*** (16.07.09)
Мычит коровка по утру:
«Му-у-у-у-у, Му-у-у-у-у,
Не пойду пастись на лужок,
Лучше дома съем пирожок».

Принесли пирожок коровке.
Удивленно подняла бровки
И спросила: «А разве Вы
Не пекли пирогов из травы?»



*** (13.07.2009)
Расскажи-ка, дружок, где твой прячется Страх.
Может, в темном шкафу?.. Или старых часах?
Под кроваткой, в пыли, притаился
Или в угол за печкой забился?

Может он вместе с ночью крадется тайком
Под окошком твоим по траве босиком?
Или тихо спускается с крыши,
Подбираясь все ближе и ближе?..

Но не видно его ни в шкафу, ни в часах,
Сонный, жмурит за печкой мышонок глаза,
А на крыше в обнимку с луной
Ветерок прикорнул озорной.

А в пыли под кроваткой живет паучок,
Он не страшный совсем, а смешной старичок:
Хоть в пыли, но живет и не тужит –
С комарами да мухами дружит.

И за дверью, дружок, Страх не может стоять:
Если долго стоять, ведь… недолго устать…
Так куда же твой Страх подевался?
Может быть... сам тебя испугался?..



*** (13.07.2009)
Веселые фигуры

Мяу-мяу, муры-муры,
Нарисуем мы фигуры.

Нарисуем круглый круг,
Чтоб не заблудиться вдруг.
Будем мы ходить по кругу
И легко найдем друг друга.

Нарисуем мы квадрат.
Он, конечно, будет рад,
Что его нарисовали
И играть с тобой позвали.

Нарисуем треугольник
И, присев на подоконник,
Будем ножками болтать −
Треугольник развлекать.



*** (16.03.2009)
Сидел котик на крылечке:
Носик кнопкой, хвост колечком,
И длиннющие усы,
Он расправил для красы.

Симпатичный и пушистый,
Непоседа, озорник…
Но сегодня почему-то
Загрустил и как-то сник.

Что случилось? Отчего же
Одиноко так сидит?
И не прыгает, не скачет,
На всех букою глядит?..

Потому он невеселый,
Что без друга заскучал,
Длинноухого, смешного –
Друг куда-то ускакал.

Он куда-то отлучился –
Только хвостиком мелькнул,
И вздыхает грустно котик:
«Мяу-мяу, муры-мур».

Вдруг – две беленькие лапки
Закрывают белый свет:
«Кто я? Ну-ка угадай-ка!
Угадаешь или нет?..»

Котик радостно смеется –
Рад, что друг его нашел:
«Это ты, мой славный зайчик!
Наконец-то ты пришел!»

На лужайке перед домом
Вместе весело друзьям,
Дружбу крепкую такую
И водой разлить нельзя.

Среди прочих ответственных распоряжений Президента это было не более и не менее бредовым, нежели все предыдущие и, скорее всего, последующие.
Действительно, в условиях навалившегося на недоглобализованный мир кризиса и катастрофической нехватки даже не думающих глобализовываться мировых ресурсов идея отвязать перевод часов от официальных начал летнего и зимнего сезонов и привязать к ежедневной метеорологической ситуации представлялась не просто рациональной, но и весьма дальновидной. А в дальновидности Президента не смел сомневаться никто и никогда.
Распоряжение шло с пометкой «срочно», и Премьер, тяжело вздохнув и развернувшись в кресле, как всегда в таких случаях, с укором посмотрел на портрет Президента, нависающий над рабочим столом первого подчиненного, видимо, для пущего контроля и дополнительной мотивации к труду. Но, как и всегда, Президент-нарисованный не соизволил даже взглянуть в сторону своего помощника, продолжая и в такие, несомненно, тяжелые для Отечества минуты думать о чем угодно, но только не о его, Премьера, личных проблемах.
Премьер еще раз тяжело вздохнул – «срочно» означало, что распоряжение предстояло выполнить в кратчайшие сроки, то есть, в буквальном смысле, плюнуть на всю остальную, необходимую для планомерного продвижения Государства к Светлому Будущему работу и перенаправить все усилия неповоротливого государственного организма на претворение в жизнь инновационной президентской идеи.
Но еще хуже было другое: «срочно» было подчеркнуто двумя жирными красными чертами, «с нажимом», а это означало, что Президент встал с утра не в самом, так сказать, лучшем расположении духа, и распоряжение не терпит вообще никаких отлагательств. Никаких. А «никаких отлагательств», то есть, эти самые злосчастные красные черты означали, что распоряжение должно быть выполнено в двадцать четыре часа, или, как стали в последние месяцы шутить в администрации Президента, кризис из мирового превратится в твой собственный.
Впрочем, времени на мировую скорбь у Премьера было мало, точнее, не было совсем, как и на все остальное теперь, за исключением распоряжения Президента. И, разворачиваясь к телефонному аппарату, Премьер бросил беглый взгляд в угол комнаты, на командировочный чемоданчик с комплектом белья, несколькими одноразовыми бритвами и куском мыла – надежды на то, чтобы выбраться в ближайшие сутки куда-нибудь далее зала заседаний, расположенного двумя этажами ниже, не было никакой.
Телефонный аппарат был предусмотрительно красным: во-первых, это выгодно выделяло наиболее значимый предмет в обстановке кабинета, за исключением, разумеется, портрета Президента и самого Премьера; во-вторых, достаточно прозрачно намекало на то, с какой частотою им нужно пользоваться…
Зампремьера в это светлое весеннее утро было вовсе не до срочных распоряжений – их на нем и так висело бесконечное множество. Настолько бесконечное, что он уже завел пять собственных замов и всерьез подумывал о шестом. Поэтому на звонок начальника отреагировал Зампремьера весьма предсказуемо.
«Да ты что, совсем охренел?!!» − возмущенно заорал он. Мысленно, конечно. Вслух же, в свою собственную красную трубку, он бодро отрапортовал «Есть!» – и отключился, экономя драгоценное время, которого и у него теперь уже не было: предстояло в мгновение ока организовать срочное заседание Правительства со всей соответствующей моменту бумажной волокитой. «Бумажным документооборотом», – сам себя поправил Зампремьера.
…
Ровно через два часа после звонка Премьера своему Заму, в здание Правительства были доставлены все обязанные быть заинтересованными в решении срочного государственного дела лица, а точнее сказать, его члены.
Доставлять их по такому чрезвычайному случаю пришлось вертолетами, и жители Столицы в это утро стали свидетелями неординарного и необъяснимого зрелища – стрекочущие брюхатые машины целыми стаями курсировали по небу, едва уворачиваясь друг от друга.
В ответ на столь тревожное событие наиболее проницательные граждане не замедлили выстроиться очередями перед отделениями банков, логично решив, что уж коли руководство страны в спешном порядке куда-то эвакуирует золотовалютный фонд любимого Отечества, то и им незазорно будет позаботиться о своем. На все панически-визгливые заявления работников банков, пытавшихся отрицать очевидное, проницательные только всепонимающе хмыкали, нервно подмигивали друг другу и продолжали напирать. Неудивительно, что и открытие бирж в этот день сопровождалось небывалой даже для кризисного периода паникой и падением всевозможных рейтингов, индексов, а также молодых сотрудников, еще не успевших закалить свою нервную систему.
В то же время активизировались экологи, возмущенные тем, что вместо прилета ласточек и прочей весенней пернатой живности вынуждены наблюдать пчелиное мельтешение механических стрекоз-переростков, выбрасывающих в атмосферу вовсе не ману небесную, а как раз-таки наоборот. И плакаты зеленых «Даешь грачей!» и «Руки прочь от голубого неба!», а также невесть откуда взявшийся «Свободное небо для голубых!» появились на главной площади Столицы задолго до того момента, как Премьер в зале заседаний от волнения с размаху стукнул себе молотком по пальцу, громким матом объявив начало экстренного заседания Правительства.
Единственным положительным результатом такой летуче-стрекочущей активности стало то, что лаборант Василий, накануне увлекшийся протиранием оптических осей измерительных приборов родной кафедры, а также своих собственных, выйдя утром на балкон и под влиянием настолько выразительных глюк мгновенно впав в глубокую депрессию, зарекся раз и навсегда использовать казенный технический спирт в личных целях.
…
У членов Правительства до мата Премьера в зале заседаний было ровно два вертолетных часа на то, чтобы предложить свои программы выполнения поручения Президента, каковые они и кропали на коленках при воздушной болтанке и под сдержанную ругань пилотов на непрерывные мобильные переговоры членов, сбивающих работу помехоустойчивого радионавигационного оборудования.
В результате в зале заседаний Правые предложили головы особо не ломать, а время устанавливать по региональному принципу с учетом усредненного метеорологического прогноза на следующий день. Для расчета по регионам брать, например, участки в десять квадратных километров, а о переводе на «зимнее» или «летнее» время объявлять населению накануне, незадолго до полуночи. Всем известно, что в последние годы отмечено глобальное потепление климата, и своевременная инициатива Президента, которую Правые безоговорочно поддерживают, по предварительным экономическим расчетам (*калькулятор в мобильнике третьего помощника зама лидера Правых*) позволит обеспечить полную энергетическую безопасность на весь оставшийся двадцать первый век и даже кусочек двадцать второго не только Государству, но и его наиболее дружелюбным соседям. Последним, конечно, небесплатно (одобрительный гул в зале), но со скидками, соответствующими уровню их лояльности к политике Государства.
Левые из всей программы Правых одобрили лишь последний пункт, тем не менее, заметив, что этот вопрос требует особой проработки и тщательнейших экономических расчетов. Во всем остальном же план Правых был подвергнут самой жестокой критике. Во-первых, по мнению Левых, глубоко непрофессионально вести расчеты с точностью в жалкий десяток квадратных километров, в то время как современный уровень научно-технической мысли легко позволяет достигать точности в метр и более. Едва ли при таком подходе будет возможным достигнуть требуемой эффективности исполнения плана Президента (подобострастный взгляд на Премьера, занятого рассматриванием ушибленного пальца). Во-вторых, в своей программе уважаемые Правые (снисходительный взгляд в сторону оппонентов) забыли о главной функции Правительства – заботе о гражданах. Заставлять ждать население, и особенно его льготные категории, прогноза почти до полуночи – верх безответственности и профнепригодности.
И Левые предложили собственную программу. Прогноз предлагалось составлять не менее чем на два дня вперед, а для льготных категорий, к коим следует отнести и работающих денно и нощно на благо Государства скромных тружеников Правительства, а также членов их семей (еще более одобрительный гул в зале), ввести особые условия: часы переводить вместе со всеми, однако допустить особый режим использования энергоресурсов. Далее следовало чтение текста на пять страниц с уточнениями, сопровождаемое все более одобрительным гулом и завершившееся продолжительными аплодисментами.
Оппозиция не предложила ничего, но по своему обыкновению отказалась участвовать в заседании до того момента, как будет принята ее собственная программа решения сразу двух ключевых государственных проблем дураков и дорог, в которой предлагалось вторую проблему решать посредством привлечения физического труда первой. На ехидный вопрос из зала, по каким именно критериям предполагается выявлять представителей первой проблемы, Оппозиция обозвала всех дураками и с высоко задранными носами, ни на кого не глядя, в полном составе покинула зал заседаний, желая успеть первой отметиться перед уже собравшимися представителями журналисткой братии.
И уже через пятнадцать минут журналистская братия, которая на поверку никогда братией не была, толкая и давя друг друга, понесла в радио- и телеэфиры жареные факты о готовящемся Правительством, по инициативе Оппозиции, то ли антикризисном прорыве, то ли окончательном государственном крахе – кто как понял.
Еще через час объединенный вариант программы Правых и Левых (за исключением, разумеется, особых положений, касающихся льготных категорий населения) был пущен в тираж и далее – в массы, то есть в регионы.
…
Массы реагировали молча минут пять. Видимо, ровно столько понадобилось для того, чтобы ознакомиться с программой, подобрать отпавшие челюсти и впучить обратно выпученные в процессе ознакомления с распоряжениями из Центра глаза.
Как стало известно впоследствии, в этот день многим иностранным разведкам и спецслужбам, осуществляющим разведдеятельность на территории Государства, пришлось в полном составе сменить штат акустиков – такого взрыва мата не смогли выдержать ни одни человеческие барабанные перепонки. Впрочем, данное объяснение массового травматизма так и осталось неподтвержденным, поскольку радисты самого Государства ни капли не пострадали. Возможно, в силу того, что были гораздо крепче своих иностранных коллег, а может, потому, что уже давно не занимались такой фигней, как прослушивание эфира.
Спустя десять минут после первого шумового импульса в эфир последовал еще один, но гораздо более слабый. Зато более осмысленный – после второго прочтения массы убедились в серьезности свалившихся на них очередных преобразований и пребывали в состоянии повышенной задумчивости. Впрочем, оценивать и анализировать этот импульс на тот момент уже было некому: во избежание новых терактов все акустическое оборудование было обесточено, а пострадавшие акустики развозились по ближайшим больницам.
К слову, медикам в тот день было вовсе не до акустиков, не то что до особых распоряжений – они уже и так с самого утра стояли на ушах: то вправляя вывихи помятым в очередях у банков проницательным гражданам, то приводя в сознание вразумленных ОМОНом экологов, то накачивая успокоительным нервных работников бирж и банков.
…
Как бы там ни было, но еще через полчаса даже черного цвета телефонные аппараты в здании Правительства раскалились до красного – массы, стараясь отсрочить неизбежное исполнение госпрограммы, спешили выразить свои сомнения, опасения и безуспешно пытались предложить более щадящие варианты решения президентской задачи.
Например, председатель одного из ведущих сельскохозяйственных предприятий Государства, на тот момент замещавший губернатора Х-ской области Епт-ского района, отсутствовавшего по причине срочного двухнедельного выездного совещания на Мальдивских островах по вопросам повышения эффективности картофельно-свекольной отрасли, с пеной у рта доказывал одному из замов Зампремьера, что «он не собирается даже пытаться переводить парнокопытных сотрудников предприятия на скользящий график работы, поскольку они все равно наотрез откажутся».
Безоговорочно не только поддержали, но и тут же взяли на вооружение погодно-временное распоряжение Правительства только сотрудники ГИБДД. Так как официально утвержденного варианта режима отсчета времени на текущий день еще не было, а директива уже была, Гениально-Изобретательные Блюстители Дорожной Демократии не преминули ввести новые штрафы за наличие, а при отсутствии – за отсутствие – зимней резины.
Своеобразно отреагировали на особое распоряжение жители заполярных районов Государства и синоптики. Первые, когда до них все же дозвонились, заявили, что выполнят его на следующий же полярный день, а вторые, привыкшие использовать для долгосрочного и краткосрочного прогнозов погоды методы гадания на кофейной гуще и подбрасывание пятирублевой монетки, соответственно, массово сочиняли заявления об увольнении и просьбы перевода на менее нервное место работы.
…
От звонков чиновники отбивались почти до шести часов утра. Дольше всех не мог успокоиться теперь уже всему Правительству известный председатель колхоза, которого, оказывается, все одно не первый год мучила бессонница. Он не унимался до тех пор, пока ему, наряду с обещанием оторвать копыта, официально, в письменном виде, за подписью Премьера, не разрешили в индивидуальном порядке обслуживать его рогатых тварей, когда ему или им заблагорассудится, не глядя на часы, хоть по среднегондурасскому времени сезона таежных приливов.
На этом все приготовления к докладу Президенту были закончены. У задерганного и невыспавшегося Премьера еще оставалось время, чтобы воспользоваться командировочным чемоданчиком и опустошить один из имеющихся в здании Правительства кофейных автоматов.
…
Сегодняшнее настроение Президента явно было гораздо лучше вчерашнего: он не только поднялся навстречу Премьеру, но даже предложил ему стул, что говорило о расположении к вошедшему и признании его полезности для него, Президента, а, значит, и для всего Государства в целом.
Доклад Президент выслушал очень внимательно, ни звуком, ни жестом, как и полагается Президенту, не обозначая своего отношения до того момента, как будет произнесено последнее слово.
Премьер в ходе доклада не скрыл от Президента ни неожиданно возникшей кризисной ситуации на отечественном финансовом рынке, ни прецедента с экологами, ни дипломатических нот протеста о недопустимости ущемления прав и нарушения здоровья работающих на территории Государства иностранных граждан – поступивших почему-то сразу от всех зарубежных «друзей». Конечно, не остались без внимания успехи органов ГИБДД, собравших за истекшие сутки двухмесячную норму налоговых поступлений, и без преувеличений героические действия Правительства по восстановлению работоспособности государственной метеослужбы после массового увольнения сотрудников.
Главное, и это было особо обозначено в заключении и выводах, внедрение инновационной идеи можно было считать практически завершенным. «Практически» - исключительно в силу нерасторопности исполнителей «на местах» (в частности, здесь был назван некий председатель колхоза).
Поднимая глаза от пачки листов только что зачитанного детального доклада, Премьер еще успел заметить, как бледный, яростно вытаращившийся на него Президент, бессильно откидывается на спинку своего глубокого кресла. Живым у Президента в этом момент выглядело лишь лихорадочно дергающееся левое веко.
«Кирдык», – промелькнуло в голове Премьера. – Теперь разве что послом в Зимбабве, не ближе. Как же, блин, невовремя все эти финансовые кризисы и ноты протеста... Еще и председатель этот Епт-ский…»
Мысли Премьера прервал нервный смешок Президента:
– Вот за что я тебя люблю, Анатольич, так это за исполнительность. Одна проблема: с чувством юмора у тебя плохо. Совсем плохо. Ты бы на календарь смотрел время от времени, что ли… С первым апреля тебя! С прошедшим уже. Повторно.


Все совпадения не используемых в вышеприведенном тексте имен и названий, особенностей менталитета и стилистических особенностей разговорной речи действующих (или бездействующих) лиц, могущих указать на их национальность или государственную принадлежность, абсолютно случайны, за исключением лаборанта Василия, после описанных никогда не случавшихся событий завязавшего безо всяких экстрасенсов и кодирования.
Впрочем… И имя указанного лаборанта изменено из этических соображений.

1 апреля – 25 сентября 2009

Сверчок Трень-Брень поселился в старом доме неслучайно – сюда он пришел… прятаться. Прятаться от всех, кто его знал еще до того момента, как его стали называть таким обидным для любого настоящего сверчка именем – Трень-Брень.
Когда-то он носил совсем другое имя – Маэстро, или Мастер, и был гордостью целого сада. Послушать его прибегали, припрыгивали, приползали издалека, а поучиться у него мечтал каждый молодой сверчок в округе.
Теперь он старался не вспоминать о тех счастливых днях. Из всех поклонников у него остались только Луна, да маленький глупый домовенок по имени Скрип, который – сверчок был уверен – ничего не понимал в настоящей музыке. «Иначе бы он никогда не пришел меня слушать», – с грустью думал Трень-Брень.
А как раньше все слушатели замирали, затаив дыхание, стоило только ему поднести лапку-смычок к крылышку-скрипке… И казалось, пока он играет, от восторга замирает даже время.
Трень-Брень был лучшим, и как лучший сверчок имел право занимать самую высокую травинку-сцену в саду. Но, однажды, во время концерта он так увлекся своей музыкой, что не заметил, как поднялся ветер. Ветер дул все сильнее и сильнее, и вот уже зрители стали разбегаться, а сверчок все играл – ничто не могло помешать его концерту.
Очнулся он на земле.
Болели лапки, болели крылышки, все болело – и еще несколько дней он не мог забраться на свою травинку. А когда смог… сам ужаснулся звукам, которые издавала его скрипка. Не красивые и завораживающие ноты вылетали из-под лапки-смычка, а фальшивые скрипы и стоны камешками падали на землю… Он боролся со своей скрипкой, пытался силой извлечь из нее музыку, но получалось только хуже.
Сначала зрители слушали с недоумением, но уже скоро стали раздаваться возмущенные писки и стекотание: «Кто этот неумеха?», «Где наш Маэстро?», «Слезай со сцены, Трень-Брень, твое место не здесь, а под старым трухлявым пнем!»
Он был ошеломлен неудачей, первой неудачей в жизни. «Трень-Брень, Трень-Брень, Трень-Брень», – обидно стучало в голове.
Еще несколько раз он пытался играть при зрителях, но результат был тот же – его прогоняли с позором.
И тогда сверчок решил, что больше никогда-никогда не станет давать концерты. Он пересек огромный сад и поселился в пустом старом доме, где никто не мог его найти.
Днем Трень-Брень прятался за печкой, а поздним вечером, когда затихали все дневные звуки, выбирался в сад. Он не мог играть, как прежде, но и без музыки он тоже не мог – в этом была вся его жизнь. И он играл, пытался играть. Но его скрипка по-прежнему начинала стонать и плакать, стоило ему только поднести к ней смычок. И Трень-Брень плакал вместе с ней.
Особенно тяжело было в лунные ночи. Ее мягкий свет заполнял собой весь сад, и сверчку казалось, будто Луна ждет от него музыки, такой же волшебной, как и она сама.
Так было и в эту ночь. Только на этот раз Трень-Брень не мог ей отказать. Он забыл о своей прошлой славе, неудачах, обидах, поломаной скрипке… Смотрел на Луну – и играл, рассказывая ей о своей любви к музыке.
Когда последний звук его скрипки растаял в лунном свете, и он опустил глаза, полные слез, к земле, то увидел, что вся полянка, на которой он играл по ночам, заполнена слушателями. Все смотрели на него, как прежде, когда он еще был великим музыкантом. И все-все плакали, кто тайком, а кто и открыто утирая слезы листиками и лепестками цветов.
«Маэстро… Маэстро вернулся…», - шептались вокруг.
С той поры концерты стали проходить у старого дома. И как бы ни было далеко, все-все снова прибегали, припрыгивали, приползали, чтобы послушать лучшего сверчка в округе – Маэстро. И особенно – в лунные ночи. Каждый, даже самый-самый маленький любитель музыки знал: если сегодня взошла луна, значит, будет необыкновенный концерт.
Стоит ли говорить о том, что Скрип не пропускал ни одного?..

Дед учил домовят множеству полезных вещей: не только всем премудростям ведения хозяйства, в чем каждый домовой разбираться должен, но и как погоду по приметам определять, как счет дням вести.
Рассказал малышам, что времен года всего четыре – зима, весна, лето и осень; что в каждом времени года по три месяца: зимой – декабрь, январь и февраль, весной – март, апрель и май, летом – июнь, июль и август, а осенью – сентябрь, октябрь и ноябрь. Месяцы дед разделил на четыре недели, а каждую неделю – на семь дней: понедельник, вторник, среду, четверг, пятницу, субботу и воскресенье.
Домовятам все эти названия были непонятны. Зиму, весну, лето и осень они уже знали и быстро запомнили, а вот в месяцах, неделях да днях запутались. Из месяцев Скрип хорошо знал только Февраль – и то потому, что сам с ним встречался – а про все остальные зимние да и осенние месяцы он запомнил только «брь-брь-брь-брь-брь». «Это видимо потому, что осенью и зимой холодно – бр-бр-бр-бр-бр», - подумал домовенок.
Но зачем делить неделю на семь дней, да и неделя – зачем она нужна?.. Дед на расспросы домовят только рассердился: «Так заведено, мол», - и больше ничего не сказал.
Домовят такие объяснения устроить не могли, да и Дедовы названия дней не понравились, потому что тогда дни становились похожими друг на друга и очень скучными. И они решили придумать свои названия, а вслух, при Деде, добавлять к ним те, которым он научил.
Сеня, конечно, и в этот раз не мог остаться в стороне. Сеня – это тот самый мышонок, который очень хотел быть съеденным Скрипом. С тех пор как его все-таки убедили, что есть его никто не будет, он хвостиком бегал за домовятами, помогая им, как он думал, во всех-всех домашних делах, а на самом деле потому, что был любопытным-прелюбопытным.
И звали его вовсе не Пик, как сначала думали Скрип с Угольком.
На вопрос, откуда у него такое красивое имя, мышонок смущенно ответил, что точно не знает: мама рассказывала, что он родился в сарае, в стогу сена – отсюда и имя, а папа говорит, что так его назвали потому, что он, будучи совсем-совсем маленьким, на все его поучения и наставления всегда быстро-быстро отвечал, не дослушав: «Ясьня-ясьня»…
Ближе к вечеру, после всех обязательных домашних дел Уголек, Скрип и Сеня уселись в кружок рядом с печкой – придумывать.
В печке, будто радуясь наконец-то наступившей Весне, весело потрескивали березовые поленья, и озорные огненные искорки то и дело выскакивали на пол через неплотно затворенную дверцу и танцевали, временами образуя вокруг Сени и домовят целые хороводы.
– Нам непременно надо что-то делать, – Уголек листал старый календарь. – Тут сплошные понедельники, вторники и пятницы – и все одинаковые. Мы так совсем запутаемся.
– А еще это очень скучно, – вставил Сеня, который днем уже слышал эти слова от домовят.
– Да, Сеня прав, – Уголек продолжал листать пожелтевшие страницы.
У мышонка от удовольствия порозовели щечки.
– Вот сегодня, Деда сказал, вторник, - продолжал Уголек, но, получается, точно такой же вторник был и на прошлой… как ее… неделе, и на позапрошлой… И мы ничего не замечали. А вы помните позапрошлый вторник?..
Сеня и Скрип грустно покачали головами.
– И я не помню, – подтвердил Уголек и задумался. – Нам надо… надо, вот что!.. Надо в каждом дне найти что-то особенное, тогда и названия придумаются. Вот, например, я сегодня первый в этом году подснежник нашел. Поэтому можно этот день назвать подснежнико-находительным. А вчера мы весеннюю уборку делали, и, значит, это был большой весеннее-уборочный день…
– А еще… помнишь, Скрип, как нам осенью пришлось крыс прогонять, которые запасы таскали. Если бы знали тогда, что это за день, можно было бы его назвать крысо-победительным днем. А помнишь, какие красивые той осенью листо-падательные дни были?..
Скрип с мышонком слушали Уголька, раскрыв от удивления и восторга рты, – его идея им очень понравилась.
– Теперь ты попробуй, Скрип, – сказал Уголек.
– Ну… день, как день, – смутился Скрип. – А вот утро получилось тренировательным, сковородко- и кострюле-греметельным, а потому опять Дедо-ворчательным и из-за этого всю-посуду-перемывательным. Зато… зато… я очень жду, когда лето придет, и снова будут мои любимые кузнечико-стрекотательные дни и сверчко-петельные вечера, – и Скрип мечтательно заулыбался.
– А у меня, а у меня, – Сеня уже давно подпрыгивал от нетерпения, тоже желая попридумывать – было семечко-завтракательное утро и по-двору-бегательный день. А еще прыгательный и солнышку-улыбательный день. А вечер… я еще не знаю, какой будет, но, скорее всего, мама сделает его ушко-умывательным, кроватко-укладывательным и одеялко-накрывательным, – насупился он.
Словно подтверждая Сенины догадки, из-за печи раздался голос мамы-мыши: «Сеня!.. Сеня!.. Пора домой!..».
– Ну вот, – совсем расстроился мышонок, – так всегда…
– Иди, иди, все равно мы уже самое главное придумали, – успокоил Сеню Уголек. Ты нам очень помог, правда-правда. А завтра вместе будем дальше придумывать.
Гордый собой мышонок помчался за печку, и еще минут пять был слышен его тоненький голосок: «Ма, а я сегодня придумывал названия дням… Ма, а у меня был прыгательный день…».
– А у нас, – радостно сообщил Уголек, внимательно посмотрев в окно, – вечер, кажется, будет звездо-считательным. Пошли, Скрип.
Они сидели на крыльце в своем старом полушубке: Скрип – с маленьким серебряным колокольчиком, оставшимся, как и все вещи в доме, от прежних Дедовых хозяев; Уголек – с прутиком из старого березового веника. Рядом с ними сонно помахивал огоньком, как хвостиком, фонарик со свечой. Звездочки сегодня были послушными и далеко не разбредались – мерцали в такт хвостику-огоньку да перемигивались друг с другом.
– А интересный у нас сегодня получился вторник, да Уголек? – спросил Скрип.
Уголек только улыбнулся в ответ. Он думал о Весне и о еще предстоящих им, таких удивительных и таких разных днях.

Ночь опустилась на землю.
Травинки, днем изо всех сил тянувшиеся к солнышку, припали к земле, цветы ставни-лепесточки закрыли, и вся мелочь насекомая попряталась кто куда – цветные сны смотреть. Даже Сверчок Дедушкин уже за печку упрыгал, почти и не пел сегодня почему-то.
Уголек давно в печке сопит, только дверца от его дыхания шумного поскрипывает. А Скрип не спит – страшно ему одному в темноте. Укрылся в уголке старым веником – и дрожит.
«Скр-р-рип, Скр-р-рип, Скр-р-рип», – бормочет угрожающе чугунная дверца печи.
«Скри-и-и-п, Скри-и-и-п, – вторит ей незакрытая дверь в Дом, распахивается, как пасть, в ночную темноту.
«Скри-ип… Скри-ип… Скри-ип», – качается во дворе старая береза, тянутся к Скрипу от двери по полу лунные тени от ее ветвистых лап-рук.
Дрожит Скрип. Весь бы спрятался под веником, да не смотреть вокруг – еще страшнее.
Вдруг – шур-шур-шур, где-то у самых ног. Не выдержал Скрип, вскочил, да
бе-е-гом к Угольку в печку, но тут же споткнулся обо что-то мягкое и растянулся на полу. А веник сверху на него упал. «Ну, вот и все, попался», – думает. И лежит, боится пошевелиться.
Но вот он лежит-лежит, лежит-лежит – а никто его не хватает и не тащит никуда. Набрался Скрип смелости – и выглянул из-под веника. Смотрит – прямо перед ним маленький-маленький мышонок. Весь в комочек сжался, глазки закрыл, дрожит.
Позабыл домовенок о всех своих страхах, взял осторожно малыша на руки, погладил. Мышонок сначала открыл один глаз-бусинку и сказал: «Ой!», – и тут же снова его закрыл. Потом осторожно открыл другую бусинку и сказал: «Ах!», – и тоже закрыл.
А потом, не открывая глаз, пугливо спросил:
– Скажите, пожалуйста, а Вы меня прямо сейчас кушать будете?
Скрип улыбнулся:
– Нет, прямо сейчас я тебя кушать не буду.
Тогда мышонок немножко подумал и снова спросил:
– А сейчас уже будете?
Скрип улыбнулся еще шире:
– Нет, наверное, и сейчас не буду. И, наверное, совсем не буду тебя кушать.
Но недоверчивый мышонок не успокаивался:
– А зачем Вы тогда на меня охотились?
– Да нет же, я не охотился вовсе, просто мне стало страшно, я побежал и, кажется, споткнулся об тебя. Прости, пожалуйста.
– Этого не может быть, – возразил мышонок. Вы – такой большой и сильный, и не можете никого бояться. Это Вы просто успокоить меня хотите перед поеданием. Раз так, то кушайте, я готов, – и смело распахнул обе бусинки.
Скрип даже растерялся. Как ни убеждал он кроху, что не собирается его есть, тот ни в какую не верил, потому что ему мама говорила, что их все-все едят.
– Ну, хорошо, – сказал Скрип, – тогда я, пожалуй, завтра подумаю, когда тебя лучше скушать. – Ты иди домой, к маме, а я буду думать.
– Правда? – обрадовался малыш.
Скрип опустил мышонка на пол, тот засеменил маленькими лапками и быстро скрылся в темноте.
Домовенок оглянулся... Все также скрипели дверца печи и дверь в дом, все так же тянулись к нему ветки березы, но теперь это уже не казалось таким страшным, наоборот...
«Вот глупый, как же я не догадался? Да ведь это им самим страшно, вот они меня и зовут! Я же домовой – я оберегать их всех должен!»
Стыдно стало Скрипу. Бросился он во двор успокаивать старую березу, потом назад в дом: дверь входную прикрыл поплотнее, а дверцу печную – смазал, чтобы не мешала Угольку спать.
А потом укрылся своим старым веником и, засыпая, все думал: «Как бы страшно тебе ни было, а всегда ведь найдется кто-то, кому еще страшнее. Но даже если ты самый-самый маленький, то все равно можешь быть очень храбрым».

Зима в этом году стояла теплая. И декабрь был на декабрь не похож, и январь на январь: снега мало, трава и листья опавшие местами так и лежали неубранным осенним ковром… Даже птицы, кажется, и то не все улетели – щебечут, как день потеплее. Впрочем, откуда Скрипу с Угольком знать, какие они бывают, декабрь с январем, коли отроду им всего ничего… Но Дедушка Дом рассказывал, а уж он-то все-все знает.
Вечерами, когда Деда окутывала темнота и он погружался в свой старческий скрипучий сон, домовята нередко сиживали на крыльце, закутавшись вдвоем в видавший виды полушубок, невесть кем и когда у Деда оставленный, и пускали пар изо ртов. Смешно складывали губы трубочкой, морщили носики, выпуская облачка, струйки, колечки пара… Соревновались, у кого лучше получится.
А если небо было ясным, то пасли звезды… В такие вечера Скрип брал с собою фонарик со свечой и колокольчик – чтобы звездочки не заблудились на небе, а Уголек – прутик из веника – чтобы не разбредались далеко… Если кто-нибудь в такой вот вечер случайно посмотрел бы в сторону старого дома, то мог бы подумать, что на его крыльце горит маленькая звездочка, а другие звездочки, на небе, собрались над нею высоко-высоко и думают да решают, как бы им достать эту маленькую, непутевую, случайно с неба упавшую…
Но вот пришел Февраль. Холодный, злющий.
Набезобразничал – разрисовал оконные стекла Деда причудливым узором, так что и не увидать теперь ничего из окна, сидя на подоконнике, как Скрип любит.
Снега намел, прибавил работы малышам – им теперь еще и снег убирать перед домом. В такой-то холод! А сначала попробуй еще с утра дверь открой – за ночь подопрет ее Февраль снаружи снегом, да ледком сверху прихватит, посмеется, злодей.
Птиц Февраль разогнал: одни улетели, а другие, что посмелее, попрятались по теплым гнездам, но и они боялись высунуть оттуда хотя бы кончик лапки или клюва, чтобы не замерзнуть.
И даже дым из труб деревенских домов теперь поднимался как-то с трудом, будто с неохотой вылезая из жарко натопленных печей…
Уголек тоже все свободное от обычных забот время проводил в теплой печи и ни в какую не соглашался выходить по вечерам из дому. И Скрип скучал… Ему, непоседе, и в мороз на месте не усидеть – слоняется по дому, не знает, чем бы заняться. Его счастье, что Дед в такой холод все больше спит, иначе попало бы малышу за бесцельные шатания.
А вечером высунет Скрип нос во двор в щелку двери, повздыхает… Обернется с тоскою на приоткрытую затворку печи, от сонного сопения Уголька подрагивающую – и назад в дом. Звезды все разбежались, попрятались – не справиться их найти одному, да и страшно вечером во дворе.
Но однажды, уже было спать собравшись, углядел Скрип во дворе у колодца старика странного. Лохматый, в шубу заснеженную с высоким воротником укутан, брови густые инеем синим покрыты. Старик был чем-то очень сердит, хмурился и все бормотал что-то себе под красный нос-картошку…
Любопытство Скрипа, как всегда, пересилило страх, и он начал потихоньку подкрадываться к странному гостю, чтобы послушать, о чем тот ворчит.
Когда Скрип подобрался уже совсем близко, старик заметил малыша. Поворачиваться спиной и убегать было даже страшнее, чем оставаться на месте…
– Деда, а ты кто? – робко спросил Скрип.
– А ты не видишь будто! – недовольно буркнул дед. – Февраль я, кто ж еще…
– А злишься почему? Тебя обидел кто-то?
– Еще как обидели! Как же мне не злиться, если все заботы зимние мне выполнять приходится?! Декабрь с Январем в свой срок прохлаждались, бездельничали, а я теперь отдувайся за них!.. А если и я по их примеру поступать стану?! Что с зимой сделается, а?..
– А разве это плохо, когда тепло, когда птички поют, травка зелененькая? – краснея, попробовал возразить Скрип.
– Ха! Как бы не так!.. Травка зелененькая, – передразнил Скрипа вредный дед. А откуда ей взяться, если земля за зиму не отдохнет под снегом, не выспится?.. Что будет, если деревья на зиму метелями не убаюкать?.. А птицы?.. Птицы как смогут лету радоваться, если зимы не знают?..
На это Скрипу возразить было нечего.
– А я ведь… и не злой вовсе, как-то смущенно признался вдруг дед. Это просто работа такая, ответственная очень. Как же можно не делать того, что ты делать должен, того, что тебе на роду написано?..
– Ой, наш Дедушка-Дом тоже так говорит, – обрадовано затараторил Скрип. – Только он еще всегда добавляет, что любую работу нужно с улыбкой делать, так, чтобы и самому радостно было, а то хорошо не получится.
Скрип даже разволновался.
Февраль замер, вытаращил на Скрипа глаза и вдруг улыбнулся. «А верно ведь…», – еле слышно прошептал он… Поднявшись со снега, он хитро подмигнул Скрипу и растаял в воздухе…
С того самого вечера зима стала мягче, и голодные метели прекратили выть под окнами. Деревья сбросили свои ледяные оковы и нарядились – оделись в белые, пушистые снежные шубки. «Чудеса, чудеса, чудеса», – галдели чижи… «Скоро весна, весна, весна», – вторили им весело синицы…
Дедушка Дом тоже оттаял, покряхтывал от удовольствия и – небывалое дело – хвалил домовят.
Скрип про встречу с Февралем помалкивал, а про себя удивлялся: «Вот оказывается, как бывает, если кто-то делает свое дело с удовольствием…»

Уже больше года назад начал писать... Первая часть идеи реализовалась сходу, над второй думал очень долго, работал урывками. Не знаю, вырастет ли это когда-нибудь хотя бы в небольшой цикл, как задумывалось поначалу - хотелось написать что-то наподобие историй про Ежика и Медвежонка Сергея Козлова, «Сказок о Хоме и Суслике» Алеберта Иванова или «Сказок маленького лисенка» Игоря Фарбаржевича... Время покажет... Первый отрывок - завязка, вступление, представление героев.
...
Нелегка жизнь маленьких домовых, Скрипа и Уголька. Родителей своих не знают: то ли бросили их во младенчестве, несмышленышами, то ли ушли куда-то, да и вернуться забыли, а может, и не было их никогда. Знает ли кто, откуда берутся домовые?.. Может, и вовсе не бывает у них родителей.
Так или иначе, а грустно домовятам, и помочь им, научить всему, что должны знать домовые, некому. Только старый Дедушка Дом, в котором они живут, их наставляет. Но характер у Деда уж больно скверный: все время ворчит, всем недоволен - и часто достается от него малышам. То половицей прищемит, рассердившись, то сквозняком дунет.
А хлопот, знаете, как много?..
Окна-двери постоянно открывать-закрывать, Дом проветривать, чтобы не отсырел - это раз. И гляди не передержи, чтобы лишнего холода не напустить, не простудить Дедушку.
За часами, старыми, Дедушки ровесниками, с гирьками в виде шишек еловых, с кукушкой, с боем, следить, чтобы не останавливались - это два. И не дай бог вовремя не подведешь... Один раз Уголек заснул, в печке пригревшись по своему обыкновению, а часы возьми, да и остановись. То-то Дед рассердился... Заставил Уголька полдня деревянными ложками стучать - время отсчитывать за место часов... А ложки у Деда хоть и не из дуба, из березы, а добротно сделаны, и весу в них немало. И Скрипу досталось ни за что ни про что, а так, за компанию - кукушкой куковал.
Раз в неделю обязательно печку топить большую, греть Дедушку - это три. Да и как топить... Хоть и стоит Дед на отшибе, на краю деревни, а смотри так печь протопи, чтобы соседи или случайный прохожий не увидели. Давно уже у Деда не живет никто, так и нечего людей смущать.
И еще много разных забот у домовят: запасы пересчитывать, от крыс да мышей пришлых беречь, Сверчка запечного, музыкального, подкармливать, чтобы не уходил, услаждал Дедушкины бревна песнями... Да и порядок в Доме опять же на домовятах - не терпит Дед сора и пыли, чихает. Да мало ли еще дел всяких...
Скрип - из домовят младшенький. Пухленький, болтливый, непоседливый. Все-то ему непонятно, все ему интересно. Всюду носик-кнопку сунуть норовит. Сколько раз доставалось от Деда, что обязанности свои забывает, рот раскрыв на очередную «невидаль». Скрипом его за то прозвали, что не может он бесшумно из одного конца дома в другой пробежать. Не получается. Обязательно или зацепит что-нибудь, или половицей скрипнет. Не раз ему Дед пенял: «Как же, - говорит, - ты дальше-то будешь?.. Ведь рано или поздно придет время с людьми жить, а ты эвон какой громкий - будешь хозяев пугать, что ни день. Или, еще того хуже, на глаза попадешься. И - пиши-пропало, позор на всю округу. С таким недостатком домовому никак нельзя». Расстраивается Скрип: глаза на мокром месте, сопит. А как появится минутка свободная, давай по дому бегать, кастрюлями-сковородками греметь. Тренируется, значит. Ругается Дед громко, но про себя думает: «Упертый... Это хорошо, глядишь, толк выйдет»...
Уголек постарше брата. Личико все время в золе перемазано, и штанишки, и курточка, потому что любит в печке спать. Отсюда и имя. Пытался Дед бороться, мол, «золы от тебя везде понасыпано», а потом рукой махнул - не переделать. Поэтому вся уборка в доме - Уголькова забота, в наказание: «Раз пачкаешь больше всех, так изволь и убирать». Но Уголек не больно-то и печалится - ему веником махать в радость. Подметает, а сам песню себе под нос мурлычет. Дед не то, что бы разрешает, но не препятствует. Знает, что добрая песня в работе подмога, а поет Уголек негромко, не мешает Деду отдыхать...
Так и живут: домовята за Дедом присматривают, уму-разуму набираются, а Дед их воспитывает в строгости, чтобы не стыдно им было перед другими домовыми.

У меня в детстве была такая дурная привычка, болезнь даже… Педантизм. Например, я не мог спокойно пройти мимо дивана, если с какого-нибудь его края сползло покрывало, не выносил, когда что-нибудь лежало неровно на столе – обязательно выкладывал, как по линеечке… У моего нынешнего лучшего друга, а ранее соседа по школьной парте было такое развлечение: он сдвигал или клал под углом аккуратно разложенные мною на парте учебники, пенал или линейку – и наблюдал, как я, обнаружив несоответствие действительности с личными представлениями о мироустройстве, в сильном раздражении возвращал все на место…
И свою жизнь я всегда выстраивал так же: «в 15 лет у меня должно быть то-то и то-то, а к 20 мне неплохо бы достичь того-то и того-то, а вот с этим можно подождать и расслабиться…» Я всегда очень любил строить планы, проблемы начинались, когда доходило до их реализации… Я имею в виду что-то действительно важное – в мелочах я был до занудства аккуратен и исполнителен… Кажется, в подобных случаях планы просто корректировались…
В жизни, опирающейся на подобном мышлении, собственно жизни было не так уж и много. Думается, в том числе, поэтому я был достаточно замкнутым, вечно недовольным, депрессивным…
Вспомнилось неслучайно, конечно… Определенный период жизненного застоя, бездействия, ожидания, неопределенности, выводящей из себя упорядоченности… И, как следствие, снова душевные терзания, метания, раздражение и приступы безразличия…
Пусть я и нагло обобщаю, но вряд ли я один такой: корень большинства проблем человека – его недовольство собственной жизнью. При этом на свои недостатки и несообразности своих действий (или бездействия) внимание обращается слабо, да и процесс это тяжелый (даже если понимаешь), зато недостатки окружающих, неидеальность и ущербность всего и вся (только не себя самого, разумеется) находятся очень быстро и легко. Этакое своеобразное оправдание и утешение… Защитная реакция эгоистичной человеческой натуры что ли?..
Чувствуешь себя несчастным, чем-то обделенным – вот только несчастный человек плох еще и тем, что, даже не желая этого, делает несчастными тех, кому он дорог.
Как-то вот незаметно… докатился я до того, что пытаюсь понять, чего я вообще хочу… Вроде бы еще совсем недавно получалось находить радость и счастье в мелочах, в чем-то новом для себя… Но чему я так и не научился, так это здоровой спонтанности, легкости действий… Интересно, этому вообще можно научиться?..
…
Не знаю, может быть, я это все и зря, а может… глаза приоткрылись, пока в отпуске был…
Самое забавное… Подумалось сейчас… про две пилюли: синюю и красную… :) Так вот, возможность выбора человеку представляется каждый день, но, с другой стороны, «глотание пилюли» еще не означает, что дальше все пойдет по накатанной – необходимо, как минимум, курс пропить… :) А будешь все время одни и те же таблетки лопать – опять же, привыкнешь, и толку с них не будет, один черт…
Все впал в маразм… Матрица, чтоб ее…

Несколько недель назад по почте пришло письмо от интернет-фонда «Помоги – Им» с просьбой помочь собрать средства на операцию семилетней девочке Ксюше, страдающей почечной недостаточностью. Реквизиты счета, на который можно было перечислить деньги, предлагалось узнать прямо у мамы больной девочки. Ссылка на страничку фонда прилагалась. На страничке была выложена вся информация о девочке, история болезни, дата предполагаемой операции… Почему-то по остальным ссылкам на странице никуда перейти не удавалось, что напрягло, и письмо на какое-то время было забыто, хотя и не удалено…
Сегодня наткнулся в своем почтовом ящике, когда девочке помогать уже было поздно. Нет, всего лишь прошла дата операции…
Я нашел этот фонд в сети, нашел страничку, посвященную Ксюше… Операция прошла достаточно успешно, хотя и не без послеоперационных осложнений. Но девочка вроде бы идет на поправку, тьфу-тьфу-тьфу… Среди новостей на страничке Ксюши – предупреждение о мошенниках, рассылающих «просьбы о помощи» по электронным адресам. Сам фонд подобными вещами не занимается…
Я вот сейчас сижу и думаю, есть пределы человеческой подлости или нет…
…
Я не подаю на улицах и в метро – я просто не верю. Смотрю в глаза – и не верю. Мысленно неоднократно просил прощения у тех, кто, действительно, нуждается в помощи, но…
Я Н Е В Е Р Ю!!!
Это не оправдание – это беда. И не только для меня.

P.S. Буквально пару дней назад пришло сообщение с предложением дополнительного заработка. Сейчас не поленюсь, воспроизведу ключевую информацию: издательский дом «Медиа» якобы занимается подбором удаленного персонала – для набора текстов. Условия – очень приличные, если не сказать больше… Но даже при самой поверхностной проверке (в поисковик забил) сразу выяснилось, что очередной развод…
Если считать еще две попытки в этом году втянуть меня черт знает во что, Amway и свидетелей Иеговых, то это, получается, уже четвертая…
Масштабы, даже то, что меня одного касается, чудовищные…

P.S. Кстати, о фонде… Реальном фонде.
Вот их страничка: http://www.pomogi.org/
И последнее – они сами Вас никогда ни о чем не попросят. Решение только за Вами.

Оказывается, числюсь в способных… Поскольку сам с некоторых пор преподаватель и начинаю постепенно осваивать психологию преподавания, общения с учениками, сразу подумал, что мой Валерий всего лишь применяет один из самых простых способов поддержки ученика – похвалу. Конечно, даже если это понимаешь, метод, так или иначе, работает (ты же все равно не до конца уверен, может, тебе не врут ;-) ), но тем не менее…
Но позавчера выгнал меня на Петроградку с Крестовского, вчера уже второй раз ездили… Это всего лишь 14-ое и 15-ое занятия из 40. Вообще говоря, 10 первых занятий выделяется на площадку, потом еще 6 – на Крестовский, где улицы сравнительно широкие, а движения как такового и нет. Только с 17-го выезды на Петроградку, где часто просто не пропихнуться и перекрестки мерзкие… Потом еще где-то там вдалеке будут экзаменационные маршруты и даже, если не соврали, загородная езда.
Впихнул меня в эту пятницу в зачет по площадке, мол, справишься… Ну-ну… С площадкой, и правда, справлюсь, пожалуй, если не перепсихую. Площадку, кстати, вроде только после 20-го сдают обычно…
Нет, приятно, конечно, хотя и странно.
Но я ж не о ГАИ думаю – о том, что за руль потом садиться. И все больше кажется мне, что этих 40 занятий мне не хватит… Ну никак. Я даже понимаю, почему…
Не зря я из всех компьютерных игр предпочтение всегда отдавал стратегиям и квестам, особо не интересуясь стрелялками-бегалками… Ну, последние хороши в том случае… если только ты настолько крут уже, что враги тебе по большому барабану. Если аналогию с вождением проводить: ты едешь на танке, и тебе не обязательно знать, какая дорога главная, и следить, не сшиб ли ты кому зеркало заднего вида или полбампера…
А так… можно спокойно посидеть перед развернутой игровой картинкой, возможные вражеские ходы оценить, обмозговать, что да как…
Одним словом, мероприятие, в которое ввязался, не для моей обстоятельной и обдуманной реакции… Не для дороги…
Надеюсь, пока. Но сейчас… Очень некомфортно.
Выхожу – глаза по 5 копеек, и еще час-полтора адреналин в крови расходится. Домой едешь, как пьяный… Вчера на выходе из машины головой приложился… По гороскопу, в который я вроде как и не верю, голова у Овнов – слабое место… Может, поэтому я ею так часто бьюсь?..

Когда ты не думаешь о времени, не замечаешь его, ему становится скучно с тобою – и оно быстро уходит… Но если ты постоянно смотришь на часы, считаешь минуты, оно останавливается и садиться рядом, не желая уходить от того, кому так дорого…

Я, наверное, в прошлой жизни барсуком был…
Так случается, что барсучью нору занимают другие звери, в том числе и лисы. Набедокурят там, нагадят – и хозяин, будучи необыкновенным чистюлей, просто уйдет. Сам. Хотя и зверек не мелкий, и когти на лапах имеются солидные. Ну вот… такой он. Привередливый, неуживчивый. И… излишне тактичный?..
Ушел сегодня барсуком. Не на совсем, конечно, но все одно спать невозможно. Вообще, еще со вчерашнего вечера на взводе… Но распространяться особо не хочется, тем более что сам согласился, да и… выглядело все логично и даже несколько справедливо. Но все одно – сам, как в гостях.
Короче… Если вдруг решили пригласить кого – пожить у себя немножко… Неважно по каким причинам… Подумайте хорошенько сначала…
Подумали?.. Подумайте еще раз.

P.S. Особенно если у вас однокомнатная.

Конференция на три с минусом. И то за счет приглашенных докладов. Собственно, чего-то такого я и ожидал…
Но, ехал не зря, конечно: не для работы - для себя. Мне нужна была смена обстановки, нужно было оставить этот город, пусть и всего на один день… Один день в Москве между двумя ночами под стук колес… Как сон. Уже не в первый раз так, но у меня до сих пор некоторое ощущение мистики, телепортации.
Москва все больше привлекает меня, и каждый раз стараюсь открывать для себя новый ее кусочек. Удалось и сегодня. В этот раз я увезу в себе мелодии танго от Павелецкой - минут 15-20 играли, и я пританцовывал, вспоминая шаги и одновременно греясь. Взгляд испанской девочки-нищенки и «Над вечным покоем» Левитана из Третьяковки. И - мосты… Большой и Малый Москворецкие :). А еще… ветер. Не знал, что здесь бывает такой упорный, пронизывающий, по-настоящему северный ветер. По-питерски - так несомненное штормовое предупреждение. Как будто с собою привез, насильно, и он, обидевшись, весь день трепал меня, заставлял кутаться в пальто. И это - в конце апреля. Очень замерз...
Два с половиной часа до поезда…

P.S. Недавно прочитал где-то откровение одного петербуржца, желавшего сменить «северную столицу» на… просто столицу :) - «плоский», как он выразился, город на объемный. Как-то неприятно было читать, задело самолюбие. Но что-то в этом есть… Да, есть…
P.P.S. На следующее утро… Питер встречает чистым небом и ласковым солнышком. Смотри-ка, никак соскучился, зараза такая :) Не зря, говорят, что разлука полезна ;) Ну, здравствуй, здравствуй, родной :)

Я, честно говоря, не ожидал такого сегодня… Не думал, что с самого утра у меня будет неважное, откровенно плохое настроение. Не сегодня. На это есть ряд причин.... Если разобраться, не слишком-то серьезных. Наверное… Но я все близко к сердцу воспринимаю. И все это незначительное у меня не существует по отдельности, а складывается, плюсуется…
Ладно, пустяк… Глупый просто. Мой преподаватель теории по вождению говорит, что мужчины к пенсии все-таки взрослеют. Я про себя добавляю – «если доживают»…
А, кстати, можно ли поставить знак равенства между «взрослеют» и «умнеют»?..
Так все. Улыбнулись, глубоко вздохнули…
Здравствуй, 16 апреля!

Завернувшись в одеяло,
Мы лежим с тобой в обнимку –
Вдруг нашедшие друг друга
Две земные половинки.

А вокруг по стенам тени
От свечей в любовь играют,
И не верится порою
В то, что в жизни так бывает.

Губы шепчутся чуть слышно,
Стали общими дыханья:
«Скольким же до нас, родная,
Не хватило пониманья…

Сказок писано немало
О любви непроходящей,
Может, эту мы сумеем
Нашим сделать настоящим?..»

Нечасто вместе сводит их судьба:
Всего раз в год встречаются в дороге
Та, что всегда юна и весела,
И та, что к марту уж едва волочит ноги.

Здороваются долго и тепло:
Улыбки, поцелуи и объятья, –
И, кажется, сливаются в одно
Листвой зеленою и белым снегом платья.

Беседа их – то резвым ручейком,
То вьюгой стылою кружит неторопливо…
А я – меж ними в парке, на скамье,
Из горлышка потягиваю пиво.

Мне дорога одна, с другой расстаться рад,
Но в этот час их хочется невольно
Обнять, как самых преданных друзей,
Чтоб к жизни вечною проникнуться любовью.

Ну, как мне уехать?.. От пыли гранитной,
От с зеленью меди застывших коней,
Из логова ветра, дождя и тумана
И преданных чернью последних царей?

Давно пришвартован, и якорь фигурный
За годы любви в камень пристани врос.
И Летнего из-за ограды чугунной
Поманит когда-нибудь сирый погост.

Мы тянемся к свету. Все выше и выше
Взвивается гордо Андреевский стяг,
Вот только Твоих куполов позолоту
Воздвигнутых склепов уродует мрак.

И мечется истины звон в закоулках,
Пытаясь достигнуть случайной души.
А души бредут суетливым потоком,
И нет им покоя в петровской глуши.

Мне – якорь не нужен. Лишь парус на мачте
И в небе над шпилем надежды звезда.
Мечты островок, друга крепкие руки
Да парочка крыльев – летать иногда.

Я уже очень давно ничего не писал на бумаге. Не по необходимости – это-то приходится делать время от времени − а просто так, потому что захотелось. И компьютер всегда под рукой, да и писчий спазм желания водить ручкой по бумаге не добавляет (еще в бытность мою студентом пришлось переучиться писать левой рукой, чтобы успевать, но и этого хватило лишь на то, чтобы доучиться − писать что одной рукой, что другой мне некомфортно, больно).
Но уж очень случай подходящий: один в пустой аудитории, и солнышко так ласково светит сквозь шуршащие у открытого окна жалюзи − впервые за сколько дней?.. Говорят, за год в Питере бывает не более 30 солнечных дней. Не пробовал считать, но верю…
Еще целый час… Как мало за последние год-полтора у меня было вот таких вот часов, когда можно никуда не спешить… Поневоле начинаешь очень ценить подобные «мгновения» (*больше всего я боюсь сейчас, как бы какая-нибудь развеселая студенческая компашка не нашла эту аудиторию. Вот вошел какой-то одиночка, но это мелочи*)…
Люблю смотреть на солнце. Это вредно, говорят, но что в наше время не вредно? Люблю вот – и все. Мне, по статистике видящему солнце не более 30 раз за год, это вообще простительно.
Как ни странно, несмотря на постоянство, оседлость, нелюбовь к переменам, все чаще приходят в голову мысли о переезде, о том, чтобы оставить Питер. Я ли вырос – и просто стал замечать, или же, действительно, ритм размеренной северо-западной жизни в какой-то момент сорвался со стартовых колодок и все ускоряется, но… Этот ритм, видимо, не для меня − быстро устаю. Психологически. Я всегда плохо умел бездельничать, даже просто полежать и «поплевать в потолок» хотя бы пару часов мне было сложно, но… сейчас, в свободные единицы времени, как будто все сжимающиеся, усыхающие, все более редкие, почти физически ощущаю, что теряю что-то очень важное…
Тот же Сэлинджер, пусть его и считают ненормальным (по сути, так оно и есть, но тут еще большой вопрос, от чего эту норму отсчитывать, и что за «норму» принимается), в свое время просто ушел от «всего этого», пытаясь спасти свое «я» (по крайней мере, это лично мое мнение касательно мотивов его поступков и «странностей») − просто не хотел в «этом всем» участвовать.
Да-да, я вроде как снова в поисках смысла жизни… Сейчас вот, кстати, написав предыдущее предложение, пытаюсь вспомнить, писал ли я когда о чем-то другом. Меня не пугает бессмысленность − давно уже определил для себя, что жизнь сама по себе − смысл, вот только никак баланса не найду, хотя точек опоры предостаточно.
Я никогда не скрывал, что не слишком-то люблю людей (мне стыдно, но это в самом деле так): всегда подсознательно подозревал их в желании что-то навязать мне, на что-то спровоцировать. Если же говорить о физическом личном пространстве, «зоне безопасности», то для себя я его определяю никак не меньше круга радиусом в несколько метров − по ощущениям. Представьте, как я каждый раз чувствую себя, например, в вагоне метро или на многолюдной улице… Единственный способ расслабиться в такой ситуации − уйти, отключиться от реальности. А это со временем и отупляет, и очерствляет, делает «частью толпы», чего я всегда боялся, избегал… По крайней мере, так думаю, что избегал… Избегаю?..
Проклятая гордыня (или же просто молодость?) − все же нередко считаю себя лучше других. Ловлю, стараюсь себя ловить на этом − нет, нет оснований, ни малейших нет. Значит, всего лишь ровняюсь не по тем…
Учусь, все время стараюсь учиться, но на то ли расходую себя? − Привычные мысли. Очень не хочется стать просто «коллекционером»… Хуже – альбомом с марками. А очень похоже временами…
Все чаще думаю о том, чему смогу научиться (или просто вспомнить?) у своего собственного ребенка… Боже, дай мне сил, мудрости, терпения, чуткости душевной не навязывать ему то, что в меня самого въелось, давно подвешено на рефлексах…
Все больше нашедших «мое маленькое убежище»… Да и… уже пора снова срываться в очередной забег. Интересно, когда я в следующий раз так вот запросто возьму в руки обычную шариковую ручку?..

Как же я противно мелочен в вопросах знаков внимания… Да что уж говорить, придирчив, как следователь, к этим знакам-уликам вообще… Я имею в виду − знакам человеческого… не тела − существа (слова, кстати, тоже − знаки, символы). Выражению глаз, жестам, интонациям речи, не говоря уже, собственно, о движениях, действиях… Ладно, о чем это я?..
Вот что за дурацкая привычка: когда хочу сказать, рассказать о чем-то, обязательно не только начинаю издалека, но еще и это «издалека» развивать начинаю, потому как часто оказывается, что в нем, этом «издалека», тоже есть что-то ценное, чего ни в коем случае нельзя потерять!
Так, все. Еще чуть-чуть, и я вообще забуду, по какой причине я сел к компьютеру сегодня, тогда как мне, уже не больному, но пока еще только выздоравливающему, да еще после продолжительной вылазки из-под пледа через весь город и обратно, давно пора под этой самый плед (*а лучше уж сразу – под одеяло*) вернуться.
Все-все-все, я прекратил.
«Люблю» − это такое емкое слово… Его, как считается, надо друг другу говорить, и по возможности почаще − и, упаси Боже, я с этим не спорю. Но самое ценное, когда это «люблю» ты не только слышишь, а видишь, ощущаешь… В самых-пресамых мелочах… Тьфу, что за банальность?.. Ну и пусть я банален. Пусть здесь я буду банален в словах − я вообще пишу все это исключительно для себя (*три раза ха-ха, писал бы ты это красивое и такое гладкое слово – «ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО», если бы не хотел, чтобы енто прочитал хоть кто-нибудь еще*)…
Опять… Пойду дам себе подзатыльник. Сейчас вернусь…
Так вот… Когда я прихожу домой… А внутренняя дверь приоткрыта (*и не приходиться корябать ее ключом – так неудобно, каждый раз мучаюсь и кривлюсь*), и, едва успев закрыть изнутри − «Я уже волнуюсь, почему ты не едешь»… И глаза… И я забываю, что я устал, замерз и изматерился на этот пи-и-и-и-и-и снег и гололед, которые делают задачу добраться домой в моем состоянии еще сложнее… И что я, в конце концов, болен и плохо себя чувствую… И мне уже хочется обнять, говорить что-то ободряющее, делиться всем тем незначительным, что произошло за последние пять часов моего отсутствия в нашем гнездышке. Хочется шутить и немножко − чудить, а такое бывает только в минуты очень хорошего настроения и самочувствия. А еще мне хочется чаю. А после чаю… Мне даже хочется сделать тебе предложение. Хочется, как-то вдруг (*не в первый раз, кстати*). Тем более, что за чаем мы почему-то снова обсуждали нашу свадьбу (*и снова загрузились! Потому что… тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та…*). Но не решаюсь – за те пять-десять секунд, пока еще было можно. А потом мы заговорили о чем-то еще…
Один умник настойчиво убеждает меня, что это не любовь, а влюбленность (*хотя так и не объяснил мне доходчиво, в чем разница*), и что у моих «отношений» (*из этого слова получилась бы хорошая палка, которой стоило бы бить по голове каждого, кто именно так называет, характеризует или же ищет то, что НА САМОМ ДЕЛЕ должно быть*) нет будущего.
*При этом сам он старше меня, но еще не женат. Что ж, нелегок путь к идеалу, кто спорит, но не достигши своего − учить других?*
Так, надоел мне до чертиков мой внутренний голос. Это уже даже не внутренний голос, а просто комментатор. Пожизненное раздвоение личности… Я бы и рад с ним что-то сделать, но, очень уж он мне дорог − вот какая штука…
…
− Зай, у меня… настроение сегодня пописать. Немножко…
− Конечно, мне вот еще пасьянс дораскладывать надо…
:)
Я… скотина просто − так долго злоупотреблять терпением человека, который меня целый день не видел, волновался обо мне, а потом еще и вынужден сидеть рядом, слушая, как остервенело я барабаню по клаве. *Не, не скотина – больной. Сам же говорил. В смысле − не до конца выздоровевший*.

P.S. Тьфу, пропасть… Пойду-ка я лучше помогу разложить пасьянс. Если разрешат :)
P.P.S. *Да ты уже и не выздоровеешь до конца, как видно. Если так, то… Оно, пожалуй, и к лучшему (****?****)
Потом подумаю, что это я сейчас написал*

Я лежу на седом песке, иссушенном все еще ярким сентябрьским солнцем, так что можно без труда различить каждую песчинку в этом огромном песчаном мегаполисе. Лежу на животе, положив голову на руки, ногами к морю, у самой кромки прибоя. Синего-синего прибоя, с белыми барашками…
Интересно, почему их называют барашками?.. Они больше похожи на девчоночьи локоны, выжженные до белизны, или на завитки бороды древнего старца с чистыми, как горный снег, глазами…
Барашки… нет, все-таки локоны… лишь чуть-чуть не достают до моих ног… Я знаю – я специально так лег и отвернулся от моря. С каждой набегающей волной нарастает и это щекочущее чувство ожидания – вот-вот дотянутся… И мурашки по спине… Барашки-мурашки… Улыбаюсь…
Тень от яркого пляжного зонтика накрывает меня почти всего… Я люблю солнце, а оно – меня, но его чувства ко мне, видимо, слишком сильны. Вот и в этот раз я уже успел несколько раз обгореть…
Просеиваю песок между пальцев – будто четки перебираю, собираясь с мыслями. Нет, какие мысли… Здесь им не место…
Ты улыбаешься… По твоей коже, спеша вернуться в родную стихию, сбегают последние капельки морской воды. Но для этих… до моря уже слишком далеко – не добежать, опоздали. Пройдет совсем немного времени, и кто-то – может быть я – будет просеивать их между пальцев…
Мы целый день бродили с тобою по узеньким улочкам этого прибрежного города, без цели, без направления… Держась за руки – это почти все, что нам было нужно сегодня… А теперь ждем заката… Глядя друг на друга и разговаривая без слов…
…
Так… еще будет…

Забавно… В Якутию хочется… Нет, серьезно. И я даже, кажется, знаю, почему. После всего, что было последние месяца два, хочется простоты, тишины, размеренности. Хочется оставить это место, живущее под постоянным прессом глупой борьбы за место под солнцем и уехать.
Уехать туда, где уже лежит снег.
Что бы я делал там?.. Право слово, я не знаю. Хм… Правда, не знаю… Нет, сначала я бы очень долго ехал и летел, а потом бы вышел из самолета – и не стал бы дожидаться автобуса в аэропорту. Пошел бы пешком. Час, полтора до города?.. Я бы шел и молчал. И крутил бы головой, не зная, на чем остановить взгляд – ведь смотреть-то особенно не на что. И меня бы, наверное, постепенно отпускало. И я бы снова вспомнил, что такое не просто смотреть и слушать, а видеть и слышать, ведь научиться этому (или же вспомнить) можно только там, где пусто и тихо.
А потом бы я пришел в город. В этот маленький, незамысловатый город. Затерянный, но не потерянный. Живущий просто и неброско. В снегах. Один. И я был снял комнату в «Зарнице» - одноместный номер с видом на площадь… И ходил бы на завтраки, и здоровался бы с соседями, слушал бы их вполуха, гулял… А вечерами бы сидел в номере перед ноутом, закинув ноги повыше и пил ароматный ягодный чай – малиновый или же клубнику со сливками... И обязательно курил бы – если бы я курил. И ничего лишнего…
А еще… Я бы обязательно написал зимнюю сказку, такую холодную, колкую в начале, и очень теплую в конце… Тогда бы я, пожалуй, смог снова писать… Снова дышать… А после – смог бы вернуться…
Колокола в храме бьют – рядом с моей работой храм, новый сравнительно… Как же вовремя – как глоток свежего воздуха… Колокольный звон в субботнее рабочее утро…. Сейчас открою окно, обопрусь локтями на высокий подоконник и, подперев руками голову, буду смотреть на еще непроснувшийся город – рискуя замерзнуть и усугубить навалившуюся простуду… И слушать, слушать, слушать…
И к черту этот долбанный отчет.

Я не маленький – я компактный.
Я не тороплюсь – я просто быстро двигаюсь.
Я не молчу – я говорю глазами.
Я не многословен – всего лишь не примитивен.
Я не гордый – просто не люблю фамильярности.
Я не парюсь – я думаю.
Я не колеблюсь – я взвешиваю все «за» и «против».
Я не спорю – я отстаиваю свою точку зрения.
Я не забыл – мне просто неприятно вспоминать.