Рождество считается таким семейным праздником, когда все как-то собираются, приобщаются, тихо думают о чем-то вечном, что-то там возлагают и так далее. А у нас... То есть, все конечно - в смысле, моя мамка и тетя Валя - старались, наготовили уйму всякой вкуснятины, только... Ощущения праздника не было ничуть. Смурные, апатичные лица, нервозная суетливость, вежливое равнодушие, а я... просто пытался понять, чего они действительно хотят, и что заствило их, то есть, нас - меня, брата, наших мамок и дядю Колю, собраться за одним столом. Мы все словно роботы, выполняющие непонятную программу.

   Потом я сидел с братом в комнате, и мы смотрели всякие мультики, и в одном из них было Рождество, отчего один персонаж, апатичный лысый дядька в майке, безобидно сходил с ума по поводу своей давно утерянной любви...

   Потом я открыл лежавшую рядом книгу - "Имаджику" Клайва Баркера - и стал читать наугад, попав на канун Рождества: компания жалких фриков, именующая себя тайным обществом, рассуждала о судьбах мира и не подозревала, что совсем рядом творится Неведомое, а тем временем, в другом месте, происходила богемная тусовка, где умирающий греховодник веселился в компании своих давних друзей, и где встретились он и она...

   А потом я вернулся к себе, вместе с мамкой, и стал смотреть купленный сегодня фильм "Ноэль", о разных людях на Рождество в Нью-Йорке. Замечательный фильм. Не думал, что сейчас такие делают. Они там молодцы, эти ребята...

   Еще я сегодня вспомнил о старых фломастерах, которые стояли в банке из под лимонных долек уже лет сто, и наверно, совсем высохли, и решил что-нибудь нарисовать ими, прежде чем выбрасывать. Я взял для этого один бумажный платок из пачки (которые когда-то подарила на работе коллегам одна сотрудница перед увольнением, забавная такая, душевная тетя) и нарисовал такое вот художество:

   Счастливого Рождества.

   Старый бык скрылся за поворотом, увозя за собой многообразные труднояти, свершения и достижения, нажитые за двенадцать лун. Я провожаю его взглядом, пока клубы пыли не закрывают его. И приветствую молодого тигра, который приходит ко мне из двенадцатилетнего скитания. Так должно быть, и значит, придется приручать эту зверюгу. Но я чувствую, мы поладим, мне всегда нравились кошки.

   Брат подарил мне молескин: черный, карманного формата, в линейку на плотных кремовых страницах, со своим собственным кармашком и непременной резинкой. Он сказал, теперь я всегда смогу вовремя записывать интересные мысли.

   А я подарил ему "Хазарский словарь" в старом издании. Пусть приобщается.

   Вообще, с подарками мне повезло - и с полученными, и с подаренными.

   Но больше всего меня порадовал внезапно подвернувшийся подарок себе самому - скульптурная группа "крокодил за роялем". Увидел эту вещь и понял - он ждал меня, и мы нужны друг другу. Невероятная поделка - столько в ней самости, особой выразительности во всех чертах, будто он смотрит на тебя и передает мелодию в твое сознание.

   Его зовут Хельмут, и он любит играть Шостаковича.

   Несколько дней я крутился в делах как очумелый - предновогодних и не только, и между делом всё хотел купить один отличный фильм "Нью-Йорк, я люблю тебя", такое лоскутное полотно из человеческих историй, случившихся в самом невероятном городе мира. И нигде его не нет.

   А сейчас случайно прочитал - только в одном месте, но перепроверить пока нет сил - что Натали Портман умерла, упав с большой высоты при съемках какого-то фильма.

   Сижу в шоке и печали.

   Хотел сейчас посмотреть трейлер фильма на YouTube, но нашел там вот такой замечательный клип:

   http://www.youtube.com/watch?v=5JkBiP7rPt0

   Смотреть всем, кто любит Нью-Йорк.

   P. S.

   Один мой рассказ о Нью-Йорке (а также об одиночестве, страсти и смерти, и... может быть, о перерождении) из выходящей вскоре книги:

   ВИДЕНИЕ

Для чистой мечты, для впечатления,

не поддающегося анализу, искусство четкое

и положительно есть кощунство.

Шарль Бодлер

 

   Это случилось в мрачном месяце октябре, когда я бродил не­прикаянный по холодным улицам города Нью-Йорка. Незадолго до того меня уволили с работы, кажется за мое хроническое равно­ду­шие, и я был этому даже рад, поскольку теперь мог сам распоря­жаться своим временем. Воистину, время – это было един­ственное, что у меня еще осталось. Я был теперь вполне свободен, как может быть свободен человек, который никому не хочет зла, и который полагает, что жизнь его находится вне опасности. 
   Деньги таяли невероятно быстро. Считается, что можно жить в Нью-Йорке совсем без денег, нужно лишь довериться животвор­ному духу этого места, позволив ему нести себя по течению; но из меня не получался веселый бедолага. День за днем я сидел в своей комнате в Боуэри, читал свои книжки, пересматривал фильмы или просто о чем-нибудь размышлял, лежа на диване. Когда особенно интересная мысль посещала меня, я находил в себе силы, чтобы подняться и записать ее в тетрадь. Иногда по вечерам я выходил гулять в ближайший парк, чтобы побродить по аллеям и послушать звуки вечернего города, а потом присесть где-нибудь в стороне, чтобы снова читать и размышлять. После этого я возвра­щался в свою комнату, по-нью-йоркски пустую, с особым ощущением про­странства, одинаково пригодного для творчества или меланхолии, садился в тертое кожаное кресло и включал видео.
   Так прошло несколько недель, отмеченных, помимо вышепере­численных занятий, парой-тройкой бесперспективных собеседова­ний, после чего моя свобода начала меня несколько тяготить. Осо­бенно тоскливо было по утрам, когда, проснувшись, я лежал с от­крытыми глазами и сознавал заранее всю безысходность наступаю­щего дня. Чтение книг уже не доставляло мне прежнего удовольст­вия, скорее, пробуждало чувство зависти; а лица уличных прохо­жих все больше раздражали меня. Я как будто обрастал скорлупой цинизма, и не­давнее чувство свободы превраща­лось каким-то об­разом в серую пелену повседневности, делая меня пленником са­мого себя. Пару раз я даже звонил своим старым зна­комым, но раз­говор как-то не клеился, и наговорив друг другу ба­нальностей, мы вешали трубки. 
   После таких бесед ни о чем у меня возникало желание написать эссе «телефонный аппарат как архетип неиспользованных возможностей». И вот однажды, когда за окном шел осенний дождь, а я смотрел на улицу под музыку Сати, раздался телефон­ный звонок. Я не сразу его услышал, продолжая какое-то время смотреть на кирпичную стену пустого дома напротив. Он уже не­сколько дней, почему-то, притягивал мое внимание: входные двери были забиты досками, стены раскрашены из баллончиков, на тро­туаре стояли две брошенные машины; но несколько раз по вечерам я видел туск­лый алый свет на пятом этаже сквозь занавеску. После третьего звонка я отошел от окна и, продолжая смотреть на дом сквозь за­весу дождя, снял трубку. Звонил старик индиец из букинистического магазинчика; как-то раз мы с ним разговори­лись, и он предложил мне пра­вить подстрочные переводы рассказов Мирчи Элиаде. Я сказал ему, что подумаю, и оставил свой теле­фон; и вот теперь он звонил мне уз­нать, что я решил. Конечно, я со­гласился. 
   Мне представилась возможность изменить свой образ жизни. Так или иначе, я ничего не потеряю, а кроме того, смогу приобщиться к творчеству легендарного мифотворца, так ска­зать, из первых рук. И словно желая отметить начало новой главы в своей жизни, я вышел на улицу, со­бираясь побродить по вечернему городу. Время еще было раннее, небо на западе лишь слегка окра­силось бледно-ржавым закатом, и фонари зажигались один за дру­гим, по мере того, как я углублялся в лабиринт неизведанных улиц Нью-Йорка. У меня не было определенного маршрута, я лишь хотел развеяться, и потому единственным ориентиром моего пути служили сами окружающие здания. Прелесть подобной прогулки состояла в ее непредсказуемости, поскольку, при всей моей любви к архитектуре, я никогда не старался запоминать названия улиц или номера домов. 
   Я шагал, погруженный в свои размышления о тонкой взаимосвязи между случайным и судьбоносным в жизни человека, о том, как часто мы, сами того не замечая, переворачиваем важнейшие страницы в книгах своих судеб. Легкий дождик не­заметно накрапывал, щекоча меня по лицу, я держал зонт закрытым, и все вокруг казалось при­ятно умиротво­ренным. В погожие дни я мог бродить вот так часами, бесцельно меряя шагами тротуары, переходя с одной улицы на другую. В какой-то момент я поднял взгляд в небо и увидел темно-синюю полосу между крышами соседних зда­ний. Незаметно опус­тилась ночь; воздух стал прохладным, и я поднял воротник плаща. Где-то неподалеку прозвучала полицейская сирена. 
   Ночной Нью-Йорк – особенное место: шумный и дело­вой днем, он погружается с наступлением сумерек в синий полумрак. Воздух оживает, тени обретают плоть, и камни что-то хотят сказать тебе. В та­кие моменты окружающий мир обретает завершенность, и жизнь уже не кажется невыносимой; вещи и люди уравниваются в своих правах, они все становятся равноценными декорациями в одном невероятном спектакле. Нью-Йорк как будто насквозь про­низан неповторимым урбанистическим магнетизмом, своеобразной эстетической мимикрией; он будто заряжен особой по­эзией, сами его улицы, дома и не­оновый воздух. Как бы там ни было, ведь Нью-Йорк – это вечный центр ис­кусств, город художников, музыкантов и лицедеев, хотя, в такой же мере, город наркотиков и дешевого секса. Он имеет свою мифологию, это целая все­ленная в своем роде, самодостаточная и равнодушная, всегда готовая отдаться новому королю или снисходительно позволить вам подыхать в подворотне. 
   Кажется, я проходил мимо какого-то дешевого отеля, знававшего лучшие времена, с облупившейся штукатуркой и одиноким фонарем у входа, ронявшим пятно света на истертые каменные ступени. За стеклянной дверью в стиле модерн я разобрал объявление о том, что сюда требуется ночной портье. В моем сознании сразу возникли узкие, темные коридоры с вытертыми ковровыми дорожками, скрипучие лестницы и комнаты, пропах­шие липким малиновым запахом. Джазовый мотив доносился из подвального кафе. Прохладный ветер овевал мое лицо. И вот тогда, в тот самый момент, что-то заставило меня обернуться и увидеть за деревьями в парке одинокую женскую фигуру. 
   Сейчас я не могу уже припомнить, как все было. Помню лишь, что меня сразу поразила ее удивительная отстраненность, как будто, пребывая здесь, в этом городе, она в то же время, находилась где-то бесконечно далеко, словно была проекцией кинокамеры. Ее обманчивая хрупкость таила сверхъестественную силу, проистекавшую, казалось, из самых недр земли, нежная кожа своей белизной была подобна живому снегу, а ее огромные, черные глаза поблескивали в лунном свете, словно черные жемчужины, полные жизни и страсти. Я просто пошел по направлению к ней, не в силах противостоять этому властному, безмолвному зову. Меня как будто тянул к ней неведомый запах или изысканная, невыразимая мелодия, вводившая меня в состояние, близкое к трансу. 
   Приблизившись, я уже точно знал, что эта женщина имела отношение к людскому роду примерно то же, что сам я – к обезьянам. В лице ее не было решительно ничего человеческого, это была маска, форма и цвет которой выражали совершенство столь абсолютное, что ни один скульптор или художник никогда не смогли бы создать чего-то подобного. Они бы просто задохнулись в припадке экстатического поклонения еще на полпути до завершения работы. 
   Должно быть, то, что вы сейчас читаете, больше всего похоже на бред спившегося неудачника, никому не нужного и на все махнувшего рукой. Но что мне до вашего мнения. Я знаю лишь, что этой ночью познал нечто немыслимое в рамках общепринятого человеческого опыта, и никакие доводы рассудка или призывы к здравому смыслу уже не смогут повлиять на образ моих мыслей. Сейчас я пишу эти строки, лежа в каком-то подвале, и вижу сверху, за окошком, ноги утренних прохожих, которые мне так же безразличны, как тараканы, что ползают возле меня по стенам и потолку. Я чувствую сильную слабость, как будто жизнь покидает меня, но это всего лишь иллюзия, поскольку я знаю, что меня ожидает нечто несравненно более прекрасное и значимое, нежели все то, что принято считать среди людей ценным и важным. С тех пор как я ее увидел, это ночное божество, земная жизнь мне опостылела, ведь она означала возвращение в серый мир, потерявший для меня всякий смысл, и я не мог с этим смириться. Приблизившись к ней этой ночью, я не сумел произнести ни слова, и только мой взгляд молил ее забрать меня от­сюда. Ведь после того, что я испытал, прошлое для меня исчезло навсегда.

   В пятницу вечером мне пришло письмо от издателя о том, что готов сигнальный экземпляр моей книги, и я могу приехать за ним. Мы созвонились и договорились встретиться в тот же день. По правде сказать, делов у меня было - хоть отбавляй, но я на ходу подкорректировал свой распорядок, и поехал за книгой.

   Ощущение оказалось приятное. Книга смотрелась даже нарядней, чем я ожидал: как говорится, берешь в руку, чуешь - вещь.

   Мы перекинулись парой слов с издателем о литературе и современном искусстве, и я поехал домой.

   Было такое щекотливо-волнительное ощущение, когда я стоял в метро и читал свою собственную книгу. Причем, написанное воспринималось так отстраненно, как будто я просто читал какую-то книгу, с автором которой я ощущал глубокое душевное родство.

   Мне предстояло как следует изучить экземпляр и либо одобрить его, либо указать на ошибки, которые нужно исправить перед печатью всего тиража. И я-таки нашел пару-тройку технических недочетов. Теперь надо будет перебелить всё это, и можно давать добро на печать.

   Первая ласточка. Или галка?

Вчера, около часа ночи я отправил в редакцию готовую верстку своей книги. После нескольких месяцев всевозможных согласований и всяческих проволочек, лед, наконец-то, тронулся. Теперь остается ждать звонка или письма от главного редактора.

Там будет всё мое раннее творчество (с конца 1990-х годов: первая повесть и два сборника рассказов), а также все вообще эссе, написанные на сегодняшний день (около 20 штук); отдельным сюрпризом для читателей моего дневника станет подборка так называемых «мыслечувств» – самых насущных и животрепещущих фрагментов с этих страниц. Рисунок на верхней обложке – по мотивам «Дома Ашеров» – тоже мой.

Вот так это будет выглядеть:

На данный момент у меня хватило бы материала еще на две другие книги, но я решил – хорошего понемножку, буду издавать по одной в год. В настоящее время (начиная где-то с конца 2007 года) я пишу новый роман – о непростых взаимоотношениях одной молодой пары, по жанру что-то вроде психологической драмы в духе «Невыносимой легкости бытия» Милана Кундеры.

Чувствую, вам уже не терпится познакомиться с моим творением поближе))

   Милорад Павич отбыл в вечность. Словно исполинская бабочка, взмахами своих крыльев преломляющая пространство, он одарил нас семимерной пыльцой, порождающей сновидения всех цветов радуги. Теперь он стал частью вселенной, сотканной его собственным воображнием, болью и любовью, и мы можем взывать к нему как к пастырю наших грёз.

Царство тебе небесное, место чудесное.

http://www.youtube.com/watch?v=KuOleYdP-fE

Вчера я был на выставке репродукций с литографий Дали, созданных им в закатный период своего творчества. Кажется, раньше я их не видел. Они напоминали отголоски его более ранних шедевров, словно гениальный старик пытался подражать самому себе.

Я позвал с собой за компанию Лену с Кириллом (у которого сейчас каникулы) и, пока мы ехали туда, я прочитал ему краткую лекцию по истории сюрреализма и жизнетворчеству Сальвадора Дали. Меня восхищала сама идея того, что он сможет приобщиться к творениям этого великого безумца в десять лет, и потом, возможно, годы спустя, будет вспоминать этот день… Так или иначе, поездка получилась примечательная, в частности, огромной, петляющей в морозных сумерках очередью из всех страждущих приобщиться к искусству.

Но меня особенно поразила ромбовидная винтовая лестница, по которой почитатели главного сумасброда XX века поднимались – восходили? – в выставочный зал на пятом этаже кондитерской фабрики «Красный октябрь».

Представляю краткий фото-отчет:

«Сюрреализм – не партия, не ярлык, а единственное в своем роде состояние духа, не скованное ни лозунгами, ни моралью. Сюрреализм – полная свобода человеческого существа и право его грезить. Я не сюрреалист, я – сюрреализм».

Сальвадор Дали

   Сегодня у меня такой спокойный, вдумчивый день, словно я молча стою у окна и смотрю как медленно кружатся в воздухе снежные хлопья. Совсем не чувствую типичного "мистичного" задора Дня вех святых, скорее некое ощущение примирения между двумя мирами. На подоконнике желтеет округлыми боками маленькая тыковка, и я уже вижу воображаемую рожицу с озорной улыбкой))

Если всё сложится удачно, в ноябре выйдет из печати моя первая книга.

Это случилось так внезапно. То она как обычно бегала по квартире, ставила нас всех на уши и чудила в своей манере, вообще, осложняла нам жизнь, как могла, а то вдруг как-то притихла, весь день бродила как сонная муха, а на следующий день потеряла сознание, и ее отвезли в больницу - это мне по телефону на работе сообщили. Через день бабушка вернулась - врачи ничего конкретного у нее не нашли - и снова стремала нас всех по полной программе часов до трех ночи. А через пару дней ей снова стало плохо. Вызвали скорую, оказалось - инсульт. И вот, теперь она в реанимации, понемногу приходит в себя...

А дома без нее так непривычно. Без всего этого бедлама, в котором я прожил последние 13-15 лет. Безумный театр моего семейства лишился своего главного лицедея. Мои уши, нос, глаза – словно ушли в монастырь. Никто теперь не беснуется среди ночи, бегая по коридору, дергая закрытые двери и неистово зовя дорогих покойников; теперь уже не нужно задерживать дыхание, выходя из своей комнаты, и внимательно смотреть себе под ноги – оттого, что кто-то не успел дойти до туалета; никто больше не дергает мою дверь по двадцать раз за вечер, настоятельно предлагая попить «чайку с хлебушком». Никто не огорошит меня вопросом: «Надя, где твоя мать?» (Надя – это моя мама) и не жалуется тете Вале, принимая ее за покойную соседку, на саму тетю Валю, которая тем временем разогревает бабушке манную кашу. 

Раньше я как-то не задумывался, как сильно она повлияла на меня за всю мою жизнь. А теперь я вспоминаю, как она когда-то пекла нам свои фирменные пирожки, и как иногда таскала меня за вихры, как она красила забор на даче и пилила ветки дерева, взобравшись на него как индеец – а ведь ей тогда было под семьдесят лет. Очень много разных воспоминаний клубится у меня в душе – добрых, забавных, причудливых. Она была корнем нашей семьи, нашим бессменным капитаном, и чем больше она теряла рассудок, тем активней она верховодила нами. И я уверен на сто процентов: что бы она ни делала в отношении любого из нас – даже если это доводило нас до белого каления – всё это было только от любви, такой отчаянной, неистовой, беззаветной, пусть и безрассудной любви. Никогда я не знал бабки более немыслимой, чем она, настолько яркой, самобытной, а ведь она была простым рабочим человеком, совершенно равнодушным к тонким материям. Она просто шла по жизни с гордо поднятой головой, встречая испытания лицом к лицу (а этих испытаний, и лишений, и борьбы было столько, что с лихвой хватило бы и на троих), и всё, за что бы она ни бралась, она делала на отлично. В ней была какая-то ветхозаветная мощь, что-то почти эпическое.

Эта немыслимая воля к жизни, желание идти вперед и не сдаваться, безмерная вера в свою правоту – как вулкан бурлившие в ней, отдаются и в моих венах, и я смотрю в небо и говорю тебе, бабушка: давай, так держать, победа будет за нами!

   Это лето оказалось примечательным для меня по многим причинам, но все они, так или иначе, слишком тонко увязаны между собой, чтобы называть их кратко, и в то же время, являются слишком личными для детального изложения.

   Так что, я просто опубликую здесь один свой недавний рассказ, который вполне передает мои основные ощущения этого лета.

ТА САМАЯ ПОЛЯНА

  Мое творчество – это лишь слабая попытка признаться в любви моим героям.

Дж. Д. Сэлинджер

Три велосипеда рассекали жаркий летний воздух, мчась по утоптанной лесной дорожке, усыпанной мелкими ветками и сосновыми иголками, и встречный ветерок слегка ерошил волосы троих седоков. Дорожка петляла между деревьями по самой кромке леса, и освещенные участки пути перемежались лесным полумраком. Впереди ехала Диана, неповторимая девочка-эльф четырнадцати лет, душа любой компании и редкий друг, способный поговорить с тобой по душам, следом ехал ее младший брат Артем, девяти лет, добродушный сорванец и фантазер, а за ними – Дима, тринадцатилетний паренек с поэтическими наклонностями и верой в чудесное.

- Так где эта поляна? – спросил Артем.

- Чуть дальше того места, где я навернулся на горке в тот раз, - сказал Дима. – И по тропинке наискосок.

- Ты путаешь, - сказала Диана. – Эта поляна за дальним прудом, справа. Только сейчас мы едем туда с другой стороны.

Эта поляна была замечательным местом. Она простиралась волнами пахучих трав в обе стороны за лесом, покуда хватало глаз, а вперед – на пару сотен метров, до задворков дачного поселка. Травы на ней росли необычайно густо и достигали больше метра в высоту, так что если вы были подростком не выше полутора метров, вы могли бродить в них часами, подобно первопроходцам африканских джунглей, выискивая кусты сочных ягод и слыша то здесь, то там стрекот кузнечиков. Через поляну проходило несколько извилистых тропинок, петляющих в разные стороны и иногда скрещивающихся между собой, так что поначалу можно было исходить кругами одно и то же место по нескольку раз с разных сторон, и не сразу заметить подвох. А еще на этой поляне росло несколько берез, шелестевших на ветру в недостижимом поднебесье, и одна из них была совершенно невероятной – чуть выше других, с пышной, ветвистой кроной, с длинными, мягко свисающими гирляндами ярко-зеленой листвы, она напоминала плакучую иву, а листва ее трепетала на ветру, словно живые пряди волос.

И вот, на эту поляну случайно заехали Дима с Дианой на прошлой неделе, а теперь они хотели вернуться туда вместе с Артемом. Но сделать это оказалось не так-то просто – они исколесили на своих велосипедах с десяток километров по окрестностям, а удивительная поляна словно увиливала у них из под носа, никак не желая показываться им, хотя они чувствовали, что она должна быть где-то совсем рядом.

- А может, это ползучая поляна? – предположил Дима. – Типа как в «Секретных материалах».

- Каждый раз на новом месте? – уточнил Артем. – Ха, прикольно.

- Не глупите, - осадила их Диана. – Нужно просто вычислить периметр и как следует изъездить его – эта поляна от меня не уйдет.

С этими словами она поднажала на педали и свернула с тропинки на большую обходную дорогу, отделенную со стороны леса решетчатым забором. Вскоре они практически выехали из леса и увидели вдалеке, сбоку от дороги, за пустырем, поросшем редкими кустиками с островками травы вокруг них, жилые дома незнакомого района, построенные, по всей вероятности, совсем недавно, отчего возникало впечатление трогательного соседства человеческого жилья с обступающей его со всех сторон природой. Они проехали по дороге еще несколько десятков метров, глядя в сторону на дома, возвышающиеся вдалеке на фоне синего неба, а потом Диана, словно повинуясь какому-то инстинкту, свернула с дороги обратно в сторону леса, и, проехав через калитку в заборе, углубилась по тропинке в травы. Ребята ехали за ней, не вполне понимая, где они сейчас находятся, и решив не задавать лишних вопросов. И вдруг:

- Ребята, смотрите! – воскликнул Дима. – Да вот же она, та самая поляна.

- Ура! – прокричал Артем.

- Ну что я вам говорила? – сказала Диана, улыбаясь им.

Они постояли минутку рядом, глядя на бескрайнее море трав впереди, и на березы, возвышающиеся вдалеке.

- Теперь давайте найдем ту березу, - сказал Дима.

- Она и вправду такая особенная? – спросил Артем.

- Да… - сказала Диана. – Просто что-то с чем-то.

Она знала толк в деревьях, ведь лазила по ним не хуже любого мальчишки. Они вновь оседлали свои велосипеды и не спеша поехали по тропинке, пробираясь через пахучие травяные заросли, навстречу долгожданной неизвестности. Они миновали две или три березы, прежде чем, наконец, достигли той самой, с висячими ветвями, подобными прядям волос, мягко колыхавшимися на легчайшем ветерке. Обнаружение березы сопровождалось бурей восторгов, выражавших не только радость от лицезрения этого чуда природы, но и приятную уверенность в том, что они, несмотря ни на что, все же нашли это место, и теперь они здесь все втроем.

Рядом с этой березой перекрещивались две тропинки, и ребята ездили по ним туда и обратно, пытаясь одной рукой коснуться кончиков свисающих ветвей. После нескольких минут такой игры они присели отдохнуть, и стали жевать домашнее печенье, запивая его минералкой, а затем Диана достала фотоаппарат, и они принялись фотографироваться.

Артем развеселился и бегал вокруг дерева, Диана шутливо гонялась за ним с фотоаппаратом, а Дима, разморенный и совершенно довольный жизнью, сидел в траве на краю тропинки и зачарованно смотрел на нежно шелестевшую листву.

- Эй, ты с нами? – позвала его Диана. – Смотри не пропадай.

И они начали прикалываться друг над другом и над всем, что их окружало, оглашая жаркий воздух своим смехом.

На обратном пути они решили проехаться по неожиданно открытому ими району, и пока они легко скользили по гладким асфальтовым дорожкам во дворах высотных домов, мимо почти безлюдных детских и спортивных площадок, Артем принялся рассказывать Диме о новой серии «Трансформеров», повторяя на разные лады самые волнующие моменты и все время приговаривая для усиления ажиотажа: «а ты знаешь, что… а ты знаешь, где… а ты знаешь, как…», и Дима с готовностью спрашивал: что, где и как. Тем временем солнце стало клониться к закату, и все вокруг равномерно окрасилось рыжим свечением, как будто весь район погрузился в огромный аквариум с рыжей водой.

Довольно скоро они вдоль и поперек объехали этот тенистый жилой комплекс, состоявший из нескольких высоток, расположенных в ряд в форме дуги, как бы обнимавшей всю дворовую инфраструктуру, и выехали на задворки, освещаемые заходящим солнцем. С внешней стороны воображаемой дуги асфальтовая дорожка лишь огибала здания, а дальше на десяток-другой метров простиралась песчаная почва, изъезженная огромными колесами и гусеницами, и кое-где заставленная остатками строительных материалов – бетонными блоками и толстыми трубами, сложенными аккуратными горками. Ребята пробрались между ними вперед, буксуя на песке, и с удивлением обнаружили себя на краю обрыва. Земля перед ними круто сбегала вниз, к далеким, терявшимся в туманной мгле, лугам, за которыми тянулась по диагонали автострада – так далеко, что звук ее едва долетал до слуха троих путников.

- Вот это да! – сказал Артем в изумлении. – Мы на краю мира.

- Хм, впечатляет, - согласилась Диана.

- Потрясающее место, - сказал Дима.

Они стояли и зачарованно смотрели вдаль, пока солнце опускалось к облакам на горизонте. Казалось, в воздухе витало какое-то томительное ощущение легкой грусти от осознания бесконечности этого мира и мимолетности всего земного, и хотелось ни за что не отпускать этот ускользающий миг.

Дима подумал о бескрайнем космическом пространстве, в котором неощутимо для нас от века и до настоящего момента неслась наша планета, о бесчисленных цивилизациях, что населяли иные миры, и о том, что там тоже могут быть люди, которые, возможно, прямо сейчас, чувствуют что-то подобное. От этих мыслей у него перехватило дыхание.

«А что, если оттуда к нам придут ужасные злодеи, - подумал он вдруг, - и будут угрожать нам, угрожать всему, что нам дорого. Что мы тогда будем делать?»

Он осторожно посмотрел по сторонам, на своих друзей, стоявших рядом и смотревших вдаль, освещенных заходящим солнцем, и внутренний голос спросил его: «ты бы отдал за них свою жизнь?», и еще раньше, чем он смог что-то подумать об этом, в его сознании вспыхнул ответ: «ДА». Ему стало как-то не по себе, и он очень надеялся, что его друзья не заметят этого.

- Поехали домой, - сказала Диана.

И они оседлали свои велосипеды и стали медленно удаляться от этого места. На обратном пути Артем был веселее обычного, Диана – задумчива, а Дима грелся мыслью о том, какое же это чудо, что они все вместе, что жизнь продолжается, и они сейчас едут домой.

   Мне сегодня вдруг подумалось - вот если бы пришлось так сразу взять и сняться с места, капитально, и отправиться в далекие дали, или вообще бродить по свету, какие бы книги я обязательно взял с собой из своей домашней библиотеки примерно на семьсот томов?
   Минуту-другую я скользил взглядом по знакомым напересчет корешкам, и отмечал, иногда с приятной уверенностью, а иногда с удивлением - словно некий голос во мне говорил за меня, какие книги я бы должен был взять обязательно, чтобы они грели мне душу под незнакомым небом и наполняли паруса моей души.
   Для усиления драматического эффекта я решил, во что бы то ни стало, выбирать не больше одного тома каждого автора, чтобы полнее ощутить его особенную значимость (однако, это не распространялось на издания из нескольких томов).
   Вскоре я выудил все эти книги с полок, и расположил их в ряд на ковре, добавив снизу один сборник рассказов и три не художественные книги.
   Пробежав по ним взглядом, я с удивлением обнаружил, что среди них не оказалось некоторых из тех, что я привык считать своими любимыми - здесь и сейчас, в данной точке пространства и времени, зато я обнаружил несколько таких, которым почему-то до сих пор не уделял первостепенного внимания.
   Не оказалось среди них ни "Двенадцати стульев", ни "Гаргантюа и Пантагрюэля", ни добрых притч Коэльо, зато я ощутил непреодолимое желание читать в долготрудном пути Вильяма нашего Шекспира в оригинале, алхимическую мистерию о приключениях Христиана Розенкрейца и антологию христианской ангелологии.
   Итак, вот эти книги:

Валентин Андрэ - "Химическая свадьба Христиана Розенкрейца в году 1459", раритетное издание с комментариями и приложениями.
Рэй Брэдбери - колоссальный сборник издательства "Книжная палата" (отличный пример условности понятия "один том"), включающий основной объем его сочинений, примерно, до 1990 года.
Ивлин Во - "Возвращение в Брайдсхед". Герой этой книги - мое альтер эго - путешествует по планете своих воспоминаний, словно лирический Индиана Джонс.
Герман Гессе - издательский сборник "Сидтхартха", который дорог мне, прежде всего, проникновенными эссе об искусстве, культуре и жизни.
Ширли Джексон - "Мы живем в замке". Казалось бы, что может быть менее уместно в дороге, чем витиеватое повествование от лица шизоидной девочки-подростка, обитающей в пределах старой усадьбы, а вот поди ж ты - сердце запросило.
Исаак Башевис Зингер - "Шоша". В принципе, та же тема.
Анджела Картер - "Кровавая комната". Этот сборник сюрреалистических сказок-коллажей способен расцветить любые будни.
Джон Краули - "Парламент фейри". Вот уж действительно - книга на все времена, по крайней мере, для меня.
Милан Кундера - "Нарушенные завещания". Считая Кундеру прирожденным эссеистом, я предпочел этот авторский сборник эссе его художественным сочинениям.
Говард Лавкрафт - издательский сборник в двух томах "Притаившийся ужас", представляющий основное художественное наследие нежно любимого мной Лавкрафта.
Биография Лавкрафта, написанная мэтром фантастической литературы Спрэгом Де Кампом. Как ни странно, это единственная биография из нескольких десятков, по которой я ощутил настоящее душевное томление.
Айра Левин - "Ребенок Розмари". Эта самая трогательная и душераздирающая история повсюду напоминала бы мне о недостатке справедливости в этом мире.
Чарльз Де Линт - авторский сборник рассказов "Блуждающие огни" из серии "Городские легенды". Чтобы никогда не забыть о простых и волшебных человеческих историях из жизни больших городов.
Роберт Маккаммон - "Жизнь мальчишки". Если бы я мог вернуться в детство, я хотел бы прожить его как герой этой книги.
Герман Мелвилл - "Моби Дик". Морская эпопея библейского размаха с чисто человеческой жизненной иронией.
Харуки Мураками - "Норвежский лес". Истории из жизни мальчишек и девчонок, которые всегда остаются сами собой и нигде не бывают дома.
Владимир Набоков - издательский сборник из двух вещей: "Лолита" и "Приглашение на казнь". Каждая из них бесконечно дорога мне - как и самому Набокову.
Джойс Кэрол Оутс - авторский сборник рассказов "Одержимые". Из прозы Оутс я сразу ощутил особую симпатию к рассказам, а из всех сборников - особую теплоту именно к этому.
Милорад Павич - "Ящик для письменных принадлежностей". Именно эта его книжица запала мне в душу глубже других, и что самое странное - даже глубже "Пейзажа, нарисованного чаем" и "Хазарского словаря".
Орхан Памук - "Новая жизнь". Жизнь в пути похожа на жизнь внутри книги, в этом сходстве есть определенная притягательность.
Edgar Allan Poe - полное собрание рассказов, "Повесть о приключениях Артура Гордона Пима" и избранные стихотворения. Без одержимого Эдгара - никуда.
Терри Пратчетт - "Роковая музыка". Среди его многообразных и равно неподражаемых сочинений, именно это тронуло меня сильнее всего - наверно, своей особенной "музыкальной" проникновенностью, проступающей сквозь традиционный бронебойный юмор.
Марио Пьюзо - "Дураки умирают". Это самое личное произведение Пьюзо, самое жизненное и, пожалуй, самое остроумное - о жизни писателя, о его творчестве, об отношениях с женщинами, о семье и о дружбе.
Anne Rice - "Interview with the Vampire". В своем роде, безупречное повествование о странствовании сквозь лабиринт страстей и испытаний - к подлинной свободе.
Джоан Роулинг - "Гарри Поттер и узник Азкабана". Из всех моих любимых сказок, только эта угнездилась в моей душе не по детски.
Мигель Де Сервантес - "Дон Кихот". Что наша жизнь, как не игра в героев?
Bram Stoker - "Dracula". Это классика мистического квеста, история на все времена.
Братья Стругацкие - авторский сборник повестей, из которых мне всего дороже "Трудно быть Богом". Три дня из жизни человека духа, обремененного дилеммой между чувствами и долгом, среди людей плоти - с прологом и эпилогом.
Jerome D. Salinger - "The Catcher in the Rye". Для меня это эталон исповеди, когда автор напрямую общается с читателем, минуя всевозможные культурные препоны и неизменно оставаясь на самой настоящей частоте, когда простыми словами сказано всё.
Амос Тутуола - издательский сборник из двух замечательных повестей: "Путешествие в город мертвых" и "Моя жизнь в лесу духов". Вот она, мощь африканского фольклора во всей своей страшной красе.
Джон Фаулз - авторский сборник повестей, заглавная из которых, "Башня из черного дерева" полюбилась мне еще с тех времен, когда ее не было в русском переводе, и до сих пор она мне дороже всего из творчества Фаулза. Здесь есть все, что волнует художника в самом широком смысле этого слова - жизнь, любовь, искусство.
Фрэнсис Скотт Фицджеральд - издательский сборник, в котором представлен и мой любимый "Великий Гэтсби" и замечательные рассказы. Творчество Фицджеральда - это самый меткий и трогательный портрет Америки эпохи джаза: прекрасной, наивной, зыбкой, брутальной и просто общечеловеческой.
Билл Флэш - две повести по сценариям одноименных фильмов Тима Бартона: "Бэтмен" и "Бэтмен возвращается". Эти повести бесконечно дороги мне своим мрачноватым шармом, своими неподражаемыми героями, воплощающими всевозможные парадоксы человеческой психики, и своей городской мифологией.
William Shakespeare - The Tragedies. Сборник трагедий Шекспира, представляющих все богатство человеческих страстей, чувств и мыслей, поданных под соусом неподражаемого авторского видения.
Ким Эдвардс - "Дочь хранителя тайны". Трогательная и таинственная история одной семьи: о том, как нас подводят лучшие чувства, о том как прошлое лепит будущее, о жизни и любви, о самопознании и примирении.
Умберто Эко - "Маятник Фуко". История мистических похождений двух интеллектуалов-фантазеров, стремящихся раскрыть мировой заговор и заодно постичь смысл жизни; нелегко же мне было предпочесть эту книгу Эко его иллюстрированной "Истории красоты".

Сборник рассказов англоязычных авторов, по большей части не известных мне, "Лучшее за год" в жанрах мистики, фэнтези и магического реализма. Я смакую эти маленькие сокровища от случая к случаю (на сегодня дойдя примерно до половины), и каждое из них буквально изумляет меня и приводит в восторг - далеко не каждый авторский сборник способен на такое.

"Ответы непосвященному" Зора Алефа. Беседы мистического философа и целителя Зора Алефа со своим отцом, по материалам лекций и семинаров, о самых различных вопросах человеческого бытия.

"Ностальгия по истокам" Мирчи Элиаде. Оригинальные культорологические исследования о многообразных связях между древностью и современностью, о неисчерпаемости подсознательного в наших душах, и о важности мифотворчества для человеческого развития.

"Книга ангелов" издательства "Амфора". Замечательная антология ангелической литературы в христианской традиции - от древности до современности.

   Кажется, эти книги способны облегчить любой путь, особенно тот, что мы проходим изо днгя в день, и они вызывают желание - по крайней мере во мне - рассказать о них встречным путникам: вдруг кто-то узнает в них себя?

   На днях меня занесло в библиотеку, обычную районную библиотеку, в которых я не бывал уже тыщу лет, а в этой – вообще никогда. Просто я шел мимо и решил – дай-ка зайду, посмотрю, как там сейчас.

   Оказалось – всё совсем как раньше, даже удивительно. Начиная от стойки выдачи книг с интеллигентной тетечкой неопределенного возраста, до стеллажей с картонными карточками и самих книг, не обновлявшихся, как минимум, с 1980-х годов.

   Я оказался единственным посетителем, ходил-бродил вдоль стеллажей, смотрел, принюхивался – ощущение такое, словно вернулся назад во времени лет на 10-15. Вообще-то я надеялся найти там «Вино из одуванчиков» издания 2005 года, но тщетно, даже то, которое значилось по каталогу, оказалось у кого-то на руках. Зато мне повезло найти его в оригинале – слог Брэдбери восхитителен: легкий, певучий, воздушный, словно солнечным днем пьешь лимонад и перекатываешь во рту кусочек льда.

   Когда я оформлял читательский билет, чтобы взять эту книгу, к стойке подошел паренек лет 10-12, подвижный и голосистый, как и положено в этом возрасте, и я почувствовал, словно Брэдбери передает мне привет.

   Вот как выглядит издание, которое я ищу:

   Если кто сможет помочь мне достать его, обещаю большую СПАСИБУ.