», был круглым троечником.

4. Ричард Брэнсон

Мы решили, что этот список будет неполным без какого-нибудь финансового гения. Мультимиллионер Ричард Брэнсон, основатель корпорации Virgin Group и частного космического туризма, проходит как раз по этой части. На уроках будущий финансовый магнат не мог связать двух слов – мычал, заикался и отчаянно краснел всякий раз, как его вызывали к доске.

5. Исаак Ньютон

Исаак Ньютон учился хуже всех в классе, пока его не побил приятель. После чего Ньютон решил победить его в знаниях, и уже через несколько месяцев стал первым в классе.

6. Наполеон

Наполеон учился плохо по всем предметам, кроме математики.

7. Людвиг ван Бетховен

Людвиг ван Бетховен писал с ошибками, а деление и умножение так и не осилил, так же, как и АлександрДюма-отец.

8. Альберт Эйнштейн

Альберт Эйнштейн — создатель теории относительности, лауреат Нобелевской премии, учился очень средне. Его родители признавались знакомым, что не питают никаких иллюзий на его счет, и надеются только, что он сможет устроиться хотя бы на простую работу.

9. Александр Пушкин

Александр Пушкин очень слабо успевал в Лицее и плакал на уроках арифметики. После аттестации, на вручении дипломов он оказался вторым с конца.

10. Антон Чехов

Да, интеллигентнейший из русских писателей тоже начинал, откровенно говоря, не ахти. Два раза оставался в гимназии на второй год…

ВЫСОКАЯ УСПЕВАЕМОСТЬ – ТОЖЕ НЕ ГАРАНТИЯ БОЛЬШИХ ДОСТИЖЕНИЙ В БУДУЩЕМ. А ИНОГДА ДАЖЕ СОВСЕМ НАОБОРОТ.

Источник

Везде чужой: Нико Пиросмани

Многие сегодня знают, что песня «Миллион алых роз» пересказывает историю любви знаменитого грузинского художника Нико Пиросмани. Увидев певицу и танцовщицу Маргариту де Севр, приехавшую в Тифлис в марте 1909 года, лавочник Николай Пиросманишвили воскликнул: «Не женщина, жемчужина из драгоценного ларца!», продал свою лавку и на все деньги купил розы, усыпав цветочным ковром мостовую перед гостиницей, где жила его богиня. 

Что же было дальше? Одни рассказывают, что Маргарита была потрясена: «Ты продал свою лавку, чтобы подарить мне цветы? Я никогда не забуду этого, мой прекрасный рыцарь!» Но через несколько дней приняла ухаживания другого, более богатого поклонника и уехала вместе с ним. А Николай, оставшись без лавки, стал художником. 

Другие говорят, что, отправив Маргарите цветы, Нико не стал стоять «чуть дыша» под балконом прекрасной дамы, а отправился на последние деньги пировать в духан. Растроганная Маргарита отправила воздыхателю записку с приглашением, но тот не смог оторваться от дружеского застолья, а когда опомнился, было уже поздно, актриса покинула город. 

Увы, вся эта история — лишь красивая сказка. Исследователи творчества Пиросмани уверены, что в его жизни не было ни этой неразделенной любви, ни продажи лавки, а знаменитый портрет «Актриса Маргарита» был написан не с натуры, а с афиши. А сочинил историю Константин Паустовский, побывавший в Тбилиси уже через несколько лет после смерти Пиросмани. 
 

Нико Пиросмани. «Актриса Маргарита»

В реальной же жизни художника роковую роль сыграла совсем другая драма. 
 

Как птичка

Николай родился в крестьянской семье в 1862 году, младшим из четверых детей. Его отец умер, когда Нико было 8 лет, вскоре скончались мать и старший брат, и мальчика вырастила вдова бакинского фабриканта Калантарова. В семье Нико любили, как родного, однако его очевидно тяготила мысль о том, что он здесь чужой и живет в богатом доме не по праву. Эта болезненная мнительность и связанная с ней чрезмерная обидчивость сохранились за ним на всю жизнь и становились всё более заметными, всё более отдаляющими его от других людей.
 

Несмотря на то, что семья Калантаровых была образованной, сам Николай не мог приспособиться ни к науке, ни к какому-либо ремеслу. Несколько месяцев учился в типографии. Понемногу учился живописи у странствующих художников. Пытался работать тормозным кондуктором товарных вагонов на железной дороге — так почти вся его зарплата «съедалась» штрафами то за опоздание, то за неявку на работу. Про Нико говорили, что он живет «как птичка», не заботясь ни о прошлом, ни о будущем. А особенно странным в нем было то, что он утверждал, будто видит святых, а после этих явлений рука сама тянется рисовать.
 

Нико Пиросмани. «Дворник»

В конце концов, когда Николай решил уволиться из кондукторов, железнодорожное начальство на радостях выдало ему такое большое выходное пособие, что он смог завести молочную лавку. Но и в торговле он не задержался надолго, бросил лавку и решил, что будет зарабатывать ремеслом художника. Произошло это за несколько лет до того, как Маргарита де Севр приехала в Тифлис — то есть продать ради нее лавку Нико уже никак не мог. 
 

Нико Пиросмани. «Натюрморт»

Он рисовал все подряд: картины, вывески, мог даже покрасить стену или написать на ней название улицы и номер дома. Никогда не торговался и насчет оплаты. Один платил за его картину 30 рублей, а другому он мог нарисовать вывеску за обед и стакан водки. Иногда вместо денег просил купить ему краску или клеенку — ведь, как известно, свои картины Пиросмани писал не на холстах, а на клеенках. Одни утверждают, что это были обычные клеенки, снятые со столов в духанах, другие — что клеенки были специальными, выпускавшимися для каких-то технических целей. Как бы там ни было, они оказались прекрасным материалом для картин: изображения на них не покрывались трещинами со временем, как это случается с холстами. 
 

Отверженный

Но внезапно в жизни Нико появился шанс войти в круг людей, среди которых он всегда чувствовал себя чужим. В 1912 году о его картинах узнали братья-художники Илья и Кирилл Зданевичи. Друг Кирилла писатель Константин Паустовский вспоминал: «У Кирилла были знакомства с крестьянами, духанщиками, бродячими музыкантами, сельскими учителями. Всем им он поручал разыскивать для него картины и вывески Пиросмана. Первое время духанщики продавали вывески за гроши. Но вскоре по Грузии прошел слух, что какой-то художник из Тифлиса скупает их якобы для заграницы, и духанщики начали набивать цену. И старики Зданевичи, и Кирилл были очень бедны в то время. При мне был случай, когда покупка картины Пиросмана посадила семью на хлеб и воду...»
 

Нико Пиросмани. «Портрет Ильи Зданевича»

Зданевичи убедили Нико, что его картины будут иметь успех у образованной публики. Кирилл приобрёл у Пиросмани большое количество картин, многие художник выполнил на заказ. В феврале 1913 года Илья опубликовал в газете «Закавказская речь» статью о творчестве Пиросманашвили под заглавием «Художник-самородок». Уже в марте несколько его картин появились на выставке в Москве. Творчеством Пиросманишвили заинтересовались другие коллекционеры. Иллюстрированное издание «Сахалхо Пурцели» поместило фото Пиросмани и репродукцию его «Свадьбы в Кахетии». 
 

«Художник, чье творчество могло бы прославить нацию и дать ей право на участие в нынешней борьбе за искусство, — говорилось в статье. — Понимание цвета и пользование им ставят Пиросманишвили в ряд великих живописцев».

На благосостоянии художника его слава, как ни странно, практически не отразилась. А когда в 1914 году после начала войны в Российской Империи был введён сухой закон, положение Пиросмани, существенной частью дохода которого было изготовление вывесок для питейных заведений, ухудшилось.
 

Да и гордость его длилась недолго. Духанщики и прочие знакомые, для которых он рисовал, узнав, что Нико «заделался великим художником», начали отпускать в его адрес презрительные шуточки. Полноценного признания критиков и искусствоведов он так и не дождался. В том же «Сахалхо Пурцели» появилась карикатура: Нико стоит в одной длинной рубахе с голыми ногами, а рядом с ним искусствовед говорит: «Тебе нужно учиться, братец. Лет через 20 из тебя может выйти хороший художник, вот тогда мы пошлем тебя на выставку молодых». А ведь Нико к тому моменту было уже за пятьдесят. 

Почувствовав себя чужим — на этот раз уже не только среди богачей, но и в привычном мире духанов, Пиросманишвили перестал рисовать, опустился и превратился в совершеннейшего бродягу. Он не здоровался со знакомыми, бесцельно слонялся по улицам, что-то бормоча себе под нос. Весной 1918 года его обнаружили в подвале дома, лежащим прямо на битом кирпиче. Он уже никого не узнавал, в больнице, куда его отвезли, записали: «Мужчина лет 60, бедняк, происхождение и вероисповедание неизвестно». Через пару дней он умер, и похоронили его без отпевания, в общей могиле для бедняков.

Вера Уманская ----- Мятежный Севела
Источник: http://newrezume.org/news/2017-02-21-19546?utm_source=copypast

Гениев лучше не знать лично, а я знала. Он прожил у меня неделю или больше.

Майя Немировская, Владислав Шницер

Эфраим Севелa стал известным вдруг. Лукас Лонго, американский писатель, в газете "The New Haven Register" объявил сразу после выхода из печати в 1973-году его первой книги "Легенды инвалидной улицы": "Среди нас появился великолепный писатель. Эфраим Севела достиг вершин еврейской комедии. Мы имеем дело с подлинной комедией, в которой блистал Вильям Сароян в его лучших вещах".

Сегодня Эфраим Севела - писатель, кинорежиссер и сценарист с мировым именем, автор 15 романов и повестей, выдержавших почти 280 изданий на различных иностранных языках, создатель 13 художественных фильмов, среди которых "Колыбельная", "Ноктюрн Шопена", "Попугай, говорящий на идиш", ставших классикой современной кинематографии в гостях у Международной Еврейской Газеты.

ЭФРАИМ СЕВЕЛА: - Я поздно пришел в литературу, но успел написать почти все, что задумал. Не хватило сил на роман "Танец рыжих". И чуда не случится - уже давно не молод и болен. А вот амплуа режиссера только примерил. Разбежался - и рухнул.

Осмысление творческой жизни, а, следовательно, и самой моей жизни, в фильме "Господи, кто я?", который я снял для Российского ТВ. Заодно и обращение к читателю, зрителю: не придумывайте меня, я такой, какой есть. А слухов обо мне (было, теперь не знаю) предостаточно. Таков уж удел человека не "усредненной" судьбы. А уж если он талантлив и удачлив.

  Но прежде, чем обрести право задаться вопросом "Господи, кто я?" и ответить на него, мне предстояло прожить нелегкую жизнь..

Я родился в небольшом белорусском городке Бобруйске и рос в обычной семье довоенных лет. Отец - кадровый офицер, коммунист, известный спортсмен, тренер по классической борьбе. Спортсменка и мама - в беге на дистанции с барьерами. Сильная, властная, она была крута на руку, и мне частенько доставалось по заслугам.

До Отечественной войны в Бобруйске на сто тысяч населения приходилось 65 тысяч евреев. И евреи и неевреи - все говорили на мамэ-лошен и одинаково картавили.

Немцы и белорусские полицаи уничтожили свыше двадцати тысяч наших евреев. Сегодня в Бобруйске их по пальцам перечесть. Зато, в своих странствиях я часто встречал земляков и их детей в Израиле, Америке, Германии.

Война стремительно приближалась к Бобруйску. Мы с матерью и сестренкой (отец с первых минут на фронте) едва успели бежать. А ночью взрывная волна немецкой авиабомбы, разорвавшейся рядом с мчавшимся на Восток поездом, смахнула меня с открытой, с низкими бортами, товарной платформы под откос. И швырнула в самостоятельную жизнь - суровую, беспощадную.

Двенадцатилетний подросток из благополучной еврейской семьи, я впервые остался один. Без родителей. Без учителей. Без ничьего надзора. И , упрямый и своенравный, пошел дорогой, которую выбрал сам. Сбежал из детдома, из ремесленного училища, с завода, где рядом с такими же бездомными пацанами точил мины для фронта.

  Ушел в никуда, из совхоза под Новосибирском, где таскал пудовые мешки с зерном и жил в многодетной семье вдовы фронтовика Полины Сергеевны, выходившей меня, когда полуживой от голода, болезней дополз и свалился у ее землянки. Имя этой умной, суровой, заботливой женщины я, став писателем, сохранил в автобиографической повести "Все не как у людей".

Я бродяжничал, исколесив на товарняках Урал, пол-Сибири, и добывал хлеб насущный душещипательными песнями, которые пел в эшелонах солдатам, ехавшим на фронт, беженцам, возвращавшимися в родные места, в набитых до отказу вокзалах. У меня был звонкий мальчишеский дискант. Ночевал в товарных порожняках, на полу в вокзальном закутке, а в теплую пору и под случайным кустом. Бездомная, голодная, немытая жизнь влекла к себе свободой, неожиданными ситуациями, встречами с новыми людьми, собственным миропознанием.

Так впервые я ощутил вкус одиноких скитаний, которые впоследствии станут стилем моей жизни. Осенью 43-го на железнодорожной станции Глотовка меня подобрал командир направлявшейся на фронт бригады противотанковой артиллерии Резерва Главного командования полковник Евгений Павлович Крушельницкий.

Меня постригли, одели в подогнанное на ходу солдатское обмундирование, "укатали" на фронт. И я, "сын полка", прошел с бригадой весь ее боевой путь - через Белоруссию, Польшу, Германию - до Ной-Бранденбурга.

Полковник - ах, какой колоритный был мужик! - полюбил меня. Считал умным и образованным. Еще бы, я назубок знал все марки немецких, американских, английских самолетов и танков. Память была отличная. Он был одинок (немцы расстреляли жену и единственную дочь), хотел усыновить меня и отвести учиться в Московский университет. Не довелось. За две недели до окончания войны его смертельно ранило осколком шальной немецкой гранаты. Последние слова были обращены ко мне: " Сынок, а в университет пойдешь без меня".

Полковник Крушельницкий и другие армейские сослуживцы стали прототипами персонажей моих книг о войне. В их числе - моя самая любимая "Моня Цацкес - знаменосец". Судьба оказалась ко мне милостива. В Бобруйске, в уцелевшем родительском доме, меня, невредимого, да еще с медалью "За отвагу" на груди, встречали мама с сестренкой. А вскоре вернулся и отец. Он провел в немецком плену почти все четыре военных года и уцелел, успев переодеться в солдатскую форму, заручившись солдатский книжкой с татарской фамилией.

24 февраля 1971 года 11.00 по московскому времени в стране, где страх сковал языки, в самом центре Москвы, напротив Кремля, сошлись в Приемной Президиума Верховного Совета СССР двадцать четыре человека. Двадцать четыре советских еврея, безоружные и ничем не защищенные, в отчаянной решимости бросить вызов Голиафу. Они поставили свои головы на кон, кинулись в бездну, чтобы дать пример другим, своими костьми пробить брешь в стене, отделявшей евреев СССР от остального мира, и выдвинув ультиматум - свободный выезд в Израиль, объявили сухую бессрочную голодовку.

В этом акте отчаяния, судьбоносном для советских евреев, участвовал и я, уже известный советский журналист, киносценарист и режиссер.

Тогда жил в Москве, был женат на падчерице Эдит Утесовой - Юлии Гендельштейн, у нас росла очаровательная дочка Машенька, любимица Леонида Осиповича. Знаменитый артист любил и меня. На экраны кинотеатров один за другим выходили художественные фильмы по моим сценариям. Шутка ли, семь фильмов за шесть лет!.. Казалось бы, все складывалось удачно. И все же решил уехать. Я долго был "российским империалистом" и любил свою "империю". Мне нравилась она.

Но с некоторых пор, при Брежневе, я почти откровенно перестал воспринимать советскую власть. Власть можно уважать, даже бояться. Но когда смеешься над ней, жить под ее началом невозможно. Понял: в такой обстановке пройдут мои самые энергичные годы, и я начну шамкать как Брежнев.

Много времени спустя, уже вырвавшись из СССР, я мучительно докапывался до истинных причин, побудивших меня сломать прежнюю, хорошо налаженную жизнь во имя туманного и неясного будущего. И понял, что моими поступками двигало стремление начать новую, более нравственную жизнь. Для этого надо было окончательно порвать с советской властью и страной, которая задыхалась под ее безжалостной пятой.

Я никогда не занимался политикой, не был ни диссидентом, ни сионистом, но я принял участие в акции за свободный выезд евреев в Израиль. И случилось, можно сказать, историческое событие: наша акция закончилась победой. Правительство уступило - менялся мир, международная обстановка, внешнее политика СССР. Президиум Верховного Совета СССР принял Постановление "О создании Комиссии по выезду в Израиль из СССР граждан с лишением их советского подданства". А нам, участникам акции, предписывалось покинуть страну немедленно.

До конца своих дней буду помнить тот звездный час взлета человеческого духа и благодарить судьбу за то, что она привела меня к тем, кто не убоялся. Не скрою, я горжусь своим участием в первой открытой политической забастовке за всю историю советской власти, когда горстка людей в здравом уме и трезвом рассудке добровольно прыгнула в пасть чудовища во имя идей, ради блага многих.

Едва я появился в ОВИРе, чтобы оформить документы на выезд, меня пригласили к начальнику антисионистского отдела КГБ СССР генерал-лейтенанту Георгию Минину. "Вот ваше личное дело, - и он открыл пухлую канцелярскую папку. - Честно сказать, будь моя воля, никогда б вас не отпустил. У нас таких людей по пальцам перечесть. - Минин достал из папки пачку Благодарностей Верховного Главнокомандующего, они вручались офицерам и солдатам за участие в наступательных операциях минувшей войны. - Ну, как отпустить такого воина?! - воскликнул генерал и продолжал наставительно: - Очень скоро вы окажетесь на войне". "Вам видней, - смело отвечал "свободный человек", - это вы, в КГБ, планируете войны на Ближнем Востоке". Генерал пропустил мою реплику мимо ушей: " Не посрамите чести своих боевых учителей!"

Но медаль "За отвагу", врученную мне "учителями", изъяли вместе с советским паспортом и значком об окончании Белорусского государственного университета.

Пройдет много лет, и я, вернувшись в Москву, выступлю на конференции по случаю организации Российского Еврейского Конгресса. Рассказав с трибуны о напутствии генерала Минина перед выдворением из СССР, и, воспользовавшись присутствием в зале мэра Лужкова, обращусь к нему с просьбой: "Юрий Михайлович, если вы когда-нибудь увидите генерала Минина, передайте ему, пожалуйста: его наказ - не посрамить боевых учителей - выполнен с честью. На второй же день войны "Судного дня" я из советской "базуки", захваченной в бою с арабами, подбил два арабских советских танка "Т-54" и противотанковую пушку".

Зал взорвался смехом, И, кажется, громче всех смеялся Лужков.

Выдворенный из СССР, я мог с семьей обосноваться в любой европейской стране, в Америке, но стремился в Израиль.

Помниться, по дороге в аэропорт Шереметьево висели трехметровые афиши с портретами Нади Румянцевой из "Крепкого орешка" и Ирины Скобцевой из "Аннушки" - моих фильмов. У Скобцевой на щеке слеза с кулак. На каждой афише черные полосы - мое имя вымарано.И дочка Маша сказала: "Папуля, Москва в трауре". А когда стюардесса объявила, что наш самолет пересек воздушную границу СССР, и я воскликнул "Вот мы и на свободе!", моя мудрая двенадцатилетняя дочь охладила меня: "Папа, ты забыл, мы в самолете Аэрофлота, он может повернуть назад". 

С тремя сотнями долларов в кармане я с семьей объявился в Париже.

Почему Париж? Между СССР и Израилем в те годы были прерваны дипломатические отношения. В Тель-Авив летали с пересадкой в Париже. Но меня-дурака всегда бережет Бог. Куда бы ни попадал, за волосы вытаскивает, хотя я и безбожник. И потому, когда я прилетел в Париж, попал сразу же в объятия барона Эдмонда Ротшильда.

Встречали нас как папанинцев. Портреты в газетах, на обложках журналов, интервью на радио, ТВ! Ведь мы были первыми, кто прорвался. С чего и началась легальная эмиграция из СССР.

Ротшильд поселил нашу семью в фешенебельной зоне города, приглашал в свою загородную резиденцию и часами жадно слушал мои истории. В общении нам помогала Маша. Закончив в Москве пять классов французской школы, она свободно, да еще с парижским акцентом, говорила по-французски.

Это он, барон Эдмонд, буквально, силой засадил меня за перо. Так родилась моя первая книга "Легенды инвалидной улицы". Я написал ее за две недели, рассказал истории о городе своего детства и его обитателях.

Первой по просьбе Ротшильда рукопись прочитала Ида Шагал - дочь Марка Шагала.. "Вы не знаете, что написали! - сказала она мне.. - Вы последний еврейский классик на земле!". А сам Марк Шагал рукопись читал всю ночь и наутро вышел с красными глазами. "Молодой человек, - сказал он мне, пригласив к себе, - я вам завидую: эта книга будет самым лучшим витамином для евреев, чтобы они не стыдились называться евреями".

Позже критик, анализируя мое творчество, напишет: "Эфраим Севела, писатель небольшого народа, разговаривает со своим читателем с той требовательностью, суровостью и любовью, которые может позволить себе только писатель большого народа".

"Легенды Инвалидной улицы" в том же году издадут в Америке, затем в Англии, Германии, Японии, три года спустя - в Израиле на иврите и русском. Став бестселлером после публикации крупнейшим издательством США "Doubladay", "Легенды" принесут мне, их автору, мировую известность и признание. Но лишь в начале 90-х книга наконец-то появится в России: произведения авторов, выдворенных из страны и лишенных ее гражданства, в СССР не печатали.

А барон Ротшильд, выслушав восторженный отзыв Иды Шагал, скажет: "Надо издавать. - И, обратясь ко мне, добавит: - А рукопись, пожалуйста, подарите мне, я положу ее в сейф и, надеюсь, когда-нибудь разбогатею".

Я прожил в Париже почти полгода. "Куда ты рвешься? Тебе надо хотя бы на год остаться в Париже, - уговаривал меня Ротшильд. - Я дам тебе в Версале замечательную квартиру (он тогда финансировал реставрацию дворцового комплекса). Оставайся!". Но я хотел своими глазами увидеть Эрец-Израэль.

Я так стремился на Землю обетованную, а прожил там всего шесть лет. Что ж произошло? Возможно, в Израиле я искал Европу, а это - Восток.

Скажу иначе. Мы с Израилем друг друга не поняли. И не приняли. Хотите конкретнее?

Мне, например, не нравилось, что если в России я был евреем, то здесь считался русским. И там, и там меня не любили как чужака. Что мои дети, в жилах которых три четверти еврейской крови (бабушка со стороны их матери русская), не считаются евреями. "Не хочу жить в стране, где, когда я умру, меня, как собаку, похоронят за оградой кладбища", - заявила моя повзрослевшая дочь и уехала в Европу. А я - в Америку.

Я надеялся сделать значительно больше для своего народа. Но каждый раз натыкался на неодалимую стену. Так, например, произошло с попыткой организовать израильскую киностудию. Я собрал среди иммигрантов сотню профессиональных кинематографистов, но "свои" не уступили нам, чужакам, этого, на их взгляд, "хлебного" места.

Я родил в Израиле сына, рядовым солдатом участвовал в "Войне Судного дня". После войны "Сохнут" направил меня в Америку. За полгода объездил более трехсот городов и городишек, где жили евреи. На митингах, собраниях "долларовых доноров" рассказывал о народе Израиля, в одиночку победившем в войне и нуждавшемся в материальной помощи. Собрал 500 миллионов долларов. Об этой поездке я рассказал в книге "Возраст Христа".

Парадокс: при всем неприятии Израиля, мне там хорошо работалось...

Написал книги: "Викинг", "Мраморные ступени", "Остановите самолет, я слезу", неодобрительно встреченную израильской прессой, "Моня Цацкес - знаменосец", "Мужской разговор в русской бане", "Почему нет рая на земле", киноповесть "Мама" и рассказы, вошедшие в сборник "Попугай, говорящий на идиш". Видимо, солнце моей исторической родины, ее воздух, природа благотворно влияли на меня. . И все же покинул этот творческий оазис. Наступил момент, когда понял: не уеду, иссякну. При активной помощи ханжей, которые принялись оговаривать меня за правду в моих книгах.

Избрав Нью-Йорк местом постоянного жительства - еще в 1975-м я получил гражданство США "по преимущественному праву" - поселился на Брайтон бич. Жена отказалась переехать в Америку и осталась с детьми в Англии. Семья, которой так дорожил, распалась. К тому же, мой плохой английский ограничивал общение с американцами. Брайтонский сленг (для несведующих: русско-английско-одесско-идишс ко-ивритский плюс матерный) был куда милее, понятней и ближе.

Для брайтонцев я был "наш писатель". Армянка Рима, хозяйка ресторана, где я постоянно обедал, говорила: "Когда вы уедите, повешу у вашего столика табличку: "Здесь сидел и жевал баранину наш писатель Эфраим Севела". А каких повстречал людей! Сколько узнал уникальных историй! И не написал о Брайтоне. Болезнь помешала.

Я подолгу не задерживался в Америке. Не обремененный никем и ничем, побывал в Швеции, Голландии, Италии, Сингапуре, Англии, Франции, Польше, Германии, Камбодже. Жил повсюду, где было интересно и хорошо. За 18 лет скитаний объехал полмира, черпая сюжеты для будущих книг, сценариев. И родились: киносценарии "Ласточкино гнездо" - о советских разведчиках в Англии; "Муж, как все мужья" - о жизни в Израиле; "Белый Мерседес" - о Мюнхенской олимпиаде 1972-года; "Сиамские кошечки" - о Таиланде, повесть "Продай твою мать" - о еврейских иммигрантах в Германии.

Порой неожиданно срывался с насиженного места, и оказывался на другом конце Земли.

Недавно прислали мой архив из Берлина. Я снимал там квартиру и, помнится, много писал. Куда-то сорвался, оставил всё, рассчитывая вернуться. И забыл. И вот теперь, прошло лет двадцать, хозяйка квартиры через своих друзей нашла меня и прислала мой архив. А в нем рукописи небольшой повести "Возраст Христа" и романа никогда не издававшегося по-русски "Последние судороги неумирающего племени". Обе книги вышли в начале 2007 года в издательстве "АСТ".

Мне легко пишется и на Брайтоне я даже прослыл лентяем. В хорошую погоду часами валялся на пляже. "Когда и чем он занимается?!" - возмущались брайтонцы. Но вот вышла книга "Тойота Королла", и они ахнули: "Когда же он сумел написать ее?"

В моих рукописях вы не найдете правок, вариантов, разве что небольшие вставки. У меня все складывается в голове. Могу просто диктовать, не поправляя потом ни слова. Сажусь и строчу.

Одна за другой издавались и переиздавались мои книги. Но этого мне было мало. Хотелось делать кино. А я умел это еще в Москве. Но за все годы иммиграции не снял ни одного фильма. Чужаку пробиться в Голливуд или на киностудию какой-либо европейской страны - и не мечтай.

Собрав деньги в США и Германии и, доложив 250 тысяч долларов, я приступил к постановке фильма "Колыбельная" - о трагедии европейского еврейства в годы Второй мировой. Снимал его в Польше, где до войны еврейское население было особенно многочисленным, а уцелели лишь немногие.

В "Колыбельной" почти нет профессиональных артистов. Обычные люди, подходящие по типажу. Порой, найденные случайно. Проезжая на машине мимо польской деревеньки, я увидел женщину с тяжелой сумкой. Да. это ж - "Мадонна Рафаэля" ! И остановил машину.

Так же случайно нашли и обреченных на убиение "апостолов Петра и Павла". А еврейскую колыбельную с моего голоса спела знаменитая польская эстрадная певица Слава Пшебыльска. В детстве у нее были друзья-евреи, и она знала идиш.

Я впервые показал "Колыбельную" в Америке. И газета "Чикаго сан Таймс" назвала этот фильм самым сильным о Катастрофе европейского еврейства в годы Второй мировой войны.

В 1991 году я по приглашению Союза кинематографистов СССР впервые за восемнадцать лет эмиграции прилетел в Москву. Кто-то из встречавших меня в Шереметьево спросил: "Ты к нам надолго?" Я неосторожно пошутил: "До полного обвала". И зазвучала по радио классическая музыка, а на телеэкранах затанцевали белые лебеди. И по улицам Москвы поползли танки Кантемировской дивизии. Россия встала на дыбы.

Я окунулся в кипучую жизнь. Она уже не шла мимо меня, как в странах где жил в годы эмиграции. С восторгом наблюдал, как зарождается новая жизнь, с треском ломается старая. Мне восстановили российское гражданство, Лужков дал квартиру "Мы на эмиграции потеряли много голов, - сказал мэр, - и поэтому будем принимать с комфортом всех, кого зря в свое время с такой легкостью отпустили".

Я получил возможность делать кино. По собственным сценариям один за другим снял: "Попугай, говорящий на идиш", "Ноктюрн Шопена", "Благотворительный бал", "Ноев ковчег", "Господи, кто я?". Телевидение устроило передачу, посвященную моему возвращению в Россию, и зрители впервые увидели фрагменты из фильма "Колыбельная". По предложению Госкино я проехал с этим фильмом, собирая переполненные залы, по всем крупным российским городам, побывал в Тбилиси, Одессе, Кишиневе, Вильнюсе, Риге, Минске. Огромными тиражами издавались мои книги.

Наладилась и семейная жизнь. Я женился на прелестной женщине, талантливом архитекторе Зое Осиповой, ставшей моим верным другом, умным помощником.

Но кончилась эйфория начала девяностых. Паралич власти вывел на поверхность российской жизни тучи мошенников, обгладывающих усыхающее дерево экономики страны. Она и поныне проходит стадию начального капитализма, самого бесчеловечного и безжалостного, какого давно в мире нет. Провозглашенная в России демократия - без справедливого и сурового правопорядка - хаос, путь в бездну. Политические партии и группировки продолжают до хрипоты спорить о судьбах страны, а она, страна-то, корчится в удушливых объятиях криминального мира, празднующего пир на ее холодном теле.

А я? Знаю, читатель любит мои книги. Они по-прежнему печатаются большими тиражами. Издан шеститомник моих сочинений. А фильмы?.. Разве-что по военным праздникам покажут ранним утром по ТВ "Годен к нестроевой", который я снял по своему сценарию еще в 1968 году. О моих книгах, фильмах и сегодня пишут за границей. В Польше известный критик Анджей Янковски издал книгу "Проза Эфраима Севелы" А для российских СМИ я словно и не существую. Хоть выругали бы разок! В родной стране - чужой.

Быть может, причиной тому еврейская тематика моих произведений?

Не так давно, не дожив трех месяцев до ста лет, в Лос-Анджелесе умер мой отец. Порой думаю: а где успокоюсь я в этом мире, исхоженном мною вдоль и поперек?  

  Источник

Автор: Вера Уманская
Источник: http://newrezume.org/news/2017-02-21-19546?utm_source=copypast

 

 

 

 

 

 

Непредсказуемый Геннадий Шпаликов: «... Я куда-то улетаю, словно дерево с листа…» 

Геннадий Шпаликов: “... Я куда-то улетаю, словно дерево с листа…”

Геннадий Шпаликов, поэт и сценарист, невероятно обаятельный и светлый человек, очень рано узнал, что такое успех. Многие считали, что у него впереди прекрасное будущее. Однако жизнь его сложилась очень драматично...

 

“Я жил, как жил…”

Я шагаю по Москве, 
Как шагают по доске. 
Что такое - сквер направо
И налево тоже сквер. 
Здесь когда-то Пушкин жил, 
Пушкин с Вяземским дружил, 
Горевал, лежал в постели, 
Говорил, что он простыл. 

Кто он, я не знаю - кто, 
А скорей всего никто, 
У подъезда, на скамейке 
Человек сидит в пальто. 
Человек он пожилой, 
На Арбате дом жилой,- 
В доме летняя еда, 
А на улице - среда 
Переходит в понедельник 
Безо всякого труда. 

Голова моя пуста, 
Как пустынные места, 
Я куда-то улетаю 
Словно дерево с листа. 
 

 

Я иду по городу, мысль во мне свистит
Отпущу я бороду, перестану пить.
Отыщу невесту, можно и вдову,
Можно и не местную, Клавой назову. 

А меня Сережей пусть она зовет,
Но с такою рожей кто ж меня возьмет?
Разве что милиция, и пешком под суд —
За такие лица просто так берут.

Я дошел до ручки, да, теперь хана.
День после получки — денег ни хрена.
Что сегодня? Пятница? Или же четверг?
Пьяница, ты, пьяница, пропащий человек.

Я иду по городу, мысль во мне свистит
Отпущу я бороду, перестану пить.
Отыщу невесту, можно и вдову,
Можно и не местную, Клавой назову.

Геннадий Шпаликов появился на свет в 1937 году в Карелии. Когда началась война, его отца, военного инженера, призвали на фронт, а с войны он уже не вернулся. То, что Геннадий станет военным, не подлежало сомнению, и в 1947 году его отправили на учебу в киевское суворовское училище, затем Геннадий поступил в Московское высшее военное командное училище. Но случилось так, что службу в армии ему пришлось оставить – из-за тяжелого ранения. Однако по этому поводу Геннадий совершенно не переживал, поскольку, еще будучи суворовцем, понял, что армейская служба – это не для него. «Долой ваши порядки, приказики и приказы», «Снова и снова в поле зрения стены напротив скучно-белые, как все до омерзения надоело», «Серых дней лента», — так он напишет в своем стихотворении «Надоело».
 

 

Молодой Геннадий Шпаликов

Уволившись из армии, двадцати лет отроду, Геннадий задумался, чем же ему заняться. Оказавшись во ВГИКе, понял, что именно здесь он и хотел бы учиться – необыкновенная атмосфера, красивые девушки с актерского факультета... И хотя конкурс был громадный, Шпаликова приняли на сценарный факультет.

И началась веселая студенческая жизнь, бездельничали от сессии до сессии, ночами гуляли по Москве, бывало, не расходились неделями. Шпаликов чувствовал, что попал в свою стихию, всегда его окружали друзья.. Всех подкупала его бескорыстность, доброта и ирония, с ним было интересно.

Я жил как жил,
Спешил, смешил,
Я даже в армии служил.
И тем нисколько не горжусь,
Что в лейтенанты не гожусь.
Не получился лейтенант,
Не вышел. Я — не получился,
Но говорят во мне талант
Иного качества открылся:
Я сочиняю — я пишу.

Павел Финн, киносценарист, вспоминал:

«… Мы жили с общим ощущением открытого шампанского… Мы были как будто бы беспечны, но в этой беспечности было очень много серьезного. За фасадом этой беспечности шла работа, которая и делала из нас тех, кем мы стали или кем мы не стали. И самым, безусловно, ярким лучом в нашей жизни тогда, конечно, был Гена, хотя мы об этом не думали. Мы это чувствовали, мы это знали, да он и сам это чувствовал, сам это знал.
Гена был такой Моцарт среди нас, и, к счастью, то, что он Моцарт, было прекрасно, а еще прекраснее, что среди нас не было Сальери. Он был абсолютно уверен в своем предназначении, в своей власти над этой жизнью, в своей неординарности».

 

Геннадий Шпаликов со своей первой женой Натальей Рязанцевой

Еще будучи студентом, он написал сценарий для фильма маститого режиссера Марлена Хуциева "Застава Ильича". Картина для того времени оказалась очень необычной, работали все с большим увлечением, но судьба у фильма оказалась незавидной. Хрущев, посмотрев его, посчитал фильм "идеологически вредным", и к прокату его не допустили. Картину подвергли нещадной цензуре, требовали переписать сценарий, сделав из него "идейно здоровое произведение". Как это так, картина с таким многообещающим названием "Застава Ильича", а в ней « три парня и девушка шляются по городу и ничего не делают». Шпаликов не хотел ничего переписывать, иногда пропадая из-за этого неделями. В результате из фильма все же были вырезаны целые куски, сменили даже его название, и он стал называться "Мне двадцать лет". 

 

М. Хуциев и Г. Шпаликов

А ведь знаменитый польский режиссер Анджей Вайда, просмотрев первоначальный вариант фильма, который длился три часа, заявил:“Готов тут же, сейчас же, смотреть второй раз!”

 

 

В 1962 году Шпаликова пригласил для работы над лирической картиной "Я шагаю по Москве" режиссер Данелия. И хотя в этом фильме опять "три парня и девушка", и фильм “опять непонятно, о чем”, режиссеру удалось отстоять сценарий. Работали над фильмом «легко, быстро и весело», и вскоре он вышел на экраны, один из лучших отечественных фильмов. Зрителям полюбился и сам фильм, и песня, прозвучавшая в нем. Песню, как и сценарий, написал тоже Шпаликов, и написал ее буквально за несколько минут, во время съемок. Да он все все писал очень легко и быстро, как рисуют карандашом... 

Фильм вышел не торжественным и пафосным, какие были тогда в почете, а простым, легким и веселым.

Потом последовало еще несколько сценариев, по которым были поставлены фильмы. А заключительная сцена из фильма «Долгая счастливая жизнь в котором Шпаликов был режиссером, поразила даже великого Антониони.

 

Кадры из фильма «Долгая счастливая жизнь». Кирилл Лавров и Инна Гулая

»

 

Геннадий Шпаликов 1965 год

Все эти сценарии были написаны Шпаликовым уже к 24 годам, с ним работали известные режиссеры, о нем писали, его легкие стихи, наполненные чистотой, грустной иронией и человечностью, и трогательные, сентиментальные песенки, находили отклик в душе его ровесников и не только их. Его песни распевала вся страна. 
 

 

Кадр из мультфильма Сказка сказок. Художник Франческа Ярбусова

Городок провинциальный, 
Летняя жара, 
На площадке танцевальной 
Музыка с утра. 
Рио-рита, рио-рита, 
Вертится фокстрот, 
На площадке танцевальной 
Сорок первый год. 
Ничего, что немцы в Польше, 
Но сильна страна, 
Через месяц – и не больше – 
Кончится война. 
Рио-рита, рио-рита, 
Вертится фокстрот, 
На площадке танцевальной 
Сорок первый год. 
 

По несчастью или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.

Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.

Путешествие в обратно
Я бы запретил,
Я прошу тебя, как брата,
Душу не мути.

А не то рвану по следу,
Кто меня вернет?
И на валенках уеду
В сорок пятый год.

В сорок пятом угадаю,
Там, где - боже мой! -
Будет мама молодая
И отец живой. 
 

Людей теряют только раз, 
И след, теряя, не находят, 
А человек гостит у вас, 
Прощается и в ночь уходит. 
А если он уходит днем, 
Он все равно от вас уходит. 
Давай сейчас его вернем, 
Пока он площадь переходит. 
Немедленно его вернем, 
Поговорим и стол накроем, 
Весь дом вверх дном перевернем 
И праздник для него устроим.

Но на смену 60-м, с их пьянящей свободой, пришли другие времена, 70-е, а Шпаликов так и остался художником своих любимых 60-х...

..Я ужасно сентиментален, и это неистребимо во мне, как грусть. ..Время безжалостно, я знаю это и стараюсь улыбаться, когда мне совсем не хочется улыбаться, и говорю не те слова, какие нужно говорить. А какие нужно? Я забыл эти слова. Меня пугает равнодушие времени и чужие люди. Чем дальше, тем больше чужих, и некому поклониться, и не с кем уйти. Я ужасно сентиментален, и я бы плакал, прислонившись к плечу друга, но я не могу плакать и смотрю, смотрю спокойными глазами на пустоту вокруг.
Что будет потом? Я не хочу думать...
 

 

Геннадий Шпаликов, его вторая жена Инна Гулая и дочка Даша

Кроме того, для него был невыносим диктат чиновников от «Совкино», он не мог приспосабливаться, как это в то время делали многие. И уже в начале 70-х для него наступил период невостребованности, повлекший за собой обострение проблемы с алкоголем, начался разлад в семье, закончившийся разводом. Женой его была известная актриса Инна Гулая, к тому времени у них была уже дочка Даша. Уйдя из дома, начал скитаться по друзьям и знакомым. 

Все чаще его стали посещать тяжелые мысли.

«Меня пугает равнодушие времени и чужие люди, чем дальше, тем больше чужих. Велика Россия, а позвонить некому. Я не знаю, зачем жить дальше».
 

 

 

И осенью 1974 он свел свои счеты с жизнью. Было ему тогда всего 37 лет.

Рядом была записка:

«Вовсе это не малодушие, — не могу я с вами больше жить. Не грустите. Устал я от вас. Даша, помни. Шпаликов». 

А последним стихотворением, которое он написал,и которое нашли уже после его смерти, было такое:

Не прикидываясь, а прикидывая, 
Не прикидывая ничего, 
Покидаю вас и покидываю, 
Дорогие мои, всего! 
Все прощание — в одиночку, 
Напоследок — не верещать. 
Завещаю вам только дочку — 
Больше нечего завещать. 

Один из самых его близких друзей – Виктор Некрасов, писал:

«Вот по такой лестнице — с выбитыми ступеньками, с пугливо целующимися на площадках парочками, с пустыми поллитровками, подбираемыми по утрам уборщицами, — по такой взлетал, как вихрь, он на последний этаж. А к той, с красными ковровыми дорожками, придерживаемыми блестящими медными палками, по которой надо подниматься степенно, придерживаясь за полированные перила, — он боялся даже подойти. А ведь большинство хочет именно по этой, второй, а то и в зеркальном бесшумном лифте подыматься по лестнице славы (или на какой-то этаж ЦК)».
 

 

Виктор Некрасов

«Да, взбегал, легко и весело. Потом стал запыхиваться. Потом рухнул. Головой вниз.
Когда мы с ним сдружились, он скакал еще через две ступеньки. Расстались же — за полгода до его гибели, — когда он с трудом уже переводил дыхание на площадке этажа. 
Да, он пил. Осмелится кто-нибудь бросить в него камень за это? Все пьют. И не от этого он умер. Хотя и от этого... Лестница оказалась не та».
 

 

Памятник у ВГИКА Г. Шпаликову А. Тарковскому и В. Шукшину

 

Геннадий Шпаликов...

Источник: https://kulturologia.ru/blogs/050817/35526/