Я родился в семье генерала Николая Владимировича Корнилова и при рождении получил имя Денис. Но здесь, на Дальнем Западе, меня называют Дэни Корн. Денис Николаевич Корнилов — это слишком сложно для здешнего люда, никто просто не выговорит такое. Тут любят, чтобы всё было просто и понятно. Имена должны легко запоминаться. Меня это устраивает.
Попав на Дальний Запад, я сменил не только имя. Судьба проявила неслыханную щедрость ко мне, предоставив мне возможность начать всё с белого листа.
Россия с её придворной жизнью осталась в прошлом. Подобострастность, лизоблюдство, бесконечные интриги — я и не подозревал, насколько устал от всего этого, бесконечно утомился от понимания того, что сегодняшний твой сподвижник завтра может запросто оказаться в стане твоих злейших недругов — не по убеждениям, а из-за того, что Государь проявил к тебе вдруг благосклонность. Ненависть у нас порождается завистью.
А народ? Смотрят снизу вверх, всегда покорны, почти рабы. И рабскую суть их души невозможно вышибить даже розгами. Сколько слышал я о гордости русского человека, да только не видел её, разве только у казаков — вот люди, достойные всяческого уважения. А почему? Потому что вольные они. Впрочем, и там понемногу гордость начинает иссыхать, как сорванный цветок. А у остального народа не найти ни самоуважения, ни гордости. Вот звериную ярость можно пробудить — история знает много примеров. Но даже Емельян Пугачёв, заставив содрогнуться всю Россию, в конце концов покорно склонил голову и, взойдя на плаху, повинился. Воевал громко и страшно, а умер с опущенной головой. А почему? Да потому что Пугачёв не жил, а разбойничал. Пусть и выдавал себя за царя, но в душе оставался холопом. Пока воля не войдёт в кровь народа, нелепо говорить о гордости. Рождённым в рабстве свойственна только покорность. А в России нынче все рабы — крестьяне и дворяне. Все перед императором на коленях стоят…
В Америку я приехал в свите Великого князя Алексея Александровича. Это был официальный визит с целью укрепить традиционно дружественные отношения между двумя великими державами. Правда, у императора была и тайная цель: отправляя своего сына в далёкое плавание, он надеялся отвлечь Алексея Александровича от страстной влюблённости к женщине, совершенно не подходившей ему для брака. Государь твёрдо верил, что поездка излечит Великого князя от любовного недуга.
В Америку мы приплыли 19 ноября 1871 года на флагманском фрегате «Светлана».
Про официальную часть скажу в двух словах: Алексея Александровича принимали в Белом Доме президент, государственный секретарь и морской министр. А потом мы проехали через весь континент, посетили десятки городов. Надо сказать, что Алексей Александрович пользовался успехом. Особенный восторг проявляли женщины. Однажды возле нашей резиденции собиралось до тысячи девиц с букетами цветов, желавших лично поприветствовать августейшую особу. Нам довелось побывать на карнавале в Новом Орлеане, а затем мы выдвинулись на бизонью охоту. Алексей Александрович был заядлый охотник и, наслышавшись о ловкости индейцев, мечтал взглянуть на них и полюбоваться искусством их верховой езды.
Первоначально на охоту отводилось всего два дня, однако Его императорскому высочеству настолько понравилось в прериях, что мы провели там четверо суток, несмотря на ужасный холод и пронизывающий ветер.
Американцы подготовились к охоте основательно, подошли к делу со всей серьёзностью, за организацию мероприятия отвечали несколько знаменитых генералов, множество младших офицеров и группа следопытов из числа гражданских лиц. Были даже индейцы. Нас предупреждали, что туземцы были вполне мирные, однако всё-таки просили держать ухо востро, потому что «хороший индеец — мёртвый индеец». Это выражение я впервые услышал именно на той охоте, и оно вполне отражало отношение белых людей к краснокожим аборигенам. За пять лет моего пребывания на Дальнем Западе моих ушей коснулось многое, я наслышался всякой брани и жгучего сквернословия, однако поначалу я не придал значения словам о «хорошем индейце», приняв их за неудачную шутку. Не сразу я осознал всю глубину этого высказывания и прочувствовал безумную ненависть и страх, заключённые в этом лозунге: «Хорош только мёртвый индеец»…
Когда мы прискакали на место, в прерии уже стояли армейские палатки, внутри которых пыхтели печурки. В прерии почти не было снега, лишь в кое-где в лощинах притаились белые шапки, но в основном земля была голая, покрытая пожухлой бесцветной травой. Чуть в стороне от военных палаток величественно и таинственно вырисовывались в мутном морозном воздухе конусовидные жилища дикарей.
— Смотрите-ка, господа, перед нами настоящие вигвамы! — восторженно воскликнул Великий князь, и все мы оживлённо загудели, обрадованные ожившей перед нами экзотикой.
Сопровождавший нас Буйвол-Билл Коди сразу обратил внимание на нашу ошибку.
— Это не вигвамы, — сказал Коди. — Это типи.
— Как?
— Типи. В переводе с лакотского языка это означает «дом». В прериях нет вигвамов. Лакоты, Шайены и Арапахи живут в типи.
— Вы знаете их язык? — поинтересовался Алексей Александрович.
— Немного.
— Так в чём же разница между типи и вигвамом? — поинтересовался Великий князь.
— Вигвамы — это шалаши, их покрывают древесной корой, листвой, ветвями, мхом. Их ставят, а потом бросают. Никто не перевозит вигвамы с места на место, а типи всегда таскают за собой — как жерди, так и шкуры, из которых скроена покрышка.
— Что ж, теперь мы будем просвещённее, — пошутил Алексей Александрович. — И знайте же, мистер Коди, что мы забросаем вас ещё не одной тысячью вопросов. Мы жутко любознательные.
— К вашим услугам. — Буйвол-Билл церемонно поклонился. Он был одним из самых известных следопытов в те годы. Ему не раз поручались ответственные поручения, порой, секретные задания, и он всегда справлялся с любым делом. Своё прозвище он получил за то, что на его плечах лежало снабжение армии бизоньим мясом. По крайней мере, он так объяснил происхождение своего имени. Он обожал охоту и прославился острым глазом и твёрдой рукой. Многие считали его франтом и нередко посмеивались над ним, потому что Буйвол-Билл любил нарядную одежду. Мне рассказывали, что он даже в бой мог отправиться в новеньком пышно расшитом костюме. Разумеется, на встречу с Великим князем он тоже приехал в красивой одежде: длиннополая замшевая куртка ярко-рыжего цвета была покрыта на груди и на спине крупными рисунками цветов из красного, белого и голубого бисера, вдоль рукавов в мягко колыхалась бахрома, на широком ремне, туго перетягивающем талию и украшенном серебряными монетами, висел револьвер в кобуре из твёрдой кожи. В отличие от остальных деталей туалета, кобура была не новой и, судя по сильной потёртости, прошла с хозяином через сотни передряг.
В тот же вечер мы направились к индейским жилищам, и дикари исполнили для нас военный танец. Зрелище заворожило всех нас и ошеломило. Сколько безудержной первобытной мощи таится, оказывается, в человеке!
Многие индейцы густо разрисовали себя с ног до головы и плясали почти голые на пронизывающем ветру, только мокасины и набедренная повязка — вот и вся их одежда, если не считать густых, величественных головных уборов из крупных орлиных перьев. Другие же облачились в блинные кожаные рубахи, сплошь испещрённые мелкими примитивными рисунками. Третьи плясали, накинув себе на спину волчьи шкуры таким образом, чтобы волчьи морды лежали у них на голове, низко свисая надо лбом и почти закрывая лицо. И все лица покрыты краской — белой, чёрной, жёлтой и алой. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что при встрече с таким воином на открытом пространстве можно легко умереть от ужаса, даже не успев вступить в бой.
После пляски Великий князь поднёс индейцам в подарок множество очень качественных металлических ножей. Дикари приняли клинки, ничем не выразив своего восхищения, хотя оружие было отменное. Но Буйвол-Билл сказал мне:
— Им нравится. Вы не видите, а я вижу, что они в восторге от подарка.
— Как же ты видишь?
— По тому, насколько бережно они держат эти ножи…
Мне было очень любопытно заглянуть в типи и поглядеть, как живут индейцы. Спросив у Коди, насколько приличным будет с моей стороны войти в индейское жилище, я услышал, что индейцы с удовольствием пустят к себе любого желающего.
— Они чертовски гостеприимны, — сказал охотник. — Они примут даже врага. Не только примут, но и накормят его. Возможно, хозяин дома даже предложат гостю свою жену. Но если вы не друг этим индейцам, то берегитесь — когда вы покинете стойбище, за вами непременно отправится военный отряд, чтобы снять с вас скальп…
Коди проводил меня в жильё вождя, которого звали Крапчатый Хвост. Индеец сидел перед костром, завернувшись в бизонью шкуру. Завидев гостей, он сразу стал искать что-то и вскоре извлёк длинную курительную трубку.
— Мы будем курить? — спросил я, немного смущаясь тем обстоятельством, что мне придётся касаться губами того же самого чубука, который обслюнявит дикарь.
— Надо курить, — кивнул Коди. — Отказавшись, вы сильно оскорбите его.
Пришлось согласиться, превозмочь брезгливость.
Индеец неторопливо набил трубку, раскурил её и протянул Биллу. Тот сделал глубокую затяжку и передал трубку мне. Дым табака, смешанного с полынью и чем-то ещё, показался мне неожиданно вкусным. Затянувшись пару раз, я возвратил трубку вождю.
Внезапно меня охватило необыкновенное спокойствие. Всё там, в той индейской палатке, наполненной разнообразными природными запахами, стало вдруг очень уютным. Мне на мгновение почудилось, что я уже видел однажды всё это — и составленные конусом шесты, и поднимающийся меж ними дым, и костёр, и наваленные на земле шкуры, и самого этого индейца, смотревшего на меня внимательными чёрными глазами. Мне почудилось, что я пришёл в свой дом и что вот так только и можно жить полноценно, по-настоящему, не обременяя себя великосветской суетой и лоском придворной дипломатии. Ощутив это, я испугался. Всё во мне сжалось от понимания того, что в ту минуту я готов был бросить всё, отдаться охватившему меня блаженству, остаться в этом жалком дикарском жилище, перечеркнув всю мою прежнюю жизнь. Вычеркнуть, отречься, забыть себя…
Нет, это было лишь секундное помутнение, какое-то необъяснимое влечение к первобытности. Конечно, я не решился бы, но всё-таки как сладко сделалось на сердце от одной только мысли, что такое возможно. Да, молнией промелькнувшая мысль об абсолютно свободе — о несбыточном — оставила в моей душе свой след.
— Как хорошо здесь, — прошептал я.
— Завтра вы получите ещё большее удовольствие, сударь, — ответил Буйвол-Билл. — Вы поймёте, что такое прерия…
Ночью близко от лагеря выли волки.
Утром мы поехали высматривать стадо, индейцы скакали вместе с нами. Я видел, как чуть в стороне мелькнула пара волков, один был привычно серый, другой — почти белый. Некоторое время они трусили за нами, затем скользнули в лощину и больше не появлялись.
Долго ехать не пришлось, бизоны мирно паслись совсем неподалёку. При нашем появлении они лениво двинулись прочь, но после первых выстрелов их бег сделался стремительным.
Земля гудела, холодный воздух обжигал лицо.
Первые попытка Великого князя попасть в цель не увенчалась успехом, и я видел, что он был раздосадован. Издали я видел, как Буйвол-Билл остановил Алексея Александровича, схватив за локоть, и принялся что-то втолковывать ему, бурно жестикулируя. Через пару минут они вдвоём уже снова гнались за стадом, и Великий князь, следуя указаниям Билла, подобрался почти вплотную к крупному бизону и выстрелил из ружья. Бык перекувырнулся, цепляясь рогами за промёрзшую землю.
Алексей Александрович был в восторге.
Вскоре к нему подскакали адъютанты и слуги, держа наготове бокалы, тут же откупорили шампанское. Великий князь подозвал меня, и мы все выпили «за первого бизона».
— Разве это не чудесно, господа! — восклицал Алексей Александрович.
Через пару часов мы вернулись в лагерь…
15 января у Алексея Александровича был день рождения, и по такому случаю перед охотой открыли бутылки с шампанским. Мы долго и шумно поздравляли его, американцы говорили тост за тостом. Несмотря на то, что всё это напоминало хорошо знакомый пикник высоких особ, было и кое-что новое для меня — бок о бок с нами стояли простые охотники. Я имею в виду тех самых следопытов и охотников, которые обычно жили в продымлённых палатках, питались только у костра, мылись редко, не брились вовсе. Однако эти люди, смешавшись со свитой Великого князя, вели себя непринуждённо, разговаривали с нами как с равными. Они, конечно, знали, что перед ними царственная особа, но не придавали этому ни малейшего значения. Августейший сын российского императора, равно как и генералы с младшими офицерами, были для следопытов просто людьми. Более того, они смотрели на нас даже чуть свысока. Они чувствовали себя более значимыми во всех отношениях — без них все мы, собравшиеся вместе «благородные господа» с огромным кавалерийским эскортом, не были способны ни на что. Мы представляли собой жалкую кучку идиотов, приехавших развлечься в сердце дикой страны. Если бы следопыты вдруг решили бы по какой-то причине распрощаться с нами в ту минуту и уехали бы прочь, то мы просто погибли бы на груди бескрайней американской степи, а наши парадные доспехи достались бы индейцам...
Из книги Андрея Ветра "Беглец"
http://rulit.org/publication/133
