Легка ли судьба королевы русской песни в изгнании?

Алла Баянова: с детства на сцене…

 

Певица с чудесным голосом и незабываемой внешностью:
Алла Баянова

 Справочная литература и уважаемые биографы утверждают, что она родилась 18 мая 1914 года, т.е. накануне Первой мировой войны.Но в сценических кругах, тем не менее, поговаривают, что случилось это событие, счастливое не только для родителей, но и для всех, кто любит старинные песни и романсы, несколькими годами раньше. Не будем уточнять, оставив за великой певицей право самостоятельного решения вопроса о возрасте. 

…Семья известного оперного певца Николая Левицкого (взявшего артистический псевдоним Баянов из-за любви к известному музыкальному инструменту) незадолго до рождения дочери переехала из Одессы в Кишинев, столицу Бессарабской губернии, а через несколько лет эта территория отошла к Румынии вместе со всем ее населением. Так в самом юном возрасте будущая легенда романса оказалась эмигранткой.

Потом отец перевез жену и дочь в Париж, оставил оперную сцену и начал выступать в известном эстрадном театре Никиты Балиева «Летучая мышь», много гастролировавшем по свету. По прошествии некоторого времени Николай Леонардович Баянов решил перейти к более «оседлому образу жизни».

Он ушел из театра и предложил театрализованный номер-балладу «Кудияр» руководству вновь открывавшегося ресторана «Казбек», в музыкальной программе которого участвовали самые известные певцы и танцоры. В этом номере и дебютировала дочь певца, выступая в роли поводыря старца, каявшегося в грехах былой разбойничьей жизни.

Причем музыкальный дебют состоялся в результате самовольного поступка Аллы. Ее задача по ходу действия заключалась в том, чтобы временно заменить еще не подобранную кандидатуру мальчика, который должен был сопровождать отца, проходившего через зал на сцену и обратно – по окончании выступления, помогать садиться и вставать, и никак не предполагала певческого участия.

Однако во время паузы в финальной части номера, предварявшей исполнение Н.Л.Баяновым «Вечернего звона», она затянула романс сама, под впечатлением созданного отцом образа, и он начал подтягивать. Через много лет певица вспоминала:

«Что тут началось! Боже мой, что это было: все ринулись к нам, утирая глаза, тискали меня и целовали, мужчины пожимали руки отца и обнимали его. Владелец «Казбека» заявил, что никакого другого поводыря он не хочет, а только меня, что он будет платить за наше выступление, сколько скажет папа, и что вообще я – чудо-дитя и что-то невиданное».

Там, в «Казбеке», однажды увидел Аллу Александр Вертинский, сразу же проявивший активное внимание к юной исполнительнице, которая была к тому же еще и несравненно хороша. Обворожительный Вертинский быстро переманил талантливую певунью на парижскую сцену Большого московского Эрмитажа, где выступал сам. Через многие годы, продолжая дорожить дружбой с ним, Алла Николаевна посвятила песню его памяти.

А тогда… Неугомонный характер отца не дал ему возможности реализовать собственную же идею жить на одном месте. Семья переехала в Белград, затем в Грецию, Сирию, Ливан, Палестину… пока он не решил вернуться в Румынию – поближе к Родине. В Бухаресте состоялось знакомство Аллы со знаменитым Петром Лещенко, который, открыв собственный ночной ресторан, пригласил ее выступать в нем Аллу. Разумеется, она согласилась и пела там, пока не перешла в театр «Альгамера», где исполняла русские песни.

Взрослея и расцветая, Алла Баянова вызывала восхищение не только изумительным голосом, но и яркой внешностью. В нее влюблялись то князь (погибший вскоре после сделанного предложения руки и сердца), то шейх, и матушка восходившей звезды эстрады тревожилась о ее будущей семейной жизни.

Тем не менее, наперекор родительской воле девушка по страстной любви вышла замуж за музыканта Жоржа Ипсиланти. Брак оказался недолгим, но на всю жизнь любимой для певицы осталась одна из песен, написанных для нее этим человеком – «Я тоскую по Родине», со словами пронзительной боли:

Я тоскую по родине,
По родной стороне моей.
Я теперь далеко-далеко
В незнакомой стране.
Я тоскую по русским полям.
Мою боль не унять мне без них.
И по серым любимым глазам,-
Как мне грустно без них...

В 1940 году наступил черный день, когда Аллу Баянову арестовали и осудили за просоветскую агитацию, каковой посчитали песни. Больше года томилась она в концлагере, пока родители собирали деньги, чтобы выкупить дочь. Но и после освобождения выступать на сцене она не могла, т.к. репертуар не соответствовал идеологии фашистской власти. Зато надлежало ежедневно отмечаться в жандармерии.

Один из таких визитов завершился предложением главы силовой структуры «быть ласковой» с ним, а решительный отказ дамы вызвал смех и пожелание «все же подумать». Это так глубоко оскорбило несчастную, что по дороге домой она рыдала и чуть не попала под автомобиль.

Из машины вышел, сильно бранясь, разгневанный мужчина, но, увидев слезы на глазах красавицы, резко поменял тон и спросил: «Кто вас обидел?». А потом отвез домой, представился родителям и… сделал предложение. Это был Стефан Шендри, человек знатный, богатый и влиятельный. Он перевез супругу в свое имение, где доверил вести немалое хозяйство: полутысячное стадо овец, дюжину коров, 400 га земельных и 500 га лесных угодий.

Когда в Румынию вошли советские войска, певица вместо клейма большевички, присвоенного ей прежней властью, сразу стала считаться белоэмигранткой. Из имения пришлось бежать, поскольку мужу грозил, с одной стороны, арест, с другой – расправа революционно настроенных крестьян. Скитания по подвалам и чердакам Бухареста закончились тем, что Стефана все же схватили и отправили на каторгу. Через три года он вернулся с совершенно расшатанными нервами, и дома начались скандалы, в результате которых семья распалась.

Зато потом наступил период новой славы. Алла Баянова переводила многие песни советских композиторов на румынский язык, и публика слушала их, затаив дыхание. Да и как же еще можно слушать этот неподражаемый голос, обогащающий любую мелодию!

Но и эти времена сменились. Положение в стране становилось все более сложным. Выступать не разрешали, запрещали пользоваться телефоном, отключали то газ, то воду, взвинтили цены на электричество.

Наконец, в 1976 году Алле Баяновой удалось побывать в Советском Союзе, куда она всю жизнь стремилась, в составе гастрольного румынского коллектива… Потом еще несколько раз приезжала. Но гражданство советское получила лишь в конце 1980-х.

И с тех пор обретается в Москве. Не потеряла присущего ей чувства юмора, очень любит животных, коих у нее немало: белый терьер Нафиг, колли Люся, названная в честь любимой собаки А.Вертинского, кошка Марьиванна… По-прежнему не любит лекарства и не разбирается в диагнозах. Однажды в радиоинтервью на вопрос «Алла, тебя так давно не видно. Что с тобой случилось?» она ответила: «У меня был перелом шейки матки». А потом еще и удивилась: «Не понимаю, что вы смеетесь?».

И она продолжает выступать на концертах и записывать диски.
Добрая, славная, бесподобная Алла Николаевна, живите долго и счастливо!


http://shkolazhizni.ru/archive/0/n-26625/

__________________

<…> До войны (Первой Мировой) отец пел в Одесской опере, потом в Киевской. У него был необыкновенный баритональный бас. Такого красивого голоса я никогда ни у кого потом не слышала, а мне в жизни довелось услышать многих выдающихся певцов мира. Я помню пение Ф.И.Шаляпина – великолепного, гениального, исключительного – но такого тембра, как у моего отца, у него не было. И это я утверждаю не потому, что речь об отце. В нем было много обаяния! Особенно, когда он специально хотел «обаять» или, как мама говорила, «обаянить» кого-нибудь. Я убеждена: мой отец был человеком, которого судьба отметила своей печатью. Он и вел себя, соответственно, как баловень судьбы, которая дала ему все, чтобы стать большим певцом. Она дала ему шанс покорить мир. Боже мой, как расточительно и даже безразлично он отнесся к ее дару!
У меня сохранились его актерские фотографии: Руслан, Гремин, Иван Сусанин, Мефистофель. Он был прекрасным гримером, сам «делал» лицо своего героя, был придирчив к мельчайшим деталям костюма… Я думаю, что эти его качества перешли ко мне. Так же, как спокойное отношение к славе, к успеху. Он никогда не собирал рецензий, афиш, даже эти, бесценные сейчас для меня, фотографии сохранились чудом. Я тоже за свою творческую жизнь не накопила «архива» своих успехов.
В Париже эстрадная деятельность отца совпала с началом его работы в театре знаменитого Никиты Балиева «Летучая мышь». <…> У него отец выступал с номером «Кудеяр»: «…было двенадцать разбойников, был Кудеяр-атаман, много разбойники пролили крови честных христиан». Огромный, седой, с ненавидящими глазами, опираясь рукой на плечо поводыря, появлялся отец на сцене. Медленно брел до сруба, садился и пел эту балладу. У ног его ютился маленький поводырь. Отец пел по-русски. Он всегда имел огромный, потрясающий успех.
Никита Балиев очень любил отца. Но тот был капризен, и каждый месяц требовал прибавки, хотя Никита платил ему очень хорошо. Балиев бесконечно ему уступал, но однажды не выдержал и отказал: Basta! Отец тут же ушел из театра.
В это время в Париже должен был открыться роскошный бар «Казбек». Хозяином его был, как сейчас помню, некто Трахтенберг. <…>. Он пригласил отца работать у него. Началась подготовка программы. Париж гудел. Трахтенберг выписал из Америки великолепные номера певцов, танцоров. Отец ему заявил: “Я буду петь “Кудеяра”, а пока вы мне поводыря не найдете, эту роль будет исполнять моя девочка!”.
Вот так я приближаюсь к рассказу о моем дебюте. Он без рассказа об отце невозможен. Итак, отец взял меня поводырем. Только на репетицию. Оркестр в ”Казбеке” был в самой глубине; надо было пройти через весь узкий зал между столиками и усадить старца на сруб. Я прекрасно помнила, как это все было у Балиева, и не боялась: вела своего “слепца”, очень осторожно усадила его, сама уселась у его ног, он положил теплую руку мне на голову. Я и сейчас, спустя столько лет, чувствую нежность руки, как бы вносящей меня в эту новую жизнь, которая стала единственной возможной для меня – жизнь артистки.
Видимо, через эту руку переходили в меня какие-то гены истинного творчества, потому что, как только отец кончил балладу, я своим детским голоском вдруг стала выводить “Вечерний звон”. Отец тут же поддержал меня тихонько своим божественным голосом. Мы пошли обратно, а в руках у меня был расписная русская чашка и там пара грошиков, я ими позвякивала, прося подаяние. Трахтенберг прямо с ума сошел: “Дайте мне вашу дочь, я плачу любые деньги! Такого номера нигде нет, и я его хочу!”.
А дома – скандал. Мама ни за что не соглашается, чтобы я пела в баре: “Ребенку надо учиться, а не петь в ночном кабаре в девять лет”. В чем-то она была права. Деньги для нас были понятием чисто условным, ибо, сколько папа ни зарабатывал, он все до грошика тратил, и деньги были всегда нужны из-за того, что отец не думал о завтрашнем дне.
Но мама со своими разумными речами опоздала. Я уже почувствовала вкус успеха, и тут мы с папой были единомышленниками. И победили! <…>
В день открытия в “Казбеке” царило неописуемое волнение. Я, помню, прибежала туда часов в двенадцать дня, и это волнение передалось и мне. Все официанты были в белых черкесках, при газырях. Оживление подготовки к вечеру – оно было непередаваемо. Ажиотаж был вызван сногшибательной рекламой. <…> Все хотели присутствовать на открытии, причем, соглашались сидеть даже на подушках, в связи с занятостью столиков.
Настал вечер. Стали меня одевать в мое рубище, а я еще пострижена была «под горшок», что просто «ложилось» на образ. Отец смотрит на меня так добродушно, насмешливо: «Ты что, волнуешься что ли? Не волнуйся, я же с тобой, и когда мы вместе, таких вторых, как мы, нет».
Говорят, святого огня без волнения быть не может – это неправда. Именно когда ты выходишь уверенным в себе, публика чувствует твою силу. Отец с первых шагов привил мне уверенность в себе, в свое творчество, он как бы перелил в меня часть своей жизненной силы. И случилось это именно тогда, в памятный вечер открытия «Казбека».
…И вот программа началась. Зал был переполнен, настроение было возбужденное, приподнятое. <…> И вот раздались первые аккорды нашего номера. Зал еще гудел. Спокойным шагом вышел отец: в одной руке посох, другая – на моем плече. Все замерли, даже официанты. Хотя кругом много публики, я ничего не боюсь, ведь мы вдвоем. Довела отца до сруба. Он запел. Даже те, кто не знал языка, затаив дыхание, слушали его. Он так пел, что все понимали, о чем он поет. Я представляю себе, что картина была потрясающей: после всех чарльстонов, акробатики, цыганского пения, вдруг слепой старец-богатырь с маленьким, истощенным мальчиком-поводырем. Я в детстве была маленькая, худенькая, бледная, меня даже гримировать не надо было.
При словах «Богу и людям служить», он поднимал руки к небу и разводил их крестом, воздев «незрячие» очи к небу. Зазвучали колокола, я помогла ему встать, раздались бархатные аккорды «Вечернего звона», и я запела. Так мы брели с ним обратно среди моей первой публики, первых зрителей.
Помню, мне было очень хорошо и тепло. Идем мы через зал, и вдруг я вижу, у одной дамы текут «черные» слезы. Она протянула руку и положила в мою чашку с грошиками цветок. Я эту чашку впереди себя несла, «цокая» грошиками. И вдруг все стали мне в чашку деньги бросать. И когда мы до выхода дошли, я «была вся в деньгах» и чего только не было: франки, доллары, фунты… Папа так хохотал, на меня глядя. Вызывали нас много раз, отец номер повторять не стал.
Осыпанная деньгами, я предстала перед мамой. Она так волновалась, сидя у нас в гримерной, что даже в зал не выходила. Когда она увидела меня с этой полной монет чашечкой, то в первую минуту даже закрыла себе рот руками, чтобы не закричать, а потом стала смеяться вместе с нами. Моя милая, добрая мама; она всегда так радовалась нашему успеху. А люди все шли и шли к нам в гримерную, все поздравляли, дарили цветы. Папа оставался: по программе в два часа ночи он должен был исполнять свои романсы и песни. Бар-то был ночной.
И это повторялось все две недели, что мама разрешила мне работать в «Казбеке». Номер имел ошеломляющий успех, многие приезжали специально его смотреть. Наш триумф отмечала пресса. Даже жаль, что папа так равнодушен к рецензиям. Сейчас мне было бы приятно прочитать о том, как нас хвалили тогда.
Так состоялся мой дебют.