3

Трое суток я отлёживался в землянке, перестраиваясь на «второе сердце», что скрашивала Каролина. Ночью поплыл в Адрич. Моряк из меня, как из боцмана пианист: вытаскивая ялик, ободрал оба колена до крови.

Var. Balance:

Вдоль берега брёл старик. Жердью с крюком он вытаскивал, что волны приносили. Их зовут «кукало» — крючочник.

— Старче, в какую сторону домик мадам Розы?

Кукало заверещал и стал яростно отмахиваться крюком:

— Изыдь! Изыдь, мертвечина! Не отдам!

Меня когда-то учили фехтованию, и бой весла и крюка закончился в мою пользу.

Оказалось, этот «Кукало» нашёл прошлой ночью на берегу труп с дырой в сердце — одетый почти как я — и доложил в полицию, но сапоги прикарманил. Теперь он решил, что покойник явился за ними.

Очевидно, Энхелита не дождалась моего трупа, и "сделала" его из какого-то бедняги, чтобы получить гонорар. Побитый прибоем о камни он вряд ли опозноваем.

Он чуть не бегом потащил к Розе - поскорее избавиться.

Var. Authentic:

Послышался крик:

— Уши оборву!

Мимо бежал пацан-оборванец. Я подставил весло — он кувыркнулся.

Бежавшая за ним дама оказалась Амандой Моранди, певицей кабаре. Ночной крысёныш за монетки водил мальчишек на пляж и показывал девушек из кабаре, которые после закрытия освежались в море. Мы выпороли начинающего негодяя.

С этим итальянским сценическим именем полиция донимала Аманду ежедневно. Она ненавидела её повела меня переодеться. В кабаре гасили свет, не заперта только женская гримерка - пришлось облачиться в юбку подлиннее. Если кто-то поймёт, что не женщина - сдадут как шпиона или дезертира с «Пантелеймона».

Труп в русском кителе выловили здесь вчера.

Я мог объявиться как дезертир, и меня бы «сдали» на броненосец. Но тогда операция закончилась, не начавшись.

Var. Action:

…Оборванец кувыркнулся через весло, вскочил и, хромая, побежал дальше. Однако и я двигался не быстро.

Он успел спрятаться в каких-то руинах, но я его нашёл, хотя паршивец и ударил меня железякой.

Я пригрозил пристрелить его, если проболтается, и он отвёл меня к Розе.

Все варианты:

Из притона выталкивали здоровенного матроса — тот упирался. Я шагнул, ударил быстро и точно. Тот поперхнулся своей бранью, сплюнул и ушёл в темноту.

          -Роза, это к тебе - сказала певица, подталкивая меня

         -Я ждала вчера и мужика - но кажется, нашёлся только труп. От этой Каролины с её тремя "ягодками" одни проблемы.

           -Зато и товар имеешь...

           -Дамы, потише, - вмешался худощавый хлыщ. - А ты никогда не бей по-мужски, если в юбке. Ещё апперкот слева и хук справа - и будешь болтаться на суку, сверкая подштанниками.

           -Это что, мужик? - ужаснулся Роза. - Нашел, где в бабу переодеться. В дом! Быстро!

Хлыщ оказался знаменитейшим комиком — венгром «Йожеф-Из-Болот».

Роза боялась что на меня донесут. Сделать мне документ она не может. Лучше бы я был женщиной - к ней всё время приезжают «родственницы» из провинции, не первый раз. Йожеф собирался уходить, но я его заинтересовал. Вероятно, от меня пахло русскими деньгами.

Подлинное величие страны никогда не осознаётся современниками.
Оно не ходит с плакатом «мы великие», не продаёт кепки с лозунгами и не требует ежедневного подтверждения. Оно  строит, открывает, спорит, ошибается...  Фразы вроде «Make America Great Again» или «можем повторить» звучат не как голос величия, а как стук ложки по пустой кастрюле. Если страна начинает искать величие, значит, оно позади. Его откопывают. Не жизнь, а реконструкция. Лишь отсуствие подлинного величия заставляет искать доказательства, что оно когда-то было.

Настоящее величие не повторяют. Оно вообще неощутимо, потому что в нём живут.

Если страна говорит: «мы можем повторить», то скорее всего, разучилась создавать. Величие - это креативность, способность создать то, чего раньше не было. Это даже не изучение биографий Плисецкой, Джефферсона, Рокоссовского или Левитана.

Имхо.