Потрясающая, недосягаемая по уровню духовной силы картина Николая Ге "Христос в Гефсиманском саду". Давно хотела написать о ней пост, но не доводилось, и  вот теперь, в свете последних событий в России, особенно после моего знакомства с некоторыми современными религиозными тенденциями (см. православные хоругвеносцы http://eldisblog.com/post205569957/) - я решилась, потому что всё сложилось ясно и теперь легко написать.

Я обнаружила в и-нете немного комментариев, и они довольно разные. Вот например:

"Г. Ге писал свою картину не для русского народа. Мы не доросли до понимания таких ликов Спасителя, как лик, вырисованный им.

Христос г. Ге мог бы собрать заговорщиков, мог бы резать и жечь, мог бы воздвигать костры и пытки и сойтись в этом со святыми отцами инквизиции"

http://new.ge.uz/b1_p4_20/#s1

"Глубокое и проникновенное полотно «Христос в Гефсиманском саду» показывает нам уже готового к великой жертве Иисуса. С первого же взгляда очевидно, что это сильный духом Человек, без страха встречающий свою судьбу. Какие бы сомнения не тревожили Его, именно после Гефсиманского сада Иисус окончательно решился претерпеть все предначертанные испытания. И пошел до конца. Через мучения, боль и смерть – к воскрешению, вознесению и Царствию Божьему".
http://www.tanais.info/art/gay13more.html

Лишь одно определение мне показалось точным максимально:

В ночной темноте Гефсиманского сада тонет одинокая фигура. Опустившись на одно колено, словно обессилев от физических и душевных мук, Сын Божий и человеческий всматривается в пустоту. Так, предельно лаконично, Николай Ге выразил в традиционном сюжете тему абсолютного предсмертного одиночества

Светлана СТЕПАНОВА http://www.religiopolis.org/publications/3689-strasti-hristovy-po-nikolaju-ge.html

Подытожу:

Я бы сказала, что все эти описания — одновременно неверны и верны, потому что они ничего не говорят о самой картине и сюжете, словно и не видят её, но зато они прекрасно отражают причину этой картины и сюжета.
Абсолютное предсмертное одиночество непонятого Бога. Непонятого, но используемого (и по сей день) в этом утилитарном мире, где даже кость мученика — предмет торга.