Дочитала роман «Бесы» Достоевского. Сознательно не читаю критику и исследования романа. Не хотелось «испортить» свое восприятие.

Ну и получила. Впечатления: серо, мрачно, дождливо. А люди настолько мелки, что, кажется, общаясь с ними, можно испачкаться. И в самом деле мы такие? Вполне вероятно. Хотя жизнь сталкивала с людьми совершенно другими, «бриллиантами» человеческими. Только это и примиряет с жизнью. А в итоге грустно становится. Ничего не меняется в сознании человеческом, не становится ни хуже ни лучше.

Вот и вторую часть «Хоббита» посмотрела, «Пустошь Смауга». Сделан фильм очень качественно. Сюжет-то известный, поэтому качество «картинки» радует. С нетерпением жду окончания.

Согласна с этой рецензией на фильм ЧИТАТЬ .

Вчера посмотрела две детские «фильмушки». Один мультик «Эпик», красиво сделанная сказка для семейного просмотра. Сюжет банальный: девочка, потерявшая мать, приезжает к чудаку-отцу и попадает в сказочный мир. Здесь и очень модная нынче экология, и любовь, и семейные ценности. Но сделано красиво.

А второй – «После нашей эры». Сделан тоже достаточно неплохо. И вновь семейные ценности, взаимоотношения сына с отцом, взросление подростка и, снова, экология. Но посмотреть можно, в какой-то степени, может, даже и нужно. Плохому не научат, а хорошему возможно и да.

Читая информацию о ежегодной премии "Большая книга", наткнулась на роман Ремизова "Воля вольная" и была очарована "вкусной" прозой, хорошим литературным языком и достаточно интересным сюжетом. Роман заставляет задуматься о многом, в первую очередь, об отношении к жизни. Не люблю писать много, поэтому выкладываю рецензию Татьяны Шабаевой "Всполохи русского мира" на это произведение.

В русской литературе последних десятилетий уменьшилось – далеко не пропорционально гендерному соотношению – количество мужской прозы. Увы, слишком часто авторы пишут нечто благообразное, бесполое и расплывчатое, словно бы специально созданное для того, чтобы не потерять часть потенциальной аудитории (а женщины читают больше мужчин, да). И вот на этом преимущественно благообразном (если глянуть чуть глубже – инфантильном) фоне роман Виктора Ремизова кажется волком, попавшим в городскую среду, – непривычным, опасным и красивым.

Во-первых, Ремизов знает то, о чём пишет. Зимнюю охоту. Таёжную рыбалку. Жизнь на побережье Охотского моря. Было время, когда фактурные, яркие, увлечённые описания взаимодействия природы и человека воспринимались как норма – теперь это экзотика. И если для европейской литературы это можно оправдать тем, что природа в Европе уже не может противопоставить человеку ничего грандиозного, то в России, с её тысячами километров тайги, такой довод не пройдёт.

Мы, живя в огромной стране с невероятным ландшафтным разнообразием, природными богатствами, сосредоточенными в основном далеко от распорядительного центра, вынуждены раз за разом натыкаться на городскую (и куда как часто – столичную) литературу. Принимая во внимание, что весь столичный образ жизни есть производная от российских ресурсов, хотелось бы поменьше о производной, побольше об основах. Ну хотя бы равномерно как-то. Но этого нет. А то, что есть – убогое, как рассказы столичных писателей о неизведанной и непонятной России, которая начинается сразу за МКАД. Председатель Государственной пограничной комиссии Дмитрий Рогозин едет в Новосибирск, и из Москвы его провожают одобрительными возгласами: «Правильно, надо чаще ездить в глубинку!» Дожили. Это для вас Новосибирск – глубинка? А что вы знаете об Охотском море? О территории, которая расположена ближе к нефтедобывающим регионам (например, Сахалину), чем Москва, но на которой, говорит герой Ремизова, нет ни одной бензозаправки?

Роман Ремизова следовало бы читать уже только ради этой фактуры. Чтобы не представлять себе страну, где живёшь, в виде трубы, которая тянется из безликих просторов в Москву, а оттуда – в Европу. Но если бы ценность романа сводилась к этому – она была бы невелика. Перед нами не только рассказ знающего человека. И не только художественное произведение с мужскими образами яркими и сильными, запоминающимися и реалистичными, что само по себе замечательно. Перед нами – удивительное дело! – русский роман с традиционной русской проблематикой. Традиционная русская проблематика – это ведь не «быть или не быть». И даже не «кто виноват и что делать». Вину за происходящее в России русские всегда готовы принять на себя. Русский выбор делания – всегда последний. Русский вопрос – это «за что стоит убить и/или умереть». Решается он всегда индивидуально, часто бессознательно. Но в литературе последних десятилетий почти никак не решается. Читатели успели отвыкнуть. И вот – пожалуйста.

На самом-то деле написана «Воля вольная» так, что всё главное понятно с самого начала. Даже трудно определить, достоинство это или недостаток романа. Но только с первых же страниц, с рассказа о погибающих за потомство лососях и юлящих гольцах, становится ясно, что это – развёрнутая метафора. И что всё так и произойдёт. Будут те, кто сделает «выбор лосося». И те, кто предпочтёт тактику гольца. «Это были две разные философии жизни. Одни жили и спасались по мелочи, другие жертвовали собой, и это делало их сильными». Видите? Понятно даже, на чьей стороне автор. А почему, собственно, должно быть непонятно?

Ну, например, потому, что пишет Ремизов о среде очень неоднозначной. Не только охотничьей, но и браконьерской. Где люди, не имея приемлемых квот на вылов рыбы, уничтожают её наспех варварскими способами (в итоге погибает на сорок процентов больше, чем если бы промысел был легальным). Где менты покрывают браконьеров (такса – двадцать процентов), где областное начальство всё знает, но до поры до времени не вмешивается, потому что вся пирамида снизу доверху питается незаконными доходами, а где-то несказанно далеко, в чужой и непонятной Москве, принимаются такие квоты и планы, которые никак не могут быть выполнены. Подзорная труба более не направлена на менеджера в дорогом костюме, страдающего в «Кофе-хаусе» на тему «Почему Россия не Европа». И оказалось, что, если увидеть Россию не в перевёрнутую трубу, она не так неизбывно загадочна и хаотична, какой рисуют её Дмитрий Быков и Борис Акунин. Но оттого, что российские нелепицы изображены не фантастически, а реалистично, они не становятся меньше. Напротив. Здесь-то и ставится последний выбор. И сверхспособностей нет ни у кого, и никого они не спасут.

Может быть, здесь нет наших любимых разговоров о русском рабстве? Есть. Есть удивительнейшая вещь: полярно-противоположные выводы о причинах равнодушия русских к чужеродной по образу своих действий власти. Авторская ирония проявляет себя в том, что одну точку зрения высказывают люди из условно-интеллигентской среды и некоторые правоохранители: привычка к рабству, невозможность жизни без хозяина. А другую – «местные», «простые»: причина равнодушия народа к власти в том, что она не нужна. Совсем. Поэтому о хорошем состоянии своего ружья я позабочусь. А до хорошего состояния власти мне дела нет. Вот такие два мнения. Им не сойтись никогда.

В классической русской литературе время от времени кто-нибудь начинает петь, а герои – внимать. Поют у Тургенева, поют у Толстого. Поют у Булгакова. У Солженицына Матрёна со слезами на глазах слушает Глинку. У Ремизова суровые сибирские мужики размягчённо слушают «Реквием» Моцарта. Понятно, не тогда, когда его играют на концерте в Доме культуры. А в зимовье посреди тайги, когда струны гитары перебирает человек-перекати-поле, оторвавшийся от своей среды, воевавший на Кавказе и теперь принятый тайгой как свой. С трудом, но можно себе представить такую картину. А представив, уже совсем нетрудно в неё поверить. Чуткость – одно из наиболее убедительных и важных свойств, приданных Ремизовым его грубоватым и мужественным героям. Это вам не рэмбы картонные из американских боевиков, которые, чтобы заглушить в себе тоску, смотрит на ночь капитан Семихватский. Колоритный, мощный мент, мечтающий об одном: чтобы им гордился крутой старик-батя, презирающий официальную законность и её охранителей. А батя не гордится. Им тоже не сойтись никогда. И не выдюжит роли посредника между тайгой и столицей тоже приехавший охотиться и тоже слушающий хорошую музыку москвич Жебровский. Одной лишь музыки и общего занятия – недостаточно. Надо ещё, чтобы «рвало на части от любви и жалости к товарищам, к людям вообще». Это не всем дано. И, как ни странно, не прививается образованием.

Весьма привлекательной и характерной чертой «Воли вольной» является то, что автору не составляет ни малейшего труда назвать Охотское побережье «исконной Россией». То есть он на этом вообще не задерживается специально. Так, упоминает вскользь. Но книга его – и об этом тоже. О чувстве родины. О многих поколениях предков, лёгших в эту землю, которую так трудно теперь оставить, несмотря на её несправедливое устройство. Не потому, что русские рабы, любящие хозяина. А потому, что своя земля. А хозяева… те, кто думает, что они хозяева… они до поры до времени очень далеко. Но неожиданно всё может перемениться. И тогда каждому придётся делать выбор.

Посмотрела "Прометея" Ридли Скотта. Это про "Чужих"... Событие года..., событие года... Купила, посмотрела это "событие года"... Сделан фильм хорошо..., но и только... "Напрашивается" продолжение. Когда-то "Чужого" смотрела, затаив дыхание, надеялась, что с "Прометеем" будет так же, но...

Ну, вот и дочитала «Время сэконд хэнд» Светланы Алексиевич. Порой просто заставляла себя оторваться от книги. Это про нас, про меня, про мою жизнь. И это так больно… Так и хочется сказать: «Читать всем!». Потому что ничего не меняется, люди не меняются, и сейчас не лучше, чем раньше. А я не хочу идеи, жизни за идею, отдавать жизнь на служение идее. Я хочу просто жить, радоваться солнцу и дождю, теплу и холоду. Если через десяток лет появится аналогичная книга о жизни «постперестроечного» поколения, будет то же самое, такая же боль, такая же жестокость и доброта, все будет так же перемешано. Мы, люди, не меняемся, мы такие же, как и в «Бесах» Достоевского. Но очень хорошо, что есть такие книги, я не знаю, смогут ли такие книги кого-то остановить от жестокости, от причинения боли другим таким же людям, как и ты, но они остаются как память истории, как память о жизни просто людей, людей, окружающих в жизни, и не только российских, а людей, как биологического вида, существующего на планете. 

Посмотрела вчера фильм Ренаты Литвиновой «Последняя сказка Риты» и весь день думала, о чем же этот фильм. Мне кажется, что это опять про нас, людей. О людях без души, которые даже смерти не нужны. Люди без души вроде бы живые, но на самом деле они мертвые. Как Литвинова в этом права. Не думаю, что фильм может понравится большому количеству людей. Не могу сказать, что и мне он понравился, но, может быть, через какое-то время я его пересмотрю.

Мнения:

Анжелика Пушкова:

В гостях у сказки

Поэтическая фантасмагория о смерти, в которой Рената Литвинова открывает двери в чистом поле и прикуривает через стекло.

В заброшенный корпус полуразрушенной московской больницы поступает Маргарита Готье (Кузина), усталого вида элегантная женщина с постоянной тягой к курению. Диагноз не озвучивается, но по кафкианской обстановке сразу становится ясно, что выписка ей уже не грозит. Красиво провожать ее на тот свет будут пьющая подруга юности (Друбич) и разговорчивая блондинка по фамилии Неубивко (Литвинова), совмещающая должности местной медсестры и чего-то гораздо большего.

От Ренаты Литвиновой принято ждать холодного, манерного, подчеркнуто интеллектуального кино. В ее второй игровой режиссерской работе тоже присутствуют обильные снегопады, морг и даже шикарная смерть с косой и бокалом шампанского, но «Последняя сказка Риты» неожиданно получилась еще и на удивление чувственной. Ни в одном другом фильме вам не удастся найти столь ослепительное февральское солнце, а от полуторачасового любования моргом еще никогда так сильно не хотелось жить. Не говоря уж о том, что так стильно прикуривать не получалось даже у героев классических нуаров.

У Литвиновой получается красиво декаденствовать и одновременно говорить нечто очень серьезное. Играя со своими людьми-куклами, она успевает шутить про памятник Гагарину и в тоже время выставляет на всеобщее обозрение настоящий слепок русской души (пусть и в ее богемно-интеллигентском преломлении). Прилечь в порыве отчаяния в сугроб на Тверском бульваре, стреляться из двух пистолетов разом и позировать в вечерних платьях на фоне обшарпанных дворов — тут вам и Серебряный век, и предперестроечная городская романтика, и бог знает что еще.

В самой запоминающейся сцене Татьяна Друбич, лежа на лавочке, глушит коньяк, а по ее умопомрачительной шляпке скачут вороны, и все это под аккомпанемент замечательных песен Земфиры, оказавшихся в литвиновском мире как дома. И тут волей-неволей создается ощущение, что, если попытаться представить себе кинематографический аналог слова «волшебство», он определенно будет выглядеть как-то так. ИСТОЧНИК .САЙТ ФИЛЬМА .