В колонках играет - Волынка
Основная статья:

История Шотландии


Учёные полагают, что первые люди появились в Шотландии приблизительно 8 тысяч лет назад. Первые постоянные поселения датируются 6-ю тысячами лет назад. Письменная история Шотландии начинается с римского завоевания Британии, когда были оккупированы, получили статус римских провинций и стали именоваться Британией территории современной Англии и Уэльса. Часть южной Шотландии была на недолгое время взята под непрямой контроль Рима. К северу лежали земли, свободные от римского завоевания, — Каледония, населённая пиктскими и гэльскими племенами. После ухода римлян этими племенами были созданы несколько королевств, в том числе и Дал Риада, располагавшееся на частях 2 островов Ирландии и Великобритании. Шотландская часть находилась примерно на территории современного Аргайла. Пиктия входила в Фортриу, но история Шотландского королевства традиционно берёт свой отсчёт с 843 года, когда Кеннет Макальпин стал королём объединённого королевства скоттов и пиктов.

В течение следующих столетий территория Шотландского королевства расширилась примерно до площади, приблизительно соответствующей площади современной Шотландии. Этот период отмечен сравнительно хорошими отношениями с уэссекскими правителями Англии, а также сильной раздроблённостью, которая, однако, не мешала проведению успешной экспансионистской политики. Через некоторое время после вторжения в 945 году в Стратклайд английского короля Эдмунда I провинция была передана Малкольму I. Во время правления короля Индульфа (954-62) шотландцы заняли крепость, позднее названую Эдинбургом, — свой первый опорный пункт в Лотиане. В правление Малкольма II единство шотландских земель укрепилось. Переломным годом, возможно, был 1018, когда Малкольм II нанёс Нортумбрии поражение в битве при Кареме.

Завоевание Англии норманнами в 1066 послужило причиной цепи событий, из-за которых Шотландия в корне изменилась. Малкольм III женился на Маргарите, сестре Эдгара Этлинга, свергнутого англо-саксонского претендента на английский трон, который впоследствии получил поддержку со стороны Шотландии. Маргарита сыграла важную роль в снижении влияния кельтского христианства. Её сын, Давид I, женившись, стал сильным властителем. Он способствовал введению в Шотландии феодализма и поощрял приток населения из Нидерландов в «бурги», чтобы укрепить торговые связи с континентальной Европой. К концу XIII века многие норманнские и англо-норманнские семейства получили в дар шотландские земли.


Замок СтерлингНесмотря на некоторое сближение стран, войны между ними не затухают. Так, внук Давида I, Вильгельм I Лев, воспользовавшись поднятым против английского короля Генриха II бунтом его сыновей, попытался вернуть себе провинцию Нортумберленд, ранее принадлежавшую шотландским королям, но потерянную. Шотландская армия вторглась в северные графства Англии, однако была разбита около Алника в 1174 году, при этом Вильгельм I Лев попал в плен. Вернуть себе свободу он смог только пойдя на заключение договора в Фалезе, по которому признавалось подчинение Шотландии Англии, а шотландской церкви — английской. Позднее от этих негативных последствий удалось избавиться: шотландская церковь была провозглашена независимой от английской и непосредственно подчинённой папскому престолу. А нуждающийся в деньгах на крестовый поход английский король Ричард I Львиное Сердце за 10 000 марок признал независимость Шотландии по вновь заключённому в Кентербери в 1189 году договору.

Конец XIII века стал для Шотландии серьёзным испытанием. После смерти в 1286 году короля Александра III не осталось прямых наследников мужского пола и королевой была объявлена Маргарита, внучка Александра III, рождённая его дочерью, вышедшей замуж за короля Норвегии Эйрика II. Король Англии Эдуард I попытался вновь обрести контроль над Шотландией, и настоял на заключении брака между его сыном, будущим королём Эдуардом II и королевой Маргаритой, несмотря на её малый возраст. Но ни свадьбы, ни даже коронации королевы Маргариты не состоялось, по дороге девочка простудилась и не достигнув шотландской земли умерла на Оркнейских островах.

Так как прямая ветвь пресеклась, в 1290 году претензии на престол страны выдвинуло сразу несколько кандидатов, в том числе Иоанн Баллиол, внук старшей дочери Давида Хантингдонского, брата королей Малькольма IV и Вильгельма I Льва, и Роберт Брюс, 5-й лорд Аннандейла, сын средней дочери Давида. Одним из претендентов был и Эдуард I, являвшийся потомком Матильды Шотландской. Но, английский король, понимая свои невысокие шансы на избрание, предпочёл возглавить суд для рассмотрения «Великой Тяжбы». В 1292 году Эдуард I вынес решение в пользу Иоанна Баллиола, и 30 ноября 1292 года Иоанн был коронован королём Шотландии. В качестве благодарности за поддержку Иоанн I Баллиол признал сюзеренитет Англии.

Несмотря на коронацию, права Иоанна на престол отказались признать часть шотландских баронов во главе с Робертом Брюсом, лордом Аннандейла. А Эдуард I начал обращаться с Шотландией как с вассальной территорией, вынуждая Иоанна выступать в английских судах в качестве ответчика по шотландским искам и размещая английские гарнизоны в шотландских крепостях. В целях ослабления зависимости от Англии Иоанн Баллиол в 1295 году возобновил союз с Францией и Норвегией и открыто выступил против Эдуарда I.

В ответ на эти действия Эдуард I объявил Иоанна I Баллиола мятежным вассалом. В 1296 году английская армия вторглась на территорию Шотландии и наголову разбила шотландцев в битве при Спотсмуре и относительно легко завоевала всю страну. Иоанн был пленён и подписал 10 июля 1296 года отречение от престола Шотландии, он был лишён рыцарского достоинства и гербов — от этого его последующие прозвище «Пустой плащ». На правах сюзерена отказавшегося от лена вассала, Эдуард I объявил себя королём Шотландии, в результате чего страна потеряла независимость.

Режим установленный английскими властями был столь жесток что уже в 1297 году шотландцы подняли восстание, которое возглавили Уильям Уоллес и Эндрю де Морей, английская армия в битве на Стерлингском мосту была разгромлена. Эндрю де Морей получил в этой битве серьёзные раны и вскорости скончался. Шотландия была освобождена от английских войск, а Уильям Уоллес был избран Хранителем Шотландии.

Эдуард I был взбешён сопротивлением шотландцев, следующее вторжение возглавил лично и в 1298 году в Фолкеркской битве разбил шотландцев. Уильям Уоллес был вынужден бежать и скрываться. Позднее в 1305 году предан шотландским рыцарем Джоном де Ментейсом, арестован англичанами, обвинён в государственной измене, которую не признал, так как не считал английского короля своим королём и 23 августа казнён в Лондоне. Его тело было разрублено на части, которые были выставлены в крупнейших городах Шотландии.

После Фолкеркской битвы сопротивление возглавили потомки претендентов на престол Шотландии во время «Великой Тяжбы» Рыжий Комин и будущий король Роберт I Брюс, остававшиеся соперниками в стремлении завладеть престолом Шотландии. Брюс устранил соперника, убив его в церкви во время встречи, и взошёл на престол как король Роберт I 25 марта 1306 года. После длительной и напряжённой войны он одержал окончательную победу над англичанами в битве при Бэннокберне в 1314 году. Войска английского короля Эдуарда II были разбиты, а сам король бежал и не слезал с коня до самой английской границы. Но после смерти Роберта I Брюса война за Шотландию вспыхнула вновь (1332—1357), в её Эдуард Баллиол, поддержанный королём Англии Эдуардом III, оспаривал трон у наследников Роберта I Брюса.

В процессе длительной и изнурительной войны сын Роберта I Брюса Давид II сумел отстоять свои права на престол, но умер он бездетным, и поэтому после его смерти Роберт Стюарт, как его ближайший наследник, был 26 марта 1371 года коронован в Сконе как король Роберт II. Начался более чем трехсотлетний период правления династии Стюартов.

К концу Средневековья Шотландия была разделена на две культурные зоны: равнины, жители которых говорили на англо-шотландском языке, и горную Шотландию, население которой пользовалось гаэльским. Галовейский гаэльский диалект сохранялся, возможно, вплоть до XVIII века в удалённых частях юго-запада страны, входивших в графство Галлоуэй. Исторически равнинная Шотландия в культурном плане была более близка к Европе. В горной же Шотландии сформировалась одна из отличительных черт региона — шотландская клановая система. Могущественные кланы сохраняли своё влияние даже после вступления в действие «Акта об унии» в 1707 году.

В 1603 году король Шотландии Яков VI унаследовал английский престол и стал королём Англии Яковом I. За исключением периода существования Содружества, Шотландия оставалась отдельным государством, но вместе с тем имели место значительные конфликты между монархом и шотландскими пресвитерианами по поводу формы церковного управления. После Славной революции и свержения католика Якова VII Вильгельмом III и Марией II, Шотландия короткое время угрожала избрать собственного монарха-протестанта, но под угрозой разрыва Англией торговых и транспортных связей шотландский парламент совместно с английским в 1707 году принял «Акт об унии». В результате объединения было образовано королевство Великобритания.

Тем не менее, в Шотландии оставалась много сторонников свергнутой династии Стюартов. После восшествия на престол Георга I в Шотландии вспыхнуло восстание: осенью 1715 10—15 тысяч вооружённых якобитов под командованием графа Мар проникли в Англию, но потерпели поражение при Престоне. В то же время, Джеймс Фрэнсис Эдуард Стюарт, единственный сын Якова II и Марии Моденской, известный как «Старый Претендент», высадился в Шотландии, почти без свиты, и 27 января 1716 был коронован в Сконе, под именем Якова VIII, но скоро вынужден был бежать на континент.

Во время последней попытки восстановления династии Стюартов на престоле (1745—1746) вождём восставших был уже не состарившийся Яков, а сын его Карл-Эдуард, известный также как «Красавчик принц Чарли» или «Молодой Претендент». В июле 1745 года принц высадился в Эрискее, в Шотландии, поднял знамя отца и начал якобитское восстание. Претендента поддержали в основном представители горных кланов Шотландии. Быстро взяв без боя столицу Шотландии Эдинбург, Чарльз 21 сентября разбил при Престонпенсе единственную правительственную армию, находившуюся в Шотландии, и двинулся на юг в Англию во главе армии из 6 тысяч человек. Заняв Карлайл и дойдя до Дербишира, принц по требованию советников повернул назад, в Шотландию, так как в Англии якобитское движение массовой поддержки не вызвало.

Против него была отправлена английская армия во главе с сыном короля Вильямом Августом, герцогом Кумберлендским, которого Георг II отозвал с поля европейских сражений Войны за австрийское наследство. 16 апреля 1746 года армии встретились в сражении при Куллодене, в трёх милях к востоку от Инвернесса, в северной Шотландии. На открытой местности армия якобитов оказалась беззащитной перед мощным артиллерийским огнём Кумберленда и вскоре была рассеяна; советник принца лорд Джордж Мюррей сумел отвести остаток армии в боевой готовности в Рутвен, собираясь продолжать войну, но Карл, считая, что его предали, решил оставить восставших. Битва при Куллодене стала последним сражением на территории острова Великобритания.

Яков умер в Альбано в 1766 и похоронен в римском Соборе Святого Петра, а Карл-Эдуард скончался в возрасте 67 лет 31 января 1788 года и похоронен там же. После Карла-Эдуарда, не оставившего законных детей, якобитским претендентом стал кардинал Стюарт (как «Генрих IX и I»). С его смертью в 1807 году род Стюартов пресёкся.

После принятия «Акта об унии», Шотландского просвещения и промышленной революции страна стала мощным европейским коммерческим, научным и индустриальным центром. Следует отметить, что Шотландия во многом занимает уникальное положение в Соединённом Королевстве, что связано с историей её объединения с Англией и участием в работе общегосударственного парламента при сохранении своей административной и судебной системы. А так как административные и политические системы двух стран оставались отличными, то создавался надёжный базис сохранения национальных сил в Шотландии.[2]

После Второй мировой войны Шотландия испытала резкий спад производства, но в последние десятилетия происходит культурное и экономическое возрождение региона за счёт развития сферы финансовых операций и производства электроники. Шотландия на протяжении длительного времени рассматривалась центральным правительством, как регион с низким промышленным потенциалом и замедленным развитием, что было связано с падением значения ряда старых отраслей, например угольной, текстильной отрасли, кораблестроения. Большое значение для Шотландии в переориентации экономики сыграли иностранные инвестиции в основном североамериканских и японских компаний[3], а также доходов от добычи нефти и газа на шельфе Северного моря. В 1999 году были проведены выборы в Парламент Шотландии, учреждение которого было закреплено в «Шотландском акте» в 1998 году.

С начала 2000 года в Шотландии усиливается влияние националистов. В 2007 году Национальная партия выиграла выборы в шотландский парламент, а её лидер объявил, что будет добиваться проведения в 2010 году референдума о независимости Шотландии.

(по материалам Википедия Свободная энциклопедия)



на фото - замок Стерлинг

Серия сообщений "Шотландия":
Часть 1 - Роберт Бернс. Биография. Стихи.
Часть 2 - История Шотландии
Часть 3 - Вересковый мед. Шотландская баллада (из Роберта Стивенсона)
Часть 4 - И снова шотландцы! (Спасибо Nora_Eleo)
...
Часть 13 - Шотландия. Килт... что это такое?..
Часть 14 - Шотландия. Замок Танталлон.
Часть 15 - Снова тест!:) Какая вы кошка?.. (И опять Шотландия!:)))

Классика » Бернс Роберт


Смотрите также:
Стихи о любви Роберта Бернса


Биография Роберта Бёрнса
БЁРНС, РОБЕРТ (Burns, Robert) (1759–1796), шотландский поэт. Создал
самобытную поэзию, в которой прославил труд, народ и свободу, бескорыстную
и самоотверженную любовь и дружбу. Сатирические антицерковные поэмы "Два
пастуха" (1784), "Молитва святоши Вилли" (1785), сборник "Стихотворения,
написанные преимущественно на шотландском диалекте" (1786), патриотический
гимн "Брюс - шотландцам", кантата "Веселые нищие", гражданская и любовная
лирика (стихотворения "Дерево свободы", "Джон Ячменное зерно" и др.),
застольные песни. Собрал и подготовил к изданию произведения шотландского
поэтического и музыкального фольклора, с которым тесно связана его поэзия.
Родился 25 января 1759 в Аллоуэе (графство Эр) в семье огородника и
фермера-арендатора Уильяма Бёрнса и его жены - Агнессы. Первый из семи
детей. Получил прекрасное образование благодаря отцу. С детства читал
Библию, английских Августианских поэтов (Поуп, Эдисон, Свифт и Стил) и
Шекспира. Начал писать стихи, когда учился в школе и работал на ферме.
Роберт и его брат Гилберт два года ходили в школу. В 1765 отец взял в
аренду ферму Маунт Олифант, и Роберт с 12 лет батрачил как взрослый
работник, недоедал и перенапрягал сердце. Он читал все, что подворачивалось
под руку, – от грошовых брошюрок до Шекспира и Мильтона. В школе он слышал
только английскую речь, но от матери и старой прислуги и из тех же брошюрок
приобщился к языку шотландских баллад, песен и сказок.
В 1777 отец перебрался на ферму Лохли близ Тарболтона, и для Роберта
началась новая жизнь. В Тарболтоне он нашел себе компанию по душе и скоро
стал в ней верховодом. В 1780 Бёрнс и его друзья организовали веселый «Клуб
холостяков», а в 1781 он вступил в масонскую ложу. 13 февраля 1784 отец
умер, и на оставшиеся после него деньги Роберт и Гилберт перевезли семью на
ферму Моссгил близ Мохлина. Еще раньше, в 1783, Роберт начал записывать в
тетрадь свои юношеские стихи и изрядно высокопарную прозу. Связь со
служанкой Бетти Пейтон привела к появлению на свет его дочери 22 мая 1785.
Местные клирики воспользовались случаем и наложили на Бёрнса епитимью за
блудодейство, однако это не мешало мирянам смеяться, читая ходившие в
списках Святую ярмарку и Молитву святоши Вилли.
В начале 1784 Бёрнс открыл для себя поэзию Р.Фергюссона и понял, что
шотландский язык отнюдь не варварский и отмирающий диалект и способен
передать любой поэтический оттенок – от соленой сатиры до лирических
восторгов. Он развил традиции Фергюссона, особенно в жанре афористической
эпиграммы. К 1785 Бёрнс уже приобрел некоторую известность как автор ярких
дружеских посланий, драматических монологов и сатир.
В 1785 Бёрнс полюбил Джин Армор (1765–1854), дочь мохлинского
подрядчика Дж.Армора. Бёрнс выдал ей письменное «обязательство» – документ,
по шотландскому праву удостоверявший фактический, хоть и незаконный брак.
Однако репутация у Бёрнса была настолько плохая, что Армор порвал
«обязательство» в апреле 1786 и отказался взять поэта в зятья. Еще до этого
унижения Бёрнс решил эмигрировать на Ямайку. Неверно, будто он издал свои
стихотворения, чтобы выручить деньги на дорогу, – мысль об этом издании
пришла к нему позже. Напечатанные в Кильмарноке Стихотворения
преимущественно на шотландском диалекте (Poems, Chiefly in the Scottish
Dialect) поступили в продажу 1 августа 1786. Половина тиража в 600
экземпляров разошлась по подписке, остальное было продано за несколько
недель. После этого Бёрнс был принят в аристократическом литературном кругу
Эдинбурга. Собрал, обработал и записал около двухсот песен для шотландского
музыкального общества. Сам стал писать песни. Слава пришла к Бёрнсу едва ли
не в одночасье. Знатные господа распахнули перед ним двери своих особняков.
Армор отказался от иска, от Бетти Пейтон откупились 20 фунтами. 3 сентября
1786 Джин родила двойню.
Местная знать советовала Бёрнсу забыть об эмиграции, поехать в
Эдинбург и объявить общенациональную подписку. Он прибыл в столицу 29
ноября и при содействии Дж.Каннингема и других заключил 14 декабря договор
с издателем У.Кричем. В зимний сезон Бёрнс был нарасхват в светском
обществе. Ему покровительствовали «Каледонские охотники», члены
влиятельного клуба для избранных; на собрании Великой масонской ложи
Шотландии его провозгласили «Бардом Каледонии». Эдинбургское издание
Стихотворений (вышло 21 апреля 1787) собрало около трех тысяч подписчиков и
принесло Бёрнсу примерно 500 фунтов, включая сто гиней, за которые он,
послушавшись дурного совета, уступил Кричу авторские права. Около половины
вырученных денег ушло на помощь Гилберту и его семье в Моссгиле.
Перед отъездом из Эдинбурга в мае Бёрнс познакомился с Дж.Джонсоном,
полуграмотным гравером и фанатичным любителем шотландской музыки, который
незадолго до того издал первый выпуск «Шотландского музыкального музеума»
(«The Scots Musical Museum»). С осени 1787 до конца жизни Бёрнс фактически
был редактором этого издания: собирал тексты и мелодии, дополнял
сохранившиеся отрывки строфами собственного сочинения, утраченные или
непристойные тексты заменял своими. Он так преуспел в этом, что без
документированных свидетельств зачастую невозможно установить, где народные
тексты, а где тексты Бёрнса. Для «Музеума», а после 1792 для более
изысканных, но и менее ярких «Избранных самобытных шотландских мелодий»
(«Select Collection of Original Scottish Airs», 1793–1805) Дж.Томсона он
написал более трехсот текстов, каждый на свой мотив.
Бёрнс триумфатором возвратился в Мохлин 8 июля 1787. Полгода славы не
вскружили ему голову, однако изменили отношение к нему в деревне. Арморы
радушно приняли его, и он возобновил отношения с Джин. Но эдинбургская
служанка Пегги Камерон, родившая ребенка от Бёрнса, подала на него в суд, и
он снова отправился в Эдинбург.
Там он 4 декабря познакомился с образованной замужней дамой Агнес Крэг
М'Лехуз. Через три дня он вывихнул колено и, прикованный к постели, затеял
с «Клариндой», как она себя называла, любовную переписку. Вывих имел и
более существенные последствия. Пользовавший Бёрнса врач был знаком с
Комиссаром по акцизу в Шотландии Р.Грэмом. Узнав о желании поэта служить в
акцизе, он обратился к Грэму, тот разрешил Бёрнсу пройти надлежащее
обучение. Поэт прошел его весной 1788 в Мохлине и Тарболтоне и 14 июля
получил диплом. Перспектива альтернативного источника заработка придала ему
смелости подписать 18 марта контракт на аренду фермы Эллисленд.
Узнав, что Джин опять забеременела, родители выгнали ее из дома. Бёрнс
вернулся в Мохлин 23 февраля 1788 и, судя по всему, сразу признал ее своей
женой, хотя оглашение состоялось только в мае, а церковный суд утвердил их
брак лишь 5 августа. 3 марта Джин родила двух девочек, которые вскоре
умерли. 11 июня Бёрнс приступил к работе на ферме. К лету 1789 стало ясно,
что в близком будущем Эллисленд дохода не принесет, и в октябре Бёрнс по
протекции получил должность акцизного в своем сельском районе. Он прекрасно
ее исполнял; в июле 1790 его перевели в Дамфрис. В 1791 Бёрнс отказался от
аренды Эллисленда, переехал в Дамфрис и зажил на жалование акцизного.
Творческая работа Бёрнса на протяжении трех лет в Эллисленде сводилась
в основном к текстам для джонсоновского «Музеума», за одним серьезным
исключением – повести в стихах Тэм О'Шентер (Tam O'Shanter). В 1789 Бёрнс
познакомился с собирателем древностей Фр.Гроузом, который составлял
двухтомную антологию Шотландская старина (The Antiquities of Scotland).
Поэт предложил ему дать в антологии гравюру с изображением аллоуэйской
церкви, и тот согласился – с условием, что Бёрнс напишет к гравюре легенду
о ведьмовстве в Шотландии. Так возникла одна из лучших баллад в истории
литературы.
Между тем разгорались страсти вокруг Великой французской революции,
которую Бёрнс принял с энтузиазмом. Пошли расследования относительно
лояльности государственных служащих. К декабрю 1792 на Бёрнса накопилось
столько доносов, что в Дамфрис прибыл Главный акцизный Уильям Корбет, дабы
лично проводить дознание. Стараниями Корбета и Грэма все кончилось тем, что
Бёрнса обязали не болтать лишнего. Его по-прежнему намеревались продвигать
по службе, но в 1795 он начал терять здоровье: ревматизм сказался на
ослабленном еще в отрочестве сердце. Умер Бёрнс 21 июля 1796.
Бёрнса превозносят как романтического поэта – в обиходном и
литературном смысле этого определения. Однако миропонимание Бёрнса
опиралось на практичное здравомыслие крестьян, среди которых он вырос. С
романтизмом он в сущности не имел ничего общего. Напротив, его творчество
знаменовало последний расцвет шотландской поэзии на родном языке – поэзии
лирической, земной, сатирической, подчас озорной, традиции которой были
заложены Р.Хенрисоном (ок. 1430 – ок. 1500) и У.Данбаром (ок. 1460 – ок.
1530), забыты в эпоху Реформации и возрождены в 18 в. А.Рамзеем и
Р.Фергюсоном.







Стихи о любви (и не только)


* * *

В моей душе покоя нет:
Весь день я жду кого-то,
Без сна встречаю я рассвет,
И все из-за кого-то.
Со мною нет кого-то,
Ах, где найти кого-то,
Могу весь мир я обойти
Чтобы найти кого-то.
Чтобы найти кого-то
Могу весь мир я обойти...

О вы, хранящие любовь
Неведомые силы!
Пусть невредим вернется вновь
Ко мне мой кто-то милый.
Но нет со мной кого-то,
Мне грустно отчего-то,
Клянусь, что все бы я отдал
На свете для кого-то.
На свете для кого-то
Клянусь, что все бы я отдал...


ПОЦЕЛУЙ

Влажная печать признаний,
Обещанье тайных нег -
Поцелуй, подснежник ранний,
Свежий, чистый, точно снег.

Молчаливая уступка,
Страсти детская игра,
Дружба голубя с голубкой,
Счастья первая пора.

Радость в грустном расставанье
И вопрос: "когда ж опять?"
Где слова, чтобы названье
Этим чувствам отыскать?


МАЛЕНЬКАЯ БАЛЛАДА

Где-то девушка жила.
Что за девушка была!
И любила парня славного она.

Но расстаться им пришлось
И любить друг друга врозь,
Потому что началась война.

За морями, за холмами -
Там, где пушки мечут пламя,
Сердце воина не дрогнуло в бою.

Это сердце трепетало
Только ночью в час привала,
Вспоминая милую свою!



ЛЮБОВЬ

Любовь, как роза, роза красная,
Цветет в моем саду.
Любовь моя - как песенка,
С которой в путь иду.

Сильнее красоты твоей
Моя любовь одна.
Она с тобой, пока моря
Не высохнут до дна.

Не высохнут моря, мой друг,
Не рушится гранит,
Не остановится песок,
А он, как жизнь, бежит...

Будь счастлива, моя любовь,
Прощай и не грусти.
Вернусь к тебе, хоть целый свет
Пришлось бы мне пройти!


***

Пробираясь до калитки
Полем вдоль межи,
Дженни вымокла до нитки
Вечером во ржи.

Очень холодно девчонке,
Бьет девчонку дрожь:
Замочила все юбчонки,
Идя через рожь.

Если кто-то звал кого-то
Сквозь густую рожь
И кого-то обнял кто-то,
Что с него возьмешь?

И какая нам забота,
Если у межи
Целовался с кем-то кто-то
Вечером во ржи!..

ПЕСНЯ

Ты свистни - тебя не заставлю я ждать,
Ты свистни - тебя не заставлю я ждать.
Пусть будут браниться отец мой и мать,
Ты свистни - тебя не заставлю я ждать!

Но в оба гляди, пробираясь ко мне.
Найди ты лазейку в садовой стене,
Найди три ступеньки в саду при луне.
Иди, но как будто идешь не ко мне,
Иди, будто вовсе идешь не ко мне.

А если мы встретимся в церкви, смотри,
С подругой моей, не со мной говори,
Украдкой мне ласковый взгляд подари,
А больше - смотри! - на меня не смотри,
А больше - смотри! - на меня не смотри!

Другим говори, нашу тайну храня,
Что нет тебе дела совсем до меня.
Но, даже шутя, берегись, как огня,
Чтоб кто-то не отнял тебя у меня,
И вправду не отнял тебя у меня!

Ты свистни - тебя не заставлю я ждать,
Ты свистни - тебя не заставлю я ждать.
Пусть будут браниться отец мой и мать,
Ты свистни - тебя не заставлю я ждать!

***

В полях, под снегом и дождем,
Мой милый друг,
Мой бедный друг,
Тебя укрыл бы я плащом
От зимних вьюг,
От зимних вьюг.

А если мука суждена
Тебе судьбой,
Тебе судьбой,
Готов я скорбь твою до дна
Делить с тобой,
Делить с тобой.

Пускай сойду я в мрачный дол,
Где ночь кругом,
Где тьма кругом, -
Во тьме я солнце бы нашел
С тобой вдвоем,
С тобой вдвоем.

И если б дали мне в удел
Весь шар земной,
Весь шар земной,
С каким бы счастьем я владел
Тобой одной,
Тобой одной.



БОСАЯ ДЕВУШКА

Об этой девушке босой
Я позабыть никак не мог.
Казалось, камни мостовой
Терзают кожу нежных ног.

Такие ножки бы одеть
В цветной сафьян или в атлас.
Такой бы девушке сидеть
В карете, обогнавшей нас!

Бежит ручей ее кудрей
Льняными кольцами на грудь.
А блеск очей во тьме ночей
Пловцам указывал бы путь.

Красавиц всех затмит она,
Хотя ее не знает свет.
Она достойна и скромна.
Ее милее в мире нет.


МОЕ СЧАСТЬЕ

Доволен я малым, а большему рад.
А если невзгоды нарушат мой лад,
За кружкой, под песню гоню их пинком -
Пускай они к черту летят кувырком.

В досаде я зубы сжимаю порой,
Но жизнь - это битва, а ты, брат, герой.
Мой грош неразменный - беспечный мой нрав,
И всем королям не лишить меня прав.

Гнетут меня беды весь год напролет.
Но вечер с друзьями - и все заживет.
Когда удалось нам до цели дойти,
К чему вспоминать нам о ямах в пути!

Возиться ли с клячей - судьбою моей?
Ко мне, от меня ли, но шла бы скорей.
Забота иль радость заглянет в мой дом,
- Войдите! - скажу я, - авось проживем!



ЗА ПОЛЕМ РЖИ

За полем ржи кустарник рос.
И почки нераскрытых роз
Клонились, влажные от слез,
Росистым ранним утром.

Но дважды утренняя мгла
Сошла, и роза расцвела.
И так роса была светла
На ней душистым утром.

И коноплянка на заре
Сидела в лиственном шатре
И вся была, как в серебре,
В росе холодной утром.

Придет счастливая пора,
И защебечет детвора
В тени зеленого шатра
Горячим летним утром.

Мой друг, и твой придет черед
Платить за множество забот
Тем, кто покой твой бережет
Весенним ранним утром.

Ты, нераскрывшийся цветок,
Расправишь каждый лепесток
И тех, чей вечер недалек,
Согреешь летним утром!



В ГОРАХ МОЕ СЕРДЦЕ

В горах мое сердце... Доныне я там.
По следу оленя лечу по скалам.
Гоню я оленя, пугаю козу.
В горах мое сердце, а сам я внизу.

Прощай, моя родина! Север, прощай, -
Отечество славы и доблести край.
По белому свету судьбою гоним,
Навеки останусь я сыном твоим!

Прощайте, вершины под кровлей снегов,
Прощайте, долины и скаты лугов,
Прощайте, поникшие в бездну леса,
Прощайте, потоков лесных голоса.

В горах мое сердце... Доныне я там.
По следу оленя лечу по скалам.
Гоню я оленя, пугаю козу.
В горах мое сердце, а сам я внизу!





















А это - знаменитые вислоухие шотландские кошки




Волынщик:)




Плетистые розы

Серия сообщений "Шотландия":
Часть 1 - Роберт Бернс. Биография. Стихи.
Часть 2 - История Шотландии
Часть 3 - Вересковый мед. Шотландская баллада (из Роберта Стивенсона)
...
Часть 13 - Шотландия. Килт... что это такое?..
Часть 14 - Шотландия. Замок Танталлон.
Часть 15 - Снова тест!:) Какая вы кошка?.. (И опять Шотландия!:)))

Сарай и землянка

Дощатый тротуар огибал тщательно возделанный и огороженный штакетником огородик с аккуратными грядками, где буйно росли разная огородная зелень и овощи, домик Сердюковых (бывшая людская) с палисадником, утопающем в цветах - ах, как пышно цвели мальвы! – и приводил нас к длинному ряду деревянных сараев – на каждую квартиру свой сарайчик с погребом. В сарайчиках хранилась всяческая рухлядь, которую жаль выбросить, лопаты, грабли, топоры и прочая хозяйственная утварь. А также в нашем сарайчике стоял огромный старый бабушкин сундук, крашеный коричневой краской. Добротно сработанный из сухих, хорошо подогнанных досок, кованый железом, с тяжелой крышкой, он хранил много памятных вещей. Там я находила бабушкины платья и старенькие туфельки на пуговках, наряжалась, подвязывала пояском талию, подбирала юбку покороче, обувала синие туфельки на каблучках-рюмочках и превращалась то в сказочную принцессу, то в Золушку, то в королеву… Вот-вот, добродушно ворчала бабушка, в принцесс играет, нет бы в доярку поиграть, и мы обе смеялись.
Погреб хранил для нас припасы на зиму, поэтому за ним тщательно ухаживали. По весне вынимались-выбрасывались остатки солений-квашений, дубовые бочки поднимались из погреба, отмывались-отскребались до белизны, просушивались. Погреб проветривался все лето, периодически бабушка жгла там сухие стебли чернокорня – отпугивала мышей. Осенью наступала пора закладки в погреб новых запасов. В погребе был отсек для картошки, которую нам привозили солдатики для всего двора сразу и сгружали с машины у сараев мешки, выкликая фамилии по списку. Картофель рассыпали на траве, просушивали, перебирали и опускали на хранение в погреб.
Засолка огурцов и помидоров - дело особое. Бочки распаривали кипятком, чтобы они не протекали, подбивали поплотнее железные обода. Когда горячая вода переставала сочиться между досочками , воду сливали и бочки опускали в погреб. Огурцы высыпались из мешков в тазы и корыта, тщательно мылись (до скрипа!) в нескольких водах, замачивались на какое-то время. Я с удовольствием  помогала маме и бабушке, малышки тоже крутились рядом, и моим делом было следить, чтобы они не лезли в воду.   Читать далее

Серия сообщений "Как я была маленькой":
Часть 1 - Как я была маленькой
Часть 2 - Как я была маленькой (продолжение)
...
Часть 11 - Как я была маленькой-10
Часть 12 - Как я была маленькой-11
Часть 13 - Как я была маленькой-12
Часть 14 - Как я была маленькой-13
Часть 15 - Ко мне вчера ворона залетала...
...
Часть 22 - Как я была маленькой. Заключительная глава.
Часть 23 - О воспоминаниях...
Часть 24 - Бабушкин сундук...

Сестренки.

Я не видела маму беременной, не прикладывала ладошки к ее животику, чтобы почувствовать, как брыкаются малютки, не волновалась в ожидании исхода родов – я была семилеткой и мало что понимала. Я просто знала с бабушкиных слов, что скоро у меня родятся братики или сестрички – что будет двойня, врачи тогда определяли по сердцебиению, а сердечек билось два…
Уставшая в длительном переезде из Жигулевска во Владивосток, я тихо стояла и смотрела на кровать, где на белоснежной простынке лежали мои сестрички – Лена и Ляля. Лена старшая, она на 45 минут старше Ляли, сказала мне мама. Малышки были очень хорошенькие и совершенно разные: Лена покрепче и с черноволосой головкой, Ляля – худенькая и беленькая. Но они одинаково брыкались и ловили воздух ручками. Можно ли их потрогать? Да конечно, только осторожненько! Я подошла ближе и погладила по щечкам обеих сразу, и они обе одновременно поймали ручонками мои пальцы и потащили их в кругленькие влажные ротики. Взрослые засмеялись – поймали тебя! Я разомлела от счастья – признали! Купания, кормления, стирка пеленок и подгузников – все это теперь бабушка делила с мамой пополам. Это так непросто – растить двойню! Девочки наши умудрялись жить в режиме «спать-орать-кушать» по очереди, одна спит, вторая орет и «с точностью до наоборот», не обязательно в этом порядке. При внешней несхожести они и по характеру были совершенно разные. Лена активная, напористая, она и плакала громко и требовательно, и ела жадно – присасывалась к маминой груди, а позже к бутылочке накрепко и отваливалась только наевшись, сытенькая, не отвлекаясь и не «нежничая». А Ляля плакала тихо, словно жалуясь, сетуя, что ее не слышат, ела спокойно, медленно, отвлекаясь, теребила ручками пальцы «кормилицы», могла оторваться от еды только для того, чтобы посмотреть в лицо и улыбнуться.
Во Владивостоке мы прожили недолго. Дети часто болели в сыром климате, папа оставил любимое море и мы переехали в привычную для нас среднюю полосу, в Саранск.
Квартира №3, в которой мы жили на ул.Московской в доме 23, была трехкомнатной. На самом же деле она была очень небольшой. В сенцах была отгорожена «летняя кухня», где бабушка готовила на керогазе нам всем еду, там едва помещался крохотный разделочный столик, рядом – большая табуретка с керогазом. Из сеней тяжелая, обитая ватой и дерматином дверь вела в зимнюю кухню (она же прихожая, и ванная, когда детей купали), где у левой стены стояла кирпичная плита с топкой, поддувалом, вьюшкой и прочими интересными приспособлениями, которые теперь мало кому знакомы. Сверху в плиту был вложен лист из толстого металла с конфорками – съемными кружками, чтобы можно было увеличивать и уменьшать площадь нагрева под кастрюльками-сковородками. В топку закладывались сухие дрова, которые хранились в сарае и в сенцах вдоль стен. Из поддувала совком на длинной ручке выбирали золу, которая сыпалась сквозь решетчатое дно топки, а вьюшку – задвижку в трубе – задвигали только когда прогорят дрова и угли от них покроются серым пеплом, иначе можно угореть, говорила бабушка. У противоположной стены стоял кухонных стол – большой, пузатый, с дверцами. В нем хранилась кухонная утварь и посуда. В углу дед с папой соорудили кладовку, где стояли ведра, тазы, веники, лежали тряпицы для уборки и висело на крепком гвозде большое оцинкованное корыто – в нем стирали белье и купали детишек.
Из кухни дверь влево вела в крохотную комнатку, где стоял маленький стол – тот, который мне смастерили еще во Владивостоке для школьных дел – и дедов топчан. Из кухни прямо – самая большая комната, ее так и называли – «большая», у окна письменный стол, за которым я делала уроки и по вечерам мама проверяла тетрадки. Справа от стола – мой диванчик, над ним полочка с семью слониками и балеринками из «пены». У правой стены – бабушкина кровать, а посредине комнаты неизменный круглый стол под узорчатой скатертью и оранжевым абажуром над ним.
Отапливалась наша квартира печкой-голландкой, черной лакированной красавицей, которую мы все очень любили. Она занимала центр квартиры, и все комнатные перегородки «отсекали» от нее фрагменты так, что в каждой из комнат для отопления был свой кусочек печки. У бабушки с печкой были особые отношения, печка доверяла только ей, если протапливать квартиру брались папа или дед, она капризничала, плевалась дымом, и бабушка так или иначе отодвигала горе-истопника подальше от топки и спасала положение – вытаскивала на прибитый к полу черный железный лист чадящее полено или кочергой укладывала дрова так, как печке хотелось. Печка облегченно вздыхала, начинала весело гудеть, и все были довольны. Мы любили вечерами посидеть перед открытой топкой – наблюдали за игрой огня, тихо переговариваясь, пока сестренки не засыпали на коленях мамы и бабушки, тогда их относили в кроватки. Из большой комнаты влево была дверь в комнату мамы и папы, где стоял большой зеркальный шкаф – папа очень гордился этой первой покупкой, их кровать и две железные кроватки детские кроватки с сетчатыми, как гамак, боковинками, которые опускались-поднимались по желанию. Там же стоял разрисованный бабушкой фанерный ящик с детскими игрушками. Подросшие сестрички воспитывались в строгой дисциплине, и убирать раскиданные игрушки они должны были сами. «Девочки, убираем игрушки, моем личики-ручки-ножки-попы, словом, «на горшок и спать!». Ляся тут же откликается и начинает сновать по комнатам, собирая и принося в ящик игрушки. Лена делает это медленно, с ленцой, а потом и вовсе демонстративно усаживается на горшок, мол, есть дела и поважнее игрушек. А книжек и игрушек в нашем доме всегда было множество! Папа и мама баловали-радовали нас троих одинаково, деления по принципу «младший-старший» не было, всем троим по конфете, всем троим по игрушке, таковы были правила в семье.
Папа или дедушка под Новый Год приносили и устанавливали елку, такую большую, какую только можно было поместить в нашей небольшой квартире. Мебель стояла тесно, и иногда бабушкина кровать переезжала в кухню, а ее место занимала елка. Со шкафа доставали черный ящик с узорными коваными накладными запорами – он запомнился мне еще по Жигулевску – и с небольшим застекленным окошечком в крышке (при перевозке в контейнере до Владивостока окошечко разбилось, и его так и не остеклили), сквозь которое проглядывал толстый слой ваты. Вату бережно снимали и взору отрывались волшебные вещи! Каких игрушек там только не было – изящные балерины в сверкающих пачках, сделанные искусными мастерами из ваты (сверкали они бертолетовой солью, которую мы называли «снегом»), куколки на качелях, расписанные вручную тяжелые стеклянные шары, длинные разноцветные бусы, серебристые самолетики и люстры, очень похожие на настоящие… Мама и бабушка увлеченно украшали елку, я подавала им игрушки, осторожно высвобождая их из ватных гнезд. Под елку укладывали горкой вату из черного ящика, освобожденную от игрушек, и торжественно устанавливали Деда Мороза – бабушка заранее обновляла ему ватную бороду и брови, а если было нужно – подкрашивала красной акварелью облупившиеся щеки и нос. Елка получалась на славу! Не побоюсь показаться ностальгирующей старушкой, для которой все, что «было раньше = было лучше», скажу – елки и сосенки в моем далеком детстве действительно пахли лучше! Да что там «лучше»! Они просто-напросто пахли! Пахли смолкой, хвоей, морозной лесной свежестью! (А сегодня мы устанавливаем в доме под Новый Год «сухостоину» с желтой хвоей, которая если и пахнет, то ближайшие полчаса, пока не обсохнет растаявший снег…) Под елку 31 декабря вечером взрослые тайком от нас укладывали подарки. В Деда Мороза я, восьми- девятилетняя дылда, не верила, а поэтому частенько разыскивала подарки по секретным местечкам и почти всегда уже знала, что мне подарят. Тем не менее радости и удовольствия от подарков не убывало. Чего только нам не дарили! Книжки, игрушки, сладости! А однажды мне подарили огромную, редкостную по тем временам коробку карандашей, в которой ярусами располагался набор из 72 оттенков цветов! Я нянчила эту коробку, нюхала «новенький» запах древесины и красок, исходивший от карандашей, так долго, что однажды мама спросила: «Что же ты не рисуешь новыми карандашами?». Я смутилась и ответила – «Мне их жалко…»
С Новым Годом связано много воспоминаний – вот папа принес из военкоматского спецмагазина два небольших «фруктовых» ящика мандаринов, и дом наполнился запахом цитрусов… Куда столько, спросила практичная бабушка! Чтобы есть, ответил папа. И мы ели, кто сколько мог. Аллергии и диатезы появились уже позднее, у наших детей.
А вот мы с Людочкой Зотовой кружимся в марлевых пачках – девочки-«снежинки» на празднике Новогодней Елки в военкомате. Все ребятишки в карнавальных костюмах: Вова Клоков – Буратино, Вова Киселев – принц из сказки, Света Сердюкова – лисичка. Мы дружно поем песни и рассказываем стихи, играем в подвижные игры с беготней и хохотом. Родители смеются, хлопают в ладоши, радуются, что их детям хорошо и весело.
К Новогоднему Утреннику в школе мы с бабушкой готовились долго – шили украинский костюм, плели из искусственных цветов венок с разноцветными лентами, даже сапожки мне соорудили из резиновых, обшив-обтянув их красным сатином. Получилось замечательно! Мне дали приз – резинового ежика и пакет сладостей – и сфотографировали на память! Фотография эта до сих пор хранится в моем альбоме.
Но вернемся в наш дом, что на Московской, 23…
Мама работала в школе, папа в военкомате, дед проектном институте и возвращались они домой только под вечер. Бабушка сильно уставала, умудряясь совмещать уход за детьми и их воспитание с нескончаемой работой по хозяйству. Сестренки росли, и скоро их отдали на воспитание в ясельную группу детского сада. Не сказать, что это сильно разгрузило бабушку. Малышки часто болели – то в садике подхватят инфекцию, то я из школы принесу в дом какую-нибудь очередную хворобу… Но как-то справлялись все вместе.
Девочки заговорили рано, очень любили, когда им читали книжки или рассказывали сказки. Длинные зимние вечера все в доме коротали за чтением. Если мама приносила домой новую книжку, то на прочтение ее устанавливалась очередь или устраивались «громкие читки», «вслух с выражением». Телевизора в доме не было, и единственным «окном в мир» для всех нас было радио. «Не шумите, дедушка новости слушает» - было для нас законом. Мои ровесники наверняка помнят радиопередачу «Театр у микрофона» - у радиоприемника собиралась вся семья. Верхний свет гасили, приглушалась темным платком настольная лампа и дом наш становился театром… Малышки опять засыпали у взрослых на коленях, мы слушали голоса артистов и звуки спектакля, а образы создавались у каждого свои.. Сестренки очень любили слушать детские передачи. Сидели воскресным утром рядком на диване, чинно сложив ручки на коленках, и слушали по радио незабываемый голос Любезнова: «Здравствуй, дружок! Хочешь, я расскажу тебе сказку?...»
Ляля и Лена легко обходились обществом друг друга, ведь партнер для игр всегда рядом. Однако им очень нравилось, когда мама и бабушка уходили по делам, оставляя малышек под моим присмотром дома. Развлекая сестричек, я придумала игру в «Сонечку», наивно полагая, что им это нравится – девочки мои по очереди были «Сонечкой-маленькой девочкой». Её следовало пеленать, заворачивать в одеяльце и укладывать спать на дедушкиной кровати. Я – будто бы мама будто бы уходила на работу, а Сонечка спала на кроватке. Потом я возвращалась, «понарошку» кормила ее кашкой, умывала, расчесывала, сажала на горшочек и др. и пр. … Сейчас-то я понимаю, что по сути это была игра в живых кукол, что так я осуществляла мечту всех девочек иметь живую куклу, такую, чтобы она говорила, ходила, пела, танцевала и в то же время могла послушно сидеть в уголке, когда надоест… Но тогда мне казалось, что они, как и я, получают от игры огромное удовольствие. Ленусе эта игра тем не менее быстро надоедала, и она, насупившись, отказывалась упаковываться в одеяло. А Лясенька терпеливо изображала Сонечку, пока я не говорила, что все, мол, хватит, пойдем почитаем. Читать?! Да с превеликой радостью! – было написано на Лясином личике большими буквами. Хорошо еще, что одних нас оставляли редко, а то выработалось бы у сестренок с моей помощью стойкое отвращение к «маленьким Сонечкам»!

Серия сообщений "Как я была маленькой":
Часть 1 - Как я была маленькой
Часть 2 - Как я была маленькой (продолжение)
...
Часть 10 - Как я была маленькой - 9
Часть 11 - Как я была маленькой-10
Часть 12 - Как я была маленькой-11
Часть 13 - Как я была маленькой-12
Часть 14 - Как я была маленькой-13
...
Часть 22 - Как я была маленькой. Заключительная глава.
Часть 23 - О воспоминаниях...
Часть 24 - Бабушкин сундук...

Горка

Зимний двор от постоянно сыплющегося с неба снега чистили солдатики – огромными деревянными лопатами счищали снежные намёты от ворот к сараю, под нашу любимую лестницу. Вскоре снежная куча превратилась в гору, которая доставала почти до верхней площадки лестницы. Вся дворовая ребятня с удовольствием её осваивала. Снег постепенно слежался, уплотнился, и в этом снежном монолите мы рыли окопчики, прорывали «тихие сапы» - тайные ходы к противнику, устраивали снежные побоища, осады-обороны крепости, разведки, дозоры и осуществляли прочие мальчишеские фантазии на тему «играем в войну». А мальчишек в нашем дворе было по пальцам пересчитать: Володя Клоков – наш одногодок, Володя Киселев и Виталя Сердюков – чуть старше, мелюзга вроде Саньки Данейкина и Женьки Шкляева в расчет вообще не принималась, как не принималась и в игры. Санька охотно играл с моими сестренками, Лялей и Леной, а Женька постоянно лип к нам, старшим, и отчаянно путался под ногами. Если его не принимали в игру (мы играем двое на двое, а ты не считаешься!), он ревел трубным басом и звал свою худенькую, юркую, крикливую бабушку – «Бааааб! Они опять говорят, что я не считаюююсь!».
В тот вечер мы затеяли на горке очередную «войну», отчаянно сражались снежками, проползали во вражеский тыл по прорытым тоннелям, орали до хрипоты «Уррррааа!» и «Впереееед!». Вовки -Клоков и Киселев – сражались, мы со Светой Сердюковой и Людой Зотовой были санитарками, перевязывали и лечили «раненых». Вовка окопался на самой вершине горы и, «защищая высоту», решил пострелять – подпрыгнув, он сбил с крыши сарая огромную сосулищу. Перехватив ее наподобие винтовки, пристроил себе под подбородок широким краем, завел «тра-та-та-та!!!», обстреливая подходы к высоте. Мне уже порядком надоело оттаскивать раненых и накладывать бинты. Разгоряченная боем, я змейкой проскользнула на лестницу и с диким воплем сиганула вниз, прямо на эту ледяную винтовку – видимо, надеясь ее разбить или хотя бы выбить из Вовкиных рук. Вовка ойкнул, выпустил оружие и приложил забитые снегом варежки к скуле. Когда он их отнял, у всех нас округлились глаза – снег окрасился красным, я поранила Вовку до крови! Светка быстренько, бочком-бочком и домой (главное – вовремя оторваться!), на худеньком Людкином личике большие глаза стали просто огромными и застыли, не мигая. Вовка Киселев переминался с ноги на ногу, но не уходил. Я прикладывала Вовке снег к ране, она все сочилась кровью. Поднялся ветер, посыпался колючий мелкий снег, пора бы и по домам, но чувство вины не разрешало уйти - ведь это я поранила Вовку, я – виновата! Принимать решение тоже пришлось мне – надо в больницу, зашивать рану! Откуда что взялось! Я решительно отмела сомнения и скомандовала – «Идем!» Вовка Киселев отступил с позиций - родители ругать будут! – и пошел домой, а испуганная Людочка Зотова так и пошла за нами, не мигая и ничего не говоря. Метель разошлась не на шутку, но мы упрямо преодолевали ветер и снежные вихри. Сколько мы блуждали по городу и где искали помощи – не помню. Мне было очень страшно, что заблудимся, так как от двора я отходила редко и город почти не знала. (Наш «ареал» был от ул. Республиканской до горы, включая парк им. А.С.Пушкина). Но я помнила, что детская поликлиника была тогда в одноэтажном небольшом доме на спуске к речке Саранке ниже теперешнего радиотрансляционного центра, сейчас там все старые здания снесены и о детстве моем мало что напоминает, разве что само место – «Тут тогда было то-то и то-то…». Сторожиха из поликлиники направила нас в больницу, а вот куда мы шли и далеко ли – начисто вылетело из памяти от еле сдерживаемой паники, которую все-таки побеждало чувство ответственности и желание помочь. «Добрые люди, помогите!» - мне очень хотелось плакать, но я крепилась. О том, что домашние меня уже ищут, волнуются, я в тот момент не думала. Где вы, добрые люди? Нашлись- таки добрые люди, оказали помощь – наложили Вовке шовчик на рану («Ничего страшного, небольшой порез, только кожа рассечена, сейчас обработаем, шов наложим – быстренько заживет, не пугайтесь!»). Вовка сопел, стараясь сохранить мужественное выражение лица, Люда все еще не мигала, глаза были огромными и глубокими от ужаса. Добрые люди пожалели замерзших испуганных ребятишек, нянечка напоила нас горячим чаем с печенюшками и проводила на крыльцо. Домой мы шли уже бодрее. Метель улеглась, ветер стих и до Московской улицы мы добрались быстрее – так нам казалось. Еще издали мы увидели наших родных – мои бабушка и мама, Людочкина родители, Вовкин папа… Одежда их была занесена снегом – видно, искали они нас уже давно. «Где вы были?!» - вопрос один на всех. Мы помолчали, и я поняла, что отвечать придется мне. За всех. Долго сдерживаемые слезы были уже очень близко, и чтобы не разреветься при всем честном народе, я говорила рублеными фразами, внятно и четко, как рапортовала: «Мы играли в войну. Я поранила Вовку сосулькой. Шла кровь. Мы пошли в больницу зашивать рану. У меня не было времени всех предупредить. Простите меня». Коротко и ясно. Вовкин папа метнулся к сыну, приподнял его подбородок, увидел сухую чистую повязку и немного успокоился. Кроткая Людочкина мама тетя Мариша вздохнула, погладила меня по голове, обняла Людочку за плечики и повела домой. Людочка наконец оттаяла, глаза ее ожили, и по дороге что-то тихо рассказывала маме. Мои мама и бабушка молча повернулись и пошли к дому. Я, поникшая, обессилевшая от внутренней борьбы, поплелась за ними, еле передвигая ноги. Дома к нам кинулись дед и папа, они тоже искали меня по всему «околотку» и только что вернулись. Что? Где? Как?... Мама начала что-то говорить на повышенных тонах, но бабушка жестом остановила её и повернулась ко мне: «Есть хочешь? Супчику горяченького, а?» Я поняла, что никто меня ругать-отчитывать не будет, облегченно перевела дух и… заревела в голос! Как же я жаловалась, как плакалась! И страшно-то мне было, и заблудиться боялась, и Вовку жалко, и Людка все время отставала, пришлось ее за руку вести, и снег в лицо, и собака за нами долго бежала и лаяла, я-то не боюсь, а они… Я захлебывалась слезами и словами, а бабушка гладила меня по плечам: «Ну, все…Ты молодец! Молодец! Ты уже совсем большая! Только уж больше не пропадай без предупреждения – ведь Вовку мог отвести к врачу кто-нибудь из взрослых. Я, например. Ну, все!... Все!...) И действительно – все… Я дома. Дед одобрительно хмыкнул и ущипнул меня за щеку. Папа ободряюще улыбнулся. Мама поцеловала перед сном. Я провалилась в сон мгновенно.

Серия сообщений "Как я была маленькой":
Часть 1 - Как я была маленькой
Часть 2 - Как я была маленькой (продолжение)
...
Часть 9 - Как я была маленькой - 8
Часть 10 - Как я была маленькой - 9
Часть 11 - Как я была маленькой-10
Часть 12 - Как я была маленькой-11
Часть 13 - Как я была маленькой-12
...
Часть 22 - Как я была маленькой. Заключительная глава.
Часть 23 - О воспоминаниях...
Часть 24 - Бабушкин сундук...

Друзья! Я открыла эту страничку для вас - прошу публиковать в ней стихотворения ваших любимых авторов. А чтобы вам было здесь светлее, я оставлю для вас первую свечу...


Евгений Евтушенко

* * *

Всегда найдется женская рука,
чтобы она, прохладна и легка,
жалея и немножечко любя,
как брата, успокоила тебя.

Всегда найдется женское плечо,
чтобы в него дышал ты горячо,
припав к нему беспутной головой,
ему доверив сон мятежный свой.

Всегда найдутся женские глаза,
чтобы они, всю боль твою глуша,
а если и не всю, то часть ее,
увидели страдание твое.

Но есть такая женская рука,
которая особенно сладка,
когда она измученного лба
касается, как вечность и судьба.

Но есть такое женское плечо,
которое неведомо за что
не на ночь, а навек тебе дано,
и это понял ты давным-давно.

Но есть такие женские глаза,
которые глядят всегда грустя,
и это до последних твоих дней
глаза любви и совести твоей.

А ты живешь себе же вопреки,
и мало тебе только той руки,
того плеча и тех печальных глаз...
Ты предавал их в жизни столько раз!

И вот оно - возмездье - настает.
"Предатель!"- дождь тебя наотмашь бьет.
"Предатель!"- ветки хлещут по лицу.
"Предатель!"- эхо слышится в лесу.

Ты мечешься, ты мучишься, грустишь.
Ты сам себе все это не простишь.
И только та прозрачная рука
простит, хотя обида и тяжка,

и только то усталое плечо
простит сейчас, да и простит еще,
и только те печальные глаза
простят все то, чего прощать нельзя...
1961
Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


* * *

Когда взошло твое лицо
над жизнью скомканной моею,
вначале понял я лишь то,
как скудно все, что я имею.

Но рощи, реки и моря
оно особо осветило
и в краски мира посвятило
непосвященного меня.

Я так боюсь, я так боюсь
конца нежданного восхода,
конца открытий, слез, восторга,
но с этим страхом не борюсь.

Я помню - этот страх
и есть любовь. Его лелею,
хотя лелеять не умею,
своей любви небрежный страж.

Я страхом этим взят в кольцо.
Мгновенья эти - знаю - кратки,
и для меня исчезнут краски,
когда зайдет твое лицо...
1960
Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.



* * *

С. Преображенскому

Людей неинтересных в мире нет.
Их судьбы — как истории планет.
У каждой все особое, свое,
и нет планет, похожих на нее.

А если кто-то незаметно жил
и с этой незаметностью дружил,
он интересен был среди людей
самой неинтересностью своей.

У каждого — свой тайный личный мир.
Есть в мире этом самый лучший миг.
Есть в мире этом самый страшный час,
но это все неведомо для нас.

И если умирает человек,
с ним умирает первый его снег,
и первый поцелуй, и первый бой...
Все это забирает он с собой.

Да, остаются книги и мосты,
машины и художников холсты,
да, многому остаться суждено,
но что-то ведь уходит все равно!

Таков закон безжалостной игры.
Не люди умирают, а миры.
Людей мы помним, грешных и земных.
А что мы знали, в сущности, о них?

Что знаем мы про братьев, про друзей,
что знаем о единственной своей?
И про отца родного своего
мы, зная все, не знаем ничего.

Уходят люди... Их не возвратить.
Их тайные миры не возродить.
И каждый раз мне хочется опять
от этой невозвратности кричать.
1961
Евгений Евтушенко. Стихотворения.
Серия `Самые мои стихи`.
Москва: Слово, 1999.




* * *

Я разлюбил тебя... Банальная развязка.
Банальная, как жизнь, банальная, как смерть.
Я оборву струну жестокого романса,
гитару пополам — к чему ломать комедь!

Лишь не понять щенку — лохматому уродцу,
чего ты так мудришь, чего я так мудрю.
Его впущу к себе — он в дверь твою скребется,
а впустишь ты его — скребется в дверь мою.

Пожалуй, можно так с ума сойти, метаясь...
Сентиментальный пес, ты попросту юнец.
Но не позволю я себе сентиментальность.
Как пытку продолжать — затягивать конец.

Сентиментальным быть не слабость — преступленье,
когда размякнешь вновь, наобещаешь вновь
и пробуешь, кряхтя, поставить представленье
с названием тупым «Спасенная любовь».

Спасать любовь пора уже в самом начале
от пылких «никогда!», от детских «навсегда!».
«Не надо обещать!» — нам поезда кричали,
«Не надо обещать!» — мычали провода.

Надломленность ветвей и неба задымленность
предупреждали нас, зазнавшихся невежд,
что полный оптимизм — есть неосведомленность,
что без больших надежд — надежней для надежд.

Гуманней трезвым быть и трезво взвесить звенья,
допрежь чем их надеть,— таков закон вериг.
Не обещать небес, но дать хотя бы землю.
До гроба не сулить, но дать хотя бы миг.

Гуманней не твердить «люблю...», когда ты любишь.
Как тяжело потом из этих самых уст
услышать звук пустой, вранье, насмешку, грубость,
и ложно полный мир предстанет ложно пуст.

Не надо обещать... Любовь — неисполнимость.
Зачем же под обман вести, как под венец?
Виденье хорошо, пока не испарилось.
Гуманней не любить, когда потом — конец.

Скулит наш бедный пес до умопомраченья,
то лапой в дверь мою, то в дверь твою скребя.
За то, что разлюбил, я не прошу прощенья.
Прости меня за то, что я любил тебя.
1966
Евгений Евтушенко.
Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.




МОЛИТВА

Униженьями и страхом
Заставляют быть нас прахом,
Гасят в душах божий свет.
Если гордость мы забудем,
Мы лишь серой пылью будем
Под колесами карет.

Можно бросить в клетку тело,
Чтоб оно не улетело
Высоко за облака,
А душа сквозь клетку к богу
Все равно найдет дорогу,
Как пушиночка, легка.

Жизнь и смерть - две главных вещи.
Кто там зря на смерть клевещет?
Часто жизни смерть нежней.
Научи меня, Всевышний,
Если смерть войдет неслышно,
Улыбнуться тихо ей.

Помоги, господь,
Все перебороть,
Звезд не прячь в окошке,
Подари, господь,
Хлебушка ломоть -
Голубям на крошки.

Тело зябнет и болеет,
На кострах горит и тлеет,
Истлевает среди тьмы.
А душа все не сдается.
После смерти остается
Что-то большее, чем мы.

Остаемся мы по крохам:
Кто-то книгой, кто-то вздохом,
Кто-то песней, кто - дитем,
Но и в этих крошках даже,
Где-то, будущего дальше,
Умирая, мы живем.

Что, душа, ты скажешь богу,
С чем придешь к его порогу?
В рай пошлет он или в ад?
Все мы в чем-то виноваты,
Но боится тот расплаты,
Кто всех меньше виноват.

Помоги, господь,
Все перебороть,
Звезд не прячь в окошке,
Подари, господь,
Хлебушка ломоть -
Голубям на крошки.
1996
Евгений Евтушенко.
Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.



* * *

Не понимать друг друга страшно -
не понимать и обнимать,
и все же, как это ни странно,
но так же страшно, так же страшно
во всем друг друга понимать.

Тем и другим себя мы раним.
И, наделен познаньем ранним,
я душу нежную твою
не оскорблю непониманьем
и пониманьем не убью.
1956
Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.




* * *

О, нашей молодости споры,
о, эти взбалмошные сборы,
о, эти наши вечера!
О, наше комнатное пекло,
на чайных блюдцах горки пепла,
и сидра пузырьки, и пена,
и баклажанная икра!

Здесь разговоров нет окольных.
Здесь исполнитель арий сольных
и скульптор в кедах баскетбольных
кричат, махая колбасой.
Высокомерно и судебно
здесь разглагольствует студентка
с тяжелокованной косой.

Здесь песни под рояль поются,
и пол трещит, и блюдца бьются,
здесь безнаказанно смеются
над платьем голых королей.
Здесь столько мнений, столько прений
и о путях России прежней,
и о сегодняшней о ней.

Все дышит радостно и грозно.
И расходиться уже поздно.
Пусть это кажется игрой:
не зря мы в спорах этих сипнем,
не зря насмешками мы сыплем,
не зря стаканы с бледным сидром
стоят в соседстве с хлебом ситным
и баклажанною икрой!
1957
Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.




ДАЙ БОГ!

Дай бог слепцам глаза вернуть
и спины выпрямить горбатым.
Дай бог быть богом хоть чуть-чуть,
но быть нельзя чуть-чуть распятым.

Дай бог не вляпаться во власть
и не геройствовать подложно,
и быть богатым — но не красть,
конечно, если так возможно.

Дай бог быть тертым калачом,
не сожранным ничьею шайкой,
ни жертвой быть, ни палачом,
ни барином, ни попрошайкой.

Дай бог поменьше рваных ран,
когда идет большая драка.
Дай бог побольше разных стран,
не потеряв своей, однако.

Дай бог, чтобы твоя страна
тебя не пнула сапожищем.
Дай бог, чтобы твоя жена
тебя любила даже нищим.

Дай бог лжецам замкнуть уста,
глас божий слыша в детском крике.
Дай бог живым узреть Христа,
пусть не в мужском, так в женском лике.

Не крест — бескрестье мы несем,
а как сгибаемся убого.
Чтоб не извериться во всем,
Дай бог ну хоть немного Бога!

Дай бог всего, всего, всего
и сразу всем — чтоб не обидно...
Дай бог всего, но лишь того,
за что потом не станет стыдно.
1990
Евгений Евтушенко.
Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.