Fine_Moon,

Вот когда ты станешь тихой плакучей ивой, то есть дочерью деревянного короля,
Тебе встретится наречённый — такой красивый, что поди догадайся, какая его земля,
Что поди догадайся, какие его хоромы, где рождён он, как воспитан и кем взращён.
Ты предложишь ему деревянный венец короны: что ты можешь ему предложить ещё?

Деревянный венец не стоит трудов и казней, и плакучая ива в сосновом лесу — сорняк,
Но когда никого нет на свете его прекрасней, я уверен, что ты обнаружишь секретный знак.
Он к тебе подойдёт и к тебе прикоснётся кожей, расцветут твои сказки в пустующем сентябре.
Он достанет из складок одежды изящный ножик, чтобы вырезать сердце на тонкой твоей коре.

Так, когда ты станешь тонкой плакучей ивой, и опустишь глаза, и посмотришь на гладь пруда,
Будут листья кружиться, падать неторопливо, будет их отражать индевеющая вода,
Будут где-то сходить лавины, греметь бураны и снежинки в кору вонзаться как те ножи.
Если нет ничего, кроме шрама — живи со шрамом.

Я надеюсь, что ты не позволишь ему зажить.

(с)

Мне всё кажется, Бог живёт высоко в горах...

Расскажи мне, что тебе видится с высоты? Я иду к тебе, научи меня не остыть. Я боюсь тебя, помоги мне не слышать страх. У тебя здесь покой – ни людей, ни имён, ни слов. Только небо и птицы, ныряющие в него. Ты плывёшь легко, в облака опустив весло, задеваешь колокол, и раздаётся звон. У тебя здесь тишь да божия благодать, поднебесный купол, обетованный рай. Только там, под тобой, до самой земли – вода. И не видно тебя, как часто ни умирай. Разреши мне рассказать тебе о других – о бескрылых, не отмеченных чистотой, одиноких – тех, кому не подал руки ни ты сам, ни переменчивый ангел твой. Что им делать, если речь заглушает плеск твоего весла, рождающего дожди? Ты всегда высоко в горах, на твоей земле из двоих идущих выживет лишь один. Что им делать, если ты не подашь им знак? Как понять, что кроме бога, никто не свят? Отпусти меня – вернуться к ним и узнать, как смертельно им тоскуется без тебя.

На земле костры, и время горит в кострах, люди жмутся друг к другу, греют ладони, ждут.

Бог нас любит,
но Бог живёт
высоко в горах.

Он стоит на вершине и слушает пустоту.

(с)

как просто с этой горки соскользнуть:
взять верх и низ – и поменять местами.
вот самолётик вышивает путь.
вот чай остыл.
а вот – тебя не стало.

ещё легко прочесть на небе след.
заварен чай. есть место для ночлега.
и только зачерствел в ладонях хлеб –
не утолить ни голода, ни бега.

(с)

В память о человеке, которого уже нет.

you_can_imagine,

Покажи мне, Господи, кино,
где чужая жизнь на первом плане.
Времени церковное вино
светится в расколотом стакане.

Человек от посторонних глаз
хочет спрятать жалкие пожитки,
но его уже в которой раз
подвергают непонятной пытке.

Он живёт - и это вижу я -
жизнью одинокой и невзрачной,
но и эта форма бытия
кажется достаточна прозрачной.

Словно рой аквариумных рыб,
выставленных нам на обозренье,
в нём видны рыдание и всхлип,
и любовь, и жалость, и презренье.

Снова неба светится экран:
человек в смятении и горе,
он тоску своих сердечных ран
утопил в рубиновом кагоре.

Hо однажды, расплескав вино,
человек помолится и скажет:
"Покажи мне, Господи, кино!" -
и Господь меня ему покажет.

(с)

aich,

как же это глупо, как это глупо –
изучать годами следы под лупой
(что там между рёбер стучится глухо, –
это всё за скобки, за кадр, за такт),
наводить лорнет, наблюдать повадки,
обводить простым, оставлять закладки,
чтобы чинно-мирно и взятки гладки,
чтобы ни при чём, чтобы просто так

обходить друг друга по дугам в танце,
каждым па, движением, реверансом
охранять как цербер своё пространство,
щеголяя целостностью брони,
толковать чего-то об ювенале,
после там чего-то поставить vale –
чтоб однажды просто столкнуться лбами,
бестолково сумочку уронив.

чтоб однажды раз – и до неба искры,
чтоб на ровном месте дым коромыслом;
никаких причин, никакого смысла –
только краткий список возможных жертв.
эй, держите курс, не сушите вёсла –
здесь на тыщу вёрст никакого плёса;
никаких гарантий, что обойдётся,
хоть, по факту, не обошлось – уже.

(с)

Нет ничего у меня с собой,
руки мои пусты,
разве что полая камышовая
дудочка – так, на всякий случай.

Нет никого за моей спиной,
разве что только ты,
ты и эта, уже не новая
жизнь – случайностью неминучей,

где в пустоте слуховой висишь,
где в легион стволов
разных калибров шумит камыш
кашей из лишних слов,
и, раздражённый терзая слух,
слушаешь, не дыша,
мутного времени чистый звук,
редкий, случайно пробившийся вдруг
в дудке из камыша.

(с)

Кто в воздухе жилья, как в коконе прозрачном,
на кухне режет хлеб и чайник кипятит?
А бабочка летит на свет в окне чердачном,
а бабочка летит, а бабочка летит.

Ночь достаёт звезду и лунным светом плещет
из старого ковша на почерневший лес.
А бабочка летит, а бабочка трепещет,
у светлого окна почти теряет вес.

Кто отпустил её в роскошном платье бальном
лететь на этот свет, сияющий в ночи?
Но вспыхнет новый луч в окне полуподвальном -
поставит на окно ребенок три свечи.

Пей свой остывший чай, томись о беспредельном,
тебе смотреть на свет никто не запретит.
Тьма за твоим окном обшита швом петельным...
А бабочка летит,
а бабочка летит...

(с)

Да, я возьму тебя на руки, но сперва –
открывай свой ротик, учись говорить слова;
что тебе нужно? Это же очень просто.
Я понимаю, я старше, мне больше лет.
Маленьким девочкам пуще пряников и конфет
нужно хорошее руководство.

Маленьким девочкам надо, чтоб их вели
за руку – в комнату страха или на край земли.
Маленькой девочке нравится быть ведомой –
долгими лабиринтами из стеллажей и строк;
странное вызывает у них восторг,
в страшной сказке они наконец-то дома.

Я понимаю, я старше и я умней –
девочке просто надо, чтобы играли с ней.
Верь же мне до конца – это очень просто!
Твой Питер Пэн, твой Кэрролл и все дела.
Хочешь увидеть место, где ты ещё не была?
Значит, закрой глаза
и держись за воздух.

(с)

Если что, мой хороший – это нас не убьёт,
и тем более ничего не случится с миром.
Если что – в аптечке найдутся бинты и йод.
Мы в Москве, не в лучших традициях драм Шекспира.

Не сдадимся унынию – это не лучший грех,
и безумие нас теперь не возьмёт без боя.
Мы же лёгкие люди, мы тени, мы – не из тех,
кто сломается даже под самой большой любовью.

Просто каждый сольётся в вагоне метро с толпой,
просто каждый возьмёт билет на другом вокзале.
Одного из слепых перестанет вести слепой
(а зато мы отлично слышим и осязаем).

Мы очнёмся, мы смажем полозья своих саней
и укатим туда, куда нам укажет разум.

Если что – это просто сделает нас сильней.
Только лучше б оно нас убило,
на месте, сразу.

(с)

Julia7878,

спрятано здесь

...на краю весны,
перед часом Быка...

(c) Екатерина Михайлова


Пусть история эта не лучше любой другой,
Только надо её записать от конца к началу.
У какой-то девочки пышно цвела любовь.
Даже две. И она как палочки их считала.

Раз - один её поднимал без проблем к верхам,
Научил перепрыгивать с подоконника прямо к ветру на гриву.
А другой подстилал подушки помягче там,
Где упасть ей, и украшал соломкой красиво.

Два - один учил её смелости и стрелял
Прямо в сердце, легко улыбаясь - подумаешь, мол, пневматика.
А другой потом по кускам её собирал,
И как вазу склеивал ночь напролёт внимательно.

Три - с одним она полночи могла играть,
Понарошку строить дворцы, королей создавать, принцесс и простой народ.
А потом второй относил на руках в кровать,
И, чтоб успокоилась, давал молоко и мёд.

Вы, возможно, спросите, как ей хватало сил,
Или, может быть, двое были одним лицом?
Нет, отнюдь, один про другого и знать забыл,
А другой был с первым слишком давно знаком.

Я оставлю открытым финал, угадайте сами развязку,
В математике первого класса, мы знаем, силен любой.

Но с одним у неё зеленели глаза и она превращалась в героиню забытой сказки.
А с другим - она становилась снова - собой.

(с)

там, где солнце кофейного цвета,
где у моря есть запах и вкус,
я дышу - я совсем не боюсь
ни вернуться в проклятое лето,
ни на дно опуститься, как груз.

если хочешь и ты научиться
забывать - и экстазы, и боль,
просто пой, мой задушевный, пой, -
и уже ничего не случится,
ничего - ни с тобой, ни со мной.

десять бусин в стеклянном браслете,
десять танцев на голом крыльце...
мне известен от боли рецепт,
но он спрятан в том проклятом лете,
лето в памяти, память - в яйце.

(с)

солнце лежит в заливе, ты лежишь на окне,
пускаешь в меня обручальные кольца дыма,
завтра зарядит ливень - конец весне,
эта весна даже не плакала, когда уходила,
эта весна оставляла песок в часах,
а ты оставляла мне ожог и укус у плеча,
мы оставляли друг друга - привет весне:
маю, апрелю и марту, и кто ещё там
вклинился между ними - простой как снег -
месяц, когда мы с тобой свели все счеты.

имя твоё выкалывал на груди,
завтра зарядят дожди, под ним сегодня болит,
беру тебя за руку, к зеркалу веду: гляди,
долго молчишь, потом спрашиваешь: кто такая лилит,
вроде и ничего страшного, чернила впитались в кровь
так же, как ты когда-то впиталась в меня,
даже когда я был целее на несколько швов,
я и тогда ничего не стал бы менять.

губы твои пахнут мной или коньяком -
это тебе решать, твой вкус, что ты любишь больше,
с каждым маем я всё меньше с тобой знаком,
в каждом мае в графе "кому" ставлю прочерк,
каждому маю сквозь зубы шепчу: уходи,
в комнате прямоугольник темнеют на стенах,
вечером, когда иду к пустому дому один,
передо мной куда-то спешат две тени.

(с)

Утро в росе на солнечной полосе, птицы над лесом с песнями гнёзда вьют. Лису сказали, что приручают всех, избранных – приручают и предают. Лис истомился, ждал – ну скажи, когда? Возле норы следы – это он следил, как на рассвете маленькая звезда встала на Млечный путь и сошла с пути. Лис приникал к земле, обыскал весь лес – каждый сырой овраг и замшелый пень. Мальчик сидел на старом сухом стволе. Лис, замирая, слушал, как мальчик пел. "Вот он пришёл ко мне, и другого нет. Вот я лежу у ног, сторожу его. Я на земле прождал его столько лет, что рассказать уже не хватает слов. Мальчик мой слишком солнечен, чист и юн, что-то поёт на сказочном языке. Избранных – приручают и предают. Кто из нас будет кем?"
Голос у мальчика звонок и взгляд лучист – маленький принц, лелеять и целовать. Мальчик смеётся: "Не я тебя приручил, не мне тебя предавать".

(с)

Легко подняв ночные якоря,
всплыла на небо новая заря,
и марево, и облачная пена.
Заметив эту розовую высь,
из точки А всем тельцем подались
два мотылька на свет одновременно.

Тогда же, пробираясь наугад,
девчонка тихо выскользнула в сад
в заляпанном передничке в полоску,
себе под нос мурлыча ерунду,
из пункта Б пошла на поводу
неясного глухого отголоска.

Не зная, прилетят куда, пока
летели два весёлых мотылька,
не задаваясь каверзным вопросом,
а им навстречу шла, но вдалеке,
с сачком, зажатым в маленькой руке,
с веснушками на личике курносом

та самая, последняя в судьбе,
что и ко мне идёт из пункта Б,
нечёсаная, чуждая престижу.
А новый день рвёт солнце на клочки,
и я иду по солнцу, сняв очки,
и кто там вдалеке – без них не вижу...

(с)