...всегда побеждает волк, которого ты кормишь.


И от нас, чем мы старше, - реже будут требовать крупных жертв, -
Ни измен, что по сердцу режут, ни прыжков из вулканных жерл,
Не заставят уйти из дома, поменять весь привычный быт,
Ни войны, ни глухого грома, ни тягучей дурной судьбы.

Нет, всё будет гораздо проще, без кошмаров и мыльных драм,
Будут тихими дни и ночи, будут сны без огня и драк,
И закат в одеяньи алом будет спать на твоих плечах...

...Но готовься сражаться в малом - в самых крохотных мелочах.

Не влюбляйся в пустые вещи и не слушай чужую тьму,
Помни - часто ты сам тюремщик, что бросает себя в тюрьму,
Даже если не мысли - сажа, даже если не стон, а крик -
Никогда не считай неважным то, что греет тебя внутри.

Знаешь, это сложней гораздо, путь нехожен, забыт, колюч.
Каждый в сердце лелеет сказку, эта сказка - твой главный ключ,
И неважно, что там с сюжетом, кто в ней дышит и кто живёт.
Просто помни, что только это может двигать тебя вперёд.

Будь спокойным, как пух и лучик, никогда не борись с людьми,
Ты - часть мира: коль станешь лучше - значит, этим меняешь мир.
Мир велик и неодинаков, он маяк, но и он - свеча.
Если ты ожидаешь знака -

Вот он, знак:

начинай

сейчас.

(с)

там, в океане, где горло схватывает любовью к рыбам,
вода солона и немного зеленовата.
мы лежим на песке, вздыхаем, и ждём прилива,
и в щёлочку глаза высматриваем пиратов.

тысячу лет назад, когда ты был ещё зарницей,
а я была лунным камнем горы цейлонской,
феникс, искавший, где лучше переродиться,
выбрал вершину, уходящую прямо к солнцу.

нам матери пели песню о птице феникс,
о камне молочно-белом и отблеске предрассветном,
когда ещё качали нас в колыбелях -
но мы засыпали, не выслушав всех куплетов

об огненной птице, проснувшейся в двух младенцах
с блестящими волосами, сияющими глазами,
о медленных ритмах их общего полусердца,
о солнечном ветре их общих воспоминаний.

теперь мы лежим на песке и пьем ром с лимоном,
и тыльная сторона ладони твоей искрится,
и можно не говорить с тобой о радости быть влюблённым,
а просто поцеловать тебя в ямку между ключицами.

(с)

По мотивам притчи


Он итожил свой путь... Давней памяти дым
Собирая в неверное зыбкое кружево,
Переписывал в мыслях события нАбело,
Вопрошал то ли тень, то ли бледного ангела:
- Я - один. Почему я всегда обнаруживал
За своею спиною вторые следы?

И ответствовал тихо сидящий напротив:
- Я твой Ангел-хранитель. Назначен судьбой
Пребывать на земле в неустанной заботе
О тебе. А следы...
Я ходил за тобой.

Он итожил... Он жёг дневники и труды,
Утопая в несбывшемся, мучимый совестью...
И опять говорил, прерывая молчание:
- Ты меня предавал, обрекал на отчаянье,
И в минуты безумия, страха и горести
За спиной исчезали вторые следы.

И сидящий напротив с улыбкою смутной
Отвечал: - Я... с тобою прошёл этот страх.
А следы - не твои. Я в такие минуты
На руках тебя нёс,
нёс тебя на руках...

(с)

Ксан_Арьян,

Люди уходят тихо, почти неслышно. Просто кому-то ты перестал быть ближним, просто кому-то стал ты излишне важным, чтобы к тебе привыкнуть и потерять однажды. Люди уходят. То от скандальной пыли, то от того, что когда-то они любили... То от того, что так важно им до сих пор. Люди уходят, как будто другим в укор, словно сказать пытаются, как не надо.

Только у каждого - свой показатель правды, индекс терпения, степень "пошло всё к чёрту...", свой человечек в памяти перечёркнут... Так что не видят. Не знают чужих ошибок.
А за закрытой дверью тихо стучат часы. В каждом из вновь ушедших - встроенные весы. Боль перевесила снова запас улыбок.

Люди уходят. Медленно по ступеням, снова с седьмого на первый. Опять на дно. Думать о прошлом, скучать и цедить вино, мысленно каяться, падая на колени... Это так глупо, что надо бы перестать, вдруг задержаться, пусть даже у самой двери, вспомнить, что было - и снова себе поверить. Взвесить всё трезво - и только потом решать.

Люди уходят. Тихо. Почти неслышно. Просто кому-то ты перестал быть ближним, просто кому-то стал ты излишне важным, чтобы к тебе привыкнуть и потерять однажды... В каждом печать незаконченной им войны. Люди уходят, чтоб возвращаться в сны.

(с)

Как площадь просторна, погода проста,
когда королеву сменяют с поста.
Она, словно призрак, свободна
и может идти с кем угодно.

Угодно ей к старому другу шагнуть.
Он мимо прошёл, не рискуя кивнуть
той, нынче в подружки не годной, -
свободной, свободной, свободной.

Теперь ей укажут, чей дом из стекла, -
поменьше бы гонору, больше б тепла.
Укажут, и всё же боятся -
а вдруг ей угодно смеяться.

По праву рожденья, по праву родства
с тобой я хочу выпить яду, трава! -
зелёное ломкое поле...
- за волю, за волю, за волю.

Расправлены плечи, легка голова.
Всегда виновата уж тем, что жива.
Как прямо идёт королева,
чья свита уходит налево.

(с)

Поздно. Глаза закрывай и спи. Мама сказала – хватит.
Слышишь, зубастые звери-сны лезут из-под кровати?
Клацают когти, скрипит хитин, гложет в подбрюшье голод.
Значит, настала пора идти в светлый янтарный город.
Ночь – это время для тех, кто смел. Ты не боишься, мальчик?
Рыба-луна вынимает мел, станет дорогу пачкать.
Нам заблудиться никак нельзя в мороке серых буден.
Главное, ты не смотри назад – мамы с тобой не будет.
Ну, собирайся – чего ты ждёшь? Видишь, вдали над башней
Радужный мостик рисует дождь – тёплый, почти домашний.
Лето настало ещё вчера, вечером будет праздник.
В палевом небе шалят ветра – змеев бумажных дразнят.
В окна мансарды – медовый свет, можно черпать руками.

Только... отсюда дороги нет, чтобы обратно. К маме.

(с)

Свернёшь по темноте в лесную гущу
с разряженным ружьём наперевес,
на голос, так давно тебя зовущий,
и движешься наощупь в этот лес.
А там лишь бездорожье и вороний,
несчастье обещающий галдёж,
куда бы ни пошёл, ты - посторонний,
куда ни сунься - в пекло попадёшь.
А там ни декораций нет, ни фальши -
война и небо чёрное над ней,
чем дольше углубляешься, чем дальше,
тем всё невыносимей, всё больней.
Идёшь, не замечая, что кругами,
сгущённый мрак собою шевеля,
но вдруг под утомлёнными ногами
в мгновение кончается земля.
Посмотришь вниз и пробуешь схватиться
за что-нибудь, в пространстве семеня,
но падаешь, громоздко, как нептица,
в живую пасть всеядного огня,
и сердце, обречённое на вертел,
вращаясь, трепыхается в крови.

Ты говоришь, что я опять о смерти,
а это я, напротив, о любви...

(с)

следы помады
не на мужском воротнике,
а на крепкой сигарете.

волосы цвета меди
спадают, едва прикрывая глаза.

глаза - океаны,
глаза - потоп,
где же ной?

помни,
мы в ответе
за каждую
грустную леди,

курящую одну
за одной.

(с)

время лечит, всё прошлое - несколько строк
и гербарный цветок.
пустяки, сувениры.

только в сердце теперь есть пустой уголок,
даже комната - три на четыре.

я её не сдаю.
и вопрос не в цене.
да желающих, к слову, не так уж и много:
говорят, ночью призраки бродят по ней,
говорят, обстановка убога.

свято место пустует - и так день за днём.
и не скажешь, что здесь тоже жили когда-то.

...

нет, в груди не дыра, а оконный проём,
чтоб ты мог любоваться закатом.

(с)

Однажды на кувшинковом причале, забыв, что я – едок, а он – еда, мы с комаром лениво обсуждали мумидомА из янтаря и льда. Лакало солнце из озёрной миски не воду, а парное молоко, грядущее мерещилось неблизким, и потому болталось нам легко.

Разбрызгивая розовые слюни, комар пищал: "Конечно же, янтарь! Отсветятся сто тысяч полнолуний, а ты упырь всё тот же, что и встарь. Потомки тех, кто отрывал нещадно твои анофелесовы пяты, замрут, внимая пузырям и пятнам реликтовой нетленной красоты, ты будешь возлежать на шёлке красном в отделе раритетов и даров, а не валяться в талой луже грязной помоечным воронам на расклёв".

Так, воодушевившись не по-детски, он полетел и укусил сосну. Сосна залопотала по-немецки: "Leck mich am Arsch" (что значит "ну и ну"). Cломался хобот у жреца гламура, рассеялся мукой москитный моск – обмякшая тщедушная фигура недвижно уходила в жёлтый воск, и слышалась походка командора, и чудился валькирии полёт над камышами и недобрым бором, где вечность мухоклейкая живёт...

Потом пришла зима, и я уснула, как водится, в пропахшем тиной льду. Мне виделся сушёным Вельзевулом комарик в однокомнатном аду: он продан был кому-то на ибэе, но выброшен впоследствии долой, поскольку притворялся скарабеем, а покупатель был мужчина злой... Ему я посочувствовала скупо, но большего придумать не смогла: с куском наскипидаренного трупа какие, право, могут быть дела? А мне ещё в апреле просыпаться, ловить стрелу, отваживать стрекоз, царевича встречать и, может статься, идти к венцу с букетом белых роз... Взовьются итальянские каприсы, в бокалах заволнуется токай, он скажет: "Я вернулся, Василиса", а я отвечу: "Наконец-то, Кай!"

arhiewik,

У каждого мгновенья – свой резон,
свои колокола и всё такое.
Всё реже раскрывает пёстрый зонт
датчанин вредный, маленький Лукойе.
Подтягивай ремни, спускай собак,
заборы строй, воспитывай либидо,
поморщась иронически, "судьба"
произнеси – и улыбнись для вида.
Выпендривайся. Пей зелёный чай
и – по Вертинскому – "простой шотландский виски".
Забудь о тех, кого хотел встречать,
не провожая. Наливай до риски.
Курение весьма вредит здоровью.
Козел не доится, хотя и был любим.
Пробьют часы, и каждый час – неровен.
Ich bin больной, совсем больной ich bin...
Широким жестом постучи по гипсу.
Что выболит – отвалится само.
Остатки дня крошатся, словно чипсы.
Сегодня – лучше. Яд почти помог.

(с)

devilkaty,

Я понимаю, сейчас об этом смешно,
и вот на каждом слове немею...
Я за тобой ныряла сдуру на самое дно,
а плавать совсем не умею.
Тебя выпутывала из смертельных сетей,
вымаливала и выкупала.
А то, что ты не хотел от меня детей -
я думала, что понимала.

Из всех слагаемых я выбирала тебя -
и одного, и в любом комплекте.
Моя нежилая память глядела, скорбя,
как я запечатываю конверты
с просроченной болью, с пергидрольной зимой,
с застиранным небом над крышей.
А мне хотелось всё заменить тобой...
И у меня не вышло.

(с)

Почему-то летом всё время на всё плевать,
Небольшая бричка спрятана в перелеске.
Господа, Онегину больше не наливать,
У него дрожит пистолет и всё небо в Ленских.

Самый старший Ленский сутул, невысок, сердит,
Он корректен в формулировках, но зол до дрожи.
Кстати, облако, на котором он там сидит,
Принимает то форму кресла, то форму дрожек.

Самый младший Ленский летает туда-сюда,
Вот он, машет руками, неслышно о чём-то шутит,
А на нём нелепый заляпанный лапсердак,
И к щеке прилип одуванчика парашютик.

Двое Ленских отчаянно режутся в поддавки -
Но похоже, что Ленский Ленскому проиграет,
Третий смотрит на это дело из-под руки.
Солнце вспыхивает на острых фигурных гранях.

Ленский с удочкой меланхолик. "Скорей, тяни!" -
Восклицает Ленский, мнящий себя богемой.
Стайка Ленских о чём-то шушукается в тени,
Говорят, наверно, о Тане? О Геттигене?

И куда ни смотри - вот Ленский румян и бел,
Ленский взрослый и Ленский в тапочках и панамке...
Наконец, у рыбака клюёт воробей.
Он спускается вниз из всей этой коммуналки.

Под ногами тёплые камни, трава, земля,
Он снимает очки. Аккуратно цепляет леску.
"Ну так что", - говорит - "ты будешь уже стрелять?
Выбирай давай, какой тебе нужен Ленский.

Посмотри, это все бриллианты, графья, князья,
Выбирай, в кого отсюда попасть удобней."
Вот Онегин смотрит на удочку. Воробья.
И на Ленского. И на солнце из-под ладони.

И, зажмурив глаза, потому что такой сюжет,
Что нельзя не стрелять. В горячем июньском блеске,
Наплевав на всё, в тоске и на кураже
Он стреляет в воздух. А попадает в Ленских.

Он не пьян, он не понял, он помер, он слишком мал.
Он по мокрой траве обалдело бредёт куда-то.
Младший Ленский летит за ним, как большой комар,
На поляне застыли кони и секунданты.

Золотые блики скользят под густой листвой.
Пахнет мёдом и хлебом утреннего замеса.
Он стоит, обхватив руками замшелый ствол.
Между небом и ним удивительно много места.

(с)

В синем кувшине остыл компот,
страшный забыт чердак.
Элли теперь не одна - с ней кот,
встреченный просто так:
кот не чеширский и без сапог,
с миром накоротке,
просто сидит, подставляя бок
солнышку - и руке,
щурит внимательные глаза,
слыша шмеля в траве...

Элли смеётся, впервые за
целые жизни две,
за небольшое своё житьё
(тысяча лет до ста).
Элли понятно, что кот - её
и что она - кота.

Но, подбирая слова с трудом,
словно бросаясь в бой,
ей говорят: "У кота есть дом,
он не пойдёт с тобой.
Элли, пойми - и навек усвой,
дабы избечь невзгод:
каждой душе предназначен свой
хлеб, государь и кот".

...А у кота над бровями - знак,
тёмная буква "М".

Элли молчит и не помнит, как
жить без кота - совсем.

(с)

Tevi_Tamean,

Он украл меня вечером, там, где стоит распятье.
Подхватил, уволок в небеса и сказал – живи.
Приносил мне медовые яблоки, кольца, платья.
Ни полслова притом не сказав о своей любви.
За окном, словно кошки, мурлыча, дремали горы
И воздушные струны гудели в трубе печной,
Я ждала – поскорее вернулся бы тот, который
Становился всё ближе – и стал в одночасье мной.
Я училась готовить ему на обед жаркое
И залечивать раны отваром из горных трав,
И вдыхать его запах – железа, огня и хвои,
Засыпая с улыбкой в четвёртом часу утра,
И доверчиво прятаться – маленькой певчей птицей –
В убивающей прикосновеньем одним горсти.

А потом его сердце пронзил белокурый рыцарь,
Мимоходом сказав, что явился меня спасти.

(с)

Позвякивает тихо острый нож: готовится к свиданью с юной вилкой. Ах, Гретхен, Гретхен, ты меня поймёшь. Ты помнишь, как откалывала брошь и искоса дразнила взором пылким? Я, Meine Liebe, стал с годами туп: не ведал и не мыслил об измене. Да, я - простой и грубый лесоруб, но помню нежность тёплых, мягких губ и тонких рук твоих прикосновенье. Я помню, ты готовила бриошь и жарила колбаски мне на ужин, и звякал, звякал в кухне острый нож... Ах, как ты смотришь... Гретхен, не тревожь! Ведь я тебе давно уже не нужен...Ты руку мне навеки отдала, а сердце... сердце отдала другому. Ты знаешь, Гретхен, я не помню зла, и память светлой мятой заросла,и канула обида в тёмный омут. Ты вместе с ним за призрачной чертой, но ты обнять его вовек не сможешь. Твоя рука и обруч золотой на тонком белом пальчике – со мной. И этот ножик... острый, острый ножик...

(с)