Разбираю шкафы, брюки сюда, маечки туда, ой, какой забавный свитерок, почему я его не ношу? Откуда он вообще взялся? Ах да, Прага, маленькая лавочка на Градчанах, она еще дважды оказалась закрыта, а рядом был цветочный магазинчик, а еще там был ридикюль в стиле винтаж, я его купила и три года носила вместо кошелька, кстати, где он теперь?
Отличные штаны, куда их теперь, господи, неужели я была такая толстая... Да отличная я была, толстая и в белых штанах, и шарф был вишневого цвета, первая поездка после материнского анабиоза. Какая смешная была мода, куда теперь девать эту золотую кофточку, жалко же... А эти туфли откуда, я и не знала, что у меня такие есть, буквально месяц назад видела такие и чуть не купила, как чувствовала.
В самом низу, погребенный под гостевым одеялом, затхлый пакет. Не иначе, ползунки, неужели не все еще раздала? Вываливаю содержимое на одеяло и вздрагиваю, и перехватывает дыхание, как от удара в сердце. Прозрачное платье, и блузка с вырезом, и какие-то сверкающие кружева, осторожно вытягиваю из шевелящейся кучи серебристый лифчик с жемчугом, ценник на месте, 250 марок, тогда еще были марки, господи, мне было всего 30 лет, я вообще лифчиков не носила. Я помню этот магазин, Karolinenstrasse, 23, как я была влюблена тогда, вообще-то на эти деньги я собиралась купить пальто... Красная мини-юбка, к ней я купила сапоги на шпильке, эти сапоги сносила моя подруга, а юбка, оказывается, жива. И ценник на месте. Какой озорной и обаятельной я казалась себе, когда надела все это в примерочной, там же и очки оставила, кстати, хорошие были очки. 31 год, совсем другая история, почему я так и не посмела надеть эти сапоги? Какие-то стразы, что-то невесомое и шелестящее, газовые шарфики, шелковые чулки, мертвая, слежавшаяся шелуха, пожелтевшее и заскорузлое приданое старой девы, кладбище иллюзий.

Мне всегда очень нравилось носить очки. Во-первых, они мне идут (да мне все идет, если правду сказать). Во-вторых, в современном мире очки - это род ювелирного изделия, а когда на пальцы уже не помещается, встает вопрос - куда бы еще чего-нибудь навесить? (Гусары, молчать!) Солнечные очки я всегда покупала страстно и носила в любую погоду. Припоминаю даже случай, совсем давний, когда я купила оправу с бутафорскими стеклами и забавлялась ею дня четыре - так я себе в ней нравилась... Еще я любила, увидев у кого-нибудь красивые очки, их немедленно померить. Не беда, что в чужих диоптриях я не различала себя в зеркале, у меня хорошее воображение.
Сегодня выяснилось, что время забав миновало. Я нечаянно померила чужие очки, и мир не расплылся невнятным пятном, как всегда, а, наоборот, обрел резкость.
Т.е. глаза сдались всерьез, в чужих очках было +2,5.

Похоже, мое тело постепенно отказывается во всем этом участвовать. Интересно, кто (что) отпишется следующим?

Меня почему-то всю жизнь очень любят садисты. Мне их жаль, потому что любовь эта не приносит им никакой радости. Когда меня пытаются с рычанием связывать, я начинаю ржать, а более гадкой реакции для садиста и представить нельзя. Я вообще начинаю ржать всегда, когда мужик без штанов с трагическим лицом пытается олицетворять нечто властное и беспощадное. Еще смешнее бывает, когда его наносит на этакую жестокую вкрадчивость. Я бы и рада, может быть, подыграть - я вообще девушка компанейская, - но смех меня совершенно обессиливает.

Есть только одна вещь на свете, от которой мне не смешно. От которой я либо впадаю в ярость, как викинг, нажравшийся мухоморов, либо цепенею и ухожу в себя, дожидаясь, пока злоба загустеет. Это бывает, когда меня унижают.

Забавно, что ни один садист до этого пока не додумался. Хотя это единственная ситуация, когда мне есть что ему предложить. Не то чтобы я была способна наслаждаться зависимостью, о зависимости вообще отдельный разговор. Но унижение - единственное, что я принимаю всерьез, что я улавливаю чутко и реагирую без всякой иронии. Мне не смешно. Вот на этом грамотный садист мог бы попастись. Правда, всего один раз.

Для не-садистов публикую список действий, трактуемых мной как однозначное и ничем не извиняемое унижение.

1. Когда звонят и говорят: "Приезжай прямо сейчас туда-то." Этому не бывать никогда. Это могут сказать друзья - приезжай, дескать, у нас тут весело, - но мужчина, который хочет меня видеть, должен либо сам заехать, либо прислать машину. Это не обсуждается.
2. Когда приходят в гости с пустыми руками. Речь не о подарках. И опять же приятель может заскочить на чашку кофе без всяких условий. Но если у человека нет потребности меня порадовать, он получит кофе и больше ничего.
3. Когда меня привозят к себе домой, не прибрав перед этим квартиру и не сменив белье. Предполагается, видимо, что дела мои настолько плохи, что мне все равно на что сесть и тем более лечь. Следующий этап, очевидно - в чужом подъезде у мусорных бачков. Я, кстати, абсолютно не против экстрима - в подсобке ресторана, в лифте, в тамбуре, да запросто. Но это должен быть именно экстрим.
4. Я зверею от слова "Сонька". Я не петеушница. Меня зовут Сонечка.
5. Трахнуть и убежать - еще хуже, чем трахнуть и заснуть. Т.е. гораздо лучше, я могу немедленно заняться своими делами, но об этом человеке я забуду в тот же день.
6. Игнорировать мои вкусы и пожелания - твое право, но оно тебе дорого обойдется. Типа "Нет, туда мы не пойдем, мне сегодня хочется пойти, наоборот, туда-то." Хочется - иди, при чем здесь я? Предполагается, опять же, что мне настолько дорог каждый миг общения с этим человеком, что я пойду за ним чуть ли не на футбол. Предположим, даже это так, но предполагать такое не имеет права никто. См. п.2 - если у тебя нет потребности меня порадовать, то ты просто знакомый, этим и утешься.

Список можно продолжить, когда-нибудь я даже этим займусь. Каждый пример - новелла. Совсем не смешная, к сожалению. Довольно мрачная, скажем прямо. И вообще, читайте Петрушевскую, там все есть.

Через дорогу от нашего дома - свадебный салон. Т.е. белые платья. Салон открылся недавно, с полгода, и не было еще случая, чтобы ребенок прошел мимо. Ребенок заходит и светски общается с продавщицами и с хозяйкой. Те, очумевшие от скуки, радуются этим визитам. Поднять голову от швейной машинки. На ребенка сыплются подарки и внимание. Ребенок лелеет планы купить диадему, платье уже тоже присмотрено.

В один прекрасный день ребенок притаскивает из салона каталог Mary Kay. Продавщицы тоже не дурочки и на зарплату не надеются. Ребенок очарован, листает этот каталог несколько дней, при этом делая большие успехи в чтении. Я бы даже сказала, что первые внятно и бегло прочитанные ею слова были слова "энергичный пурпур", она до сих пор повторяет их как заклинание. В гости, в гости, нас приглашают в гости, делать макияж!!!(сетевой маркетинг, все нормально).

Пришлось вести ребенка в гости делать макияж. Угадайте, во что мне обошлось это ее удовольствие? В 150 долларов, не считая целого вечера т.н. общения. За все надо платить. Бесплатно любить моего ребенка никто не будет.

В Германии не принято носить золотые украшения. Т.е. не принято в определенных кругах. Дамы университетские, дамы творческие тире креативные, дамы идеологически продвинутые – золота не носят. Они носят либо серебро, это в лучшем случае, в худшем – какие-нибудь когти шанхайского барса на алюминиевой цепочке или вообще цветные бумажки, оправленные в оргстекло. Золото носят арабки, т.е. контингент социально ущербный, либо лавочницы – контингент ущербный идеологически. Приличная женщина не бренчит цепями, а пишет работу на тему «Фрагментарное воздействие чего-то там на чего-то там еще», а в свободное время если не медитирует вверх ногами, то как минимум берет уроки живописи, слева дерево, справа домик. Еще приличная женщина всегда в долгах и пишет роман. Хорошо, если она лесбиянка, но если ее просто муж бросил, тоже сойдет. Главное – медитация, креатив и когти повсеместно, главным образом на шее, там больше поместится.

Все это я знала отлично. Однако это не помешало мне купить великолепный золотой браслет буквально за бесценок. Я вообще люблю покупать украшения, я, кажется, уже говорила об этом. А не говорила, так скажу – люблю я это дело. Откуда это во мне – непонятно, откуда у девочки из нищей инженерской семьи твердое убеждение, что лучше одно платье и десять колец, чем десять платьев и одно кольцо….Родители мне ничего подобного не внушали, это точно.

За ужином я не удержалась и показала браслет Хайнцу. Хайнц застыл в недоумении и потребовал объяснений. Я слегка удивилась, вообще-то я купила его на свои деньги, но вечер был мирный, и я вдруг ни с того ни с сего рассказала ему про свою бабушку, которая в блокаду, зимой 42 года родила мою маму, и выжила сама, и сберегла дитя, и страшный путь в эвакуацию, неизвестно куда с грудным ребенком, и там, на краю света, среди чужих людей, и жилье ведь надо было снимать, а это деньги, и как-то кормиться, это тоже деньги, а если ребенок заболеет? Это ужас какие деньги.

У бабушки было приданое – царские червонцы и золотые украшения. Все это, не считая того, что проели в Ленинграде (тоже, кстати, сюжет – молодая женщина идет одна на черный рынок продавать золото, дома новорожденный; ладно обманут, а если убьют? Что будет с доченькой? А что с ней сейчас, пока она на рынке? Ужас, короче.), так вот, все, что осталось, приехало с ней в этот Краснодарский край, зашитое в белье, как тогда было принято. Этим она платила за жилье, и за еду, и все ее любили, все любят тех, кто платит.

Потом пришли немцы, сказала я, и Хайнц поморщился. Комендатура, управа, и бабушка мгновенно попала в расстрельный список как жена командира и вообще. Но списки составляют люди, и люди в основном подневольные, и бабушка выпорола из белья, что там оставалось, и выкупила себя и годовалую маму из этого списка. А через несколько дней пришли наши. Так бывает только в кино, но в город вошла именно дедушкина часть. И он нашел свою семью. Нашел жену и дочь живыми. Из эвакуации бабушка не привезла ничего, все осталось там. Она привезла только мою маму. Моя мама выросла и родила меня. И все потому, что у бабушки нашлось чем подкупить писаря из комендатуры. Потому что у нее нашлось кольцо с сапфиром, и царские десятки, и крест червонного золота. А не нашлось бы – и не было бы меня на свете, сказала я Хайнцу. Каждое колечко может обернуться спасенной жизнью, сказала я ему. На каждую сережку когда-нибудь кто-нибудь купит хлеба, сказала я ему.

А он мне на это сказал: «Вы, русские, такие меркантильные

Идея заработать денег не давала мне покоя с детства. Мне виделось в этом что-то героическое. Немаловажен, кроме всего прочего, фактор конкуренции – моя подруга Рыбакова начиная со второго курса работала в гардеробе Юсуповского дворца и была, по ее словам, полностью удовлетворена результатом.

Поэтому, когда на кафедре радиопередатчиков в моем присутствии возник разговор о том, что нужен, дескать, художник-оформитель, да где ж его взять, я была уже внутренне готова к тому, чтобы предложить свои услуги. Справедливости ради следует заметить, что я готова была предложить их и в любом другом качестве. Неважно, с чего начинаешь, полагала я, карьера гения всегда причудлива и непредсказуема.

Первой жертвой, оказавшейся на моем пути, стал благоволивший ко мне преподаватель этой кафедры по фамилии Малякин. Послушав некоторое время чушь, которую я несла, он погрузился в глубокую задумчивость. Однако не прошло и двух недель, как он возобновил этот разговор.

- Таки Вы говорите, Сонечка, что Вы-таки умеете рисовать? – так началась наша беседа. В ответ на это я молитвенно сложила ручки на груди и принялась подпрыгивать, стараясь, однако, не слишком громко топать, чтобы не спугнуть удачу.

Удовлетворенный моим ответом, Малякин скрылся в недрах кафедры, но вскоре вернулся, волоча за рукав печального субьекта с перхотью на воротнике.
-Юрий Васильевич, это-таки то, о чем я Вам говорил, - представил он меня. Юрий Васильевич засопел и сделал попытку вырваться, но Малякин знал свое дело. Атакуемый миролюбивым бурчанием с одной стороны и счастливым повизгиванием с другой, Юрий Васильевич Куликов, завлаб, зануда и отец семейства, примирился со своей участью.

Был оформлен наряд-заказ на изготовление 1 (одного) рекламного стенда студенткой третьего курса имярек. Я была потрясена тем фактом, что кафедра радиопередающих устройств нуждается, оказывается, в рекламе. Прижимая к сердцу этот документ, я отправилась в буфет.

- Всего сорок рублей, - поморщилась моя подруга Рыбакова. – Вечно ты намудришь. Шла бы в гардероб.

Но сладкий яд богемной жизни уже проник в мою кровь.

- Нельзя, Рыбакова, зарывать талант в землю, - вещала я, - кому много дано, с того много и спросится…

На следующий день я понесла свой талант в лабораторию. Лаборатория располагалась в недрах Апраксина двора, и на поиски ушло полдня.

- Я художник, - отрекомендовалась я, внутренне зажмурившись от такого самозванства, но лицом не дрогнув. – Пришла изготавливать стенд. Согласно наряд-заказа. – и я потащила из-за пазухи судьбоносную бумагу.

Это дерзкое заявление не вызвало, однако, никакого интереса. Двое пыльных мужчин в пиджаках посмотрели на меня в недоумении и снова припали к осциллографу.

- Где мое рабочее место??? – взывала я, - Где инструменты???

Полчаса спустя мальчик в синем байковом халате приволок мне большую чертежную доску. Я водрузила ее на стол одной из сотрудниц, так, кстати, никогда мною и не увиденной, и замерла в творческом процессе.

Задача, стоявшая передо мной, представлялась мне следующим образом: надо покрасить стенд масляной краской, затем нанести текст, после чего пойти в кассу и получить деньги.

- А где у вас масляная краска? – прозвучало в тишине. Пиджаки задрожали, но не издали ни звука.
- Что же это у вас – и краски нет??? – возмутилась я и побежала искать байковый халат. Он курил в коридоре.

Диалог развивался так.

-Где краска?
-Какая краска?
-Масляная.
- Нету, - глубокая затяжка.
- Как нету???
- Так. Нету.
- А какая есть?
- Водоэмульсионная.
- Так. А масляной, значит, нету?
- Нету.
- Ну, давай эмульсионную.
- Она в кладовой. А ключ у завлаба.

На следующий день краска нашлась. Три часа я вдохновенно наносила на доску слой за слоем. Потом оставила все это дело сохнуть и отправилась обедать. К моему возвращению доска оправилась от потрясения и выглядела, надо признать, довольно бодро. На радостях я покрасила ее еще четыре раза. Теперь она походила уже не на стенд, а на больничный подоконник. Была пятница.

В понедельник выяснилось, что в сухом виде мое творение не выдерживает никакой критики. Многовато краски, решила я, надо немножко снять. Я сбегала в туалет, намочила там под краном тряпочку и принялась тереть ею многострадальную поверхность. Поверхность была неуязвима. Через полчаса, рассвирепев, я вскипятила чайник, предназначенный для лабораторных чаепитий, и медленно, с садистским наслаждением, стала поливать стенд кипятком. Когда он весь вспучился и пошел пузырями, я опомнилась и, хныча, побежала искать байковый халат. Он курил в коридоре.

- А что, эта краска не смывается?… - заканючила я.
- Нет.
- Она же водоэмульсионная. На воде, значит…
- Не смывается, - байковый халат лихо раздавил окурок об подоконник и посмотрел мне в переносицу.

Остаток дня и весь вторник я отскабливала краску кухонным ножом. Нож я принесла из дома, мама сопротивлялась и пыталась даже лечь костьми, но это не помогло. Что это, в самом деле, за пижонство, изнемогала я, отскребая мерзкие белые хлопья. Надо просто обклеить доску бумагой.

- А где у вас бумага???

Пиджаки не пошевелились, привыкли, наверное. Я фыркнула и побежала к халату. Он как раз тушил сигарету об подоконник.

-Бумаги нет, - заявил он, - бумага – дефицит.

Ничего, думала я, вы меня еще не знаете, но вы меня еще узнаете. Так и случилось. Два часа спустя я ворвалась в лабораторию и грохнула на стол рулон обоев. Они, правда, были малиновые и в корабликах, но с изнанки вполне себе ничего. Я немедленно сварила в чайнике клейстер и приклеила обои к стенду. Стенд воссиял.

Остаток дня конструкция сохла. Я курила в кафе с Рыбаковой.

- Работа движется, - напускала я туману. Тогда я еще не знала слова «проект».

В четверг мое детище встретило меня неприветливо. Оно все перекосилось и покрылось буграми и складками. Кроме того, тут и там виднелись отпечатки моих пальцев. Тогда я еще не знала слова «концептуальный», поэтому принялась экстатически отдирать обои обратно. Это оказалось непросто, пришлось снова прибегнуть к кухонному ножу. Чайник пришлось выбросить.

Размазывая слезы по щекам, я потрусила в институт к Малякину.

- Ну как, готово? – лучезарно осведомился он.
- В общем да, остались кое-какие штрихи, - залепетала я, стараясь не смотреть в глаза. = Только их довольно много, знаете. Штрихов я имею в виду. У Вас нет ватмана?
- Зачем???
- Для курсовика. – тут я занялась шнурком на левом ботинке. В то время я совершенно не умела врать.

Всю пятницу я раздумывала, как поизящнее прикрепить ватман к доске. Клеить мне больше не хотелось, да и клейстер варить было уже не в чем. Я решила прибить его гвоздями. Такими очень маленькими гвоздиками.

Байковый халат был на своем обычном месте.

- Гвоздей нет.
- Да мне не гвозди. Мне такие – ма-аленькие…
- Никаких нет. Вон можешь из другого стенда надергать.

Чем дергают гвозди, я не знала, а под рукой были только ножницы. Гвоздей в другом стенде оказалось неимоверное количество, к вечеру руки отказывались повиноваться.

Набравшись сил за выходные, я начала их, эти гвозди, вбивать. Молоток я принесла из дома, сломив сопротивление папы, так как от меня не укрылось, что байковый халат стал в последнее время как-то странно подергиваться при моем появлении. Видимо, я была его совестью…

Надо сказать, что до сих пор пиджаки стоически переносили все капризы моего вдохновения. Даже к утрате чайника они, вопреки ожиданиям, отнеслись философски:

- А где наш чайник?
- Понимаете…
- ГДЕ ЧАЙНИК?????
- Как вам сказать…
- Ну и хрен с ним.

Однако после первых десяти гвоздей пиджаки зашевелились и заволновались.

-Много их там у тебя еще?

Я была так счастлива, что моей работой наконец заинтересовались, что потащила их к своему столу и принялась излагать им свой замысел:
-Видите, гвоздики прибиты часто-часто. Так будет на всех четырех сторонах, и ватман не будет оттопыриваться.
Я доверчиво переводила взгляд с одного на другого, как бы приглашая их порадоваться моей выдумке. Пиджаки, однако, не разделили моего оптимизма.
- На всех сторонах? Ну-ну…

Следующие два дня пиджаки не появлялись вовсе. От этого я занервничала, сделала неверное движение, и ватман порвался почти до середины.

В четверг посвежевшие пиджаки злорадно наблюдали, как я выдергиваю гвозди обратно.

Разжившись у Малякина еще одним ватманом, я упростила свою задачу до предела. Я приколола его кнопками, и не «часто-часто», а именно так, как это делают чертежники.

В этот момент дверь открылась, и появился печальный Куликов. Бросив беглый взгляд на меня, он суроово направился к пиджакам, которые тотчас же бросились к нему и принялись наперебой ябедничать. Я не слышала, что они там говорили, но до меня часто долетало слово «чайник», произносимое с особенным надрывом. Когда Куликов приблизился ко мне, я заслонила телом свое детище и залопотала что-то про штрихи.

После его ухода я занялась собственно штрихами. Первым из них был заголовок. В столе одной из сотрудниц нашелся отрез дерматина, предназначавшийся, судя по всему, на обивку двери. Из него я вырезала буковки. По моим подсчетам, мне требовалось такое ничтожное количество материала, что владелица просто не могла заподозрить убытка. Буковки, однако, выходили какие-то неровные и, изведя сантиметров двадцать, я пришла к выводу, что надо их сперва чертить, а потом уже вырезать. Так я и сделала. Буковки вышли ровненькие и хорошенькие на загляденье, но что-то в них настораживало. Присмотревшись, я установила, что приклеила их на дерматин не той стороной, и теперь они все задом наперед. Пришлось повторить всю процедуру сначала.

Заголовок удался на славу. Он даже почти поместился на стенде. Мне удалось сделать так, что половина последнего слова спускалась вниз изящным завитком. Вообще, с моей точки зрения, это была странная фантазия – выносить в заголовок такое длинное название. «Кафедра радиопередающих устройств». Это ж с ума сойти можно.

Так или иначе, заголовок был готов.

- Ну, чего писать? – осведомилась я у Куликова, бесцеремонно прервав его задушевную беседу с одним из пиджаков на слове «компаратор».
- Как – чего? Я разве не дал? – засуетился тот. Повозился в столе и извлек пачку фотографий и какой-то клочок бумажки.
- А это чего? – подозрительно спросила я, разглядывая этот обрывок.
- Это – текст. – сурово проговорил Куликов и отчалил на обед.

Я стала рассматривать фотографии. На них были все те же пиджаки, абсолютно неразличимые между собой. Я изящно разбросала фотографии по стенду в режиме «как бы невзначай», и стенд сразу же и бесповоротно приобрел вид стенгазеты какой-нибудь медсанчасти.

Только он был какой-то голый и бесприютный. Тогда я взяла перфоленту, выкрасила ее фломастером (адова работа, скажу я вам) в ослепительно зеленый цвет и запустила по периметру этакими завитками. Завитки были так хороши, что рука не поднялась их утрамбовывать. Таким образом, весь медальон шуршал и покачивался при малейшем дуновении. Это создавало некоторые неудобства при написании текста, впрочем, с текстом и так было не все ясно. Например, как писать – от руки или на машинке. В конечном итоге писать пришлось все же от руки. Кто же знал, что ватман не полезет в машинку. Помыкавшись дня два в поисках туши, я наконец вырвала у байкового халата засохший флакончик с мухой на дне. Не беда, подумала я, стоит налить туда воды…

Омерзительная жижа оставила на бумаге такие следы, что их срочно, пока никто не видел пришлось закамуфлировать цветочком. Собственно, я намеревалась изобразить передающую антенну, но возникли сложности. Дело в том, что мне до сих пор никогда не доводилось рисовать передающие антенны, а со слов пиджаков мне ее вообразить не удалось. Пришлось заменить антенну чем-то общечеловеческим, типа – всюду жизнь.

Тем временем стало ясно, что туши мне не видать. Я попыталась нанести текст при помощи полузасохшего фломастера, отыскавшегося под столом. Результат меня разочаровал. Опуская ненужные подробности, скажу лишь, что в итоге текст был написан шариковой ручкой.

Два последующих дня я приходила в лабораторию только, чтобы полюбоваться своим творением. Я часами ходила вокруг него, сдувала налипший за время работы мусор, любовно поправляла перфоленту, затейливо курчавившуюся по периметру. На третий день, изнемогая от гордости, я потащила ублюдка в институт. Малякин, по счастью, отсутствовал.

-Вам чего? – любезно осведомилась секретарша.
-Это стенд, - бодро отрапортовала я, - согласно наряд-заказа.

Взглянув на мое отродье, секретарша зажмурилась на секунду от его великолепия, после чего убежала, роняя по пути стулья.

Оставшись одна, я огляделась. Кафедра была битком набита стендами. Они висели на всех стенах до самого потолка, а один даже на окне. Это были суровые, добротные стенды. Они были обтянуты рогожей, а буквы были из пенопласта и непристойно выпирали наружу. Рядом с этими громилами мой стендик казался еще более трогательным и домашним.

Вскоре дамочка вернулась в сопровождении двух седовласых мужчин, похожих на носорогов. Они боязливо приблизились ко мне и осторожно ощупали стенд.

-Согласно наряд-заказа… - завела было я, но носороги запыхтели и отодвинули меня в сторону. Некоторое время слышны были звуки, которые я склонна квалифицировать как задумчивое похрюкивание. Потом один из носорогов вышел и вернулся, конвоируемый молодым разгильдяем в грязной фуфайке. Подойдя к стенду, юноша крякнул, ухватился и унес его от меня навсегда…

-А Вы что стоите? – накинулись на меня носороги, - Идите в кассу!

Они ввалиливаются в дом, топоча и галдя, девица визгливо предвкушает ужин; на ней перекошенное платьице а-ля сиротка Хася, зато соломенная шляпка с розами. Почему мой дурак не купит ей нормальные вещи, непостижимо уму. Я ему как-то задала этот вопрос, он в ответ запыхтел что-то насчет самодостаточности и позитивного мышления, так это у них называется. Я не стала ему объяснять, что это у всех так называется и что радоваться тут нечему.

Теперь они с хохотом носятся вокруг кухонного стола, параллельно вынимая из корзины припасы, до меня доносится звук поцелуя. Похоже, до ужина дело не дойдет, предлагать им мою стряпню бессмысленно, им сейчас не до того. Кроме того, эта дурочка желает сама поражать его макаронами с кетчупом, что она там видела, бедняжка, в своем общежитии, страшно подумать…

В окно видно, как в доме напротив развивается кипучая деятельность. Задастые ребята в белых комбинезонах разматывают какой-то кабель, а хозяйка, помолодевшая от собственной предприимчивости, бегает вокруг и вертит руками. Возможно, ей даже кажется, что она это делает грациозно. Помимо безбрежного участка, где проживает она сама, регулярно скандаля в ответ на мои поползновения вынести стол на террасу, ей принадлежат еще три дома в городе.

Красавец мой, не наживший к 50 годам ни кола ни двора, ненавидит бедную старуху и любит порассуждать о гибельной силе денег. Старый сплетник уверяет, что муж сбежал от нее в Австралию с молодой секретаршей, не вынеся ее буржуазной зловредности. Тетка, однако, не унывает, перестраивает второй этаж и сверкает новой челюстью всем на зависть. Мой дурак, в свою очередь, тоже скачет и насвистывает, предвкушая сиесту в своем кабинете в обществе этой Хаси, вообще-то ее зовут Рейчел.

А меня зовут Леа.

Была сегодня на презентации так и не поняла чего в каком-то отеле. Отель поразил воображение. Шеренга костюмированных официантов на фоне длинного клеенчатого дивана.
Презентация проходила в обычном режиме захолустного шабаша - программу вел трогательный педик, похожий на тугой бутон, что сзади, что спереди. Дамы были в парикмахерских прическах, даже молодые, что совсем уже ни в какие ворота. Торжественно разыгрывались призы в виде офисных чайников и прочих фенов. Кухня отеля была представлена превратно понятой фаршированной рыбой, это были холодные закуски, горячего, невзирая на страстное ожидание, не было совсем.
А еще была культурная программа.
Сперва на дам нахлобучивали авторские шляпки (в углу присутствовал шляпочный стенд, откуда неестественно улыбалась авторша)и протаскивали их в таком виде поперек зала. Дамы держались храбро, решившись, видимо, идти до конца.
Потом тугой, как бутон, ведущий исполнил то ли две, то ли три песни про весну, держа присутствующих в непрерывном напряжении перед предстоящим розыгрышем офисных чайников.
А потом вышла Наташа Пивоварова, которую, в общем, мало кто заметил.

Маленькая женщина с неестественной мимикой. Живая легенда. Я четырнадцать лет не видела ее вблизи.
Мумия с кокетливой прической и чуть ли не с бантиком кланялась во все стороны в своей обычной коломбинской манере, выставив морщинистые локотки. Звук был жуткий, вокруг жрали парикмахерские прически. Она пошла по залу, показывая сильно пожившую спину и абстрактно улыбаясь, отчего лицо ее приобретало совсем уже нездешний вид, морщины перевешивали прическу. Она подходила к столикам, и у одного из столиков она сняла парик, под которым оказались какие-то освенцимские клочья, это была абсолютно мемориальная голова, голова помешанной старухи, она улыбалась и разевала рот над девичьим платьем Коломбины.

Это было поучительное зрелище.

Пойду-ка я, пожалуй, повешусь.

В молодости, года в 24, у меня был молодой любовник. Именно таков был его статус, поскольку самому ему было то ли 18, то ли около того. Я страшно гордилась тем, что могу позволить себе такую прихоть, кроме того, мальчик был действительно золотой и любовь была с большим надрывом. Мальчик этот жил у меня несколько месяцев. То, что он нигде не работал, подразумевается само собой, он был юн и хрупок, как анемон, и не без творческих поползновений опять же. Я в те времена была не то чтобы глупа, а как-то рассеянна в этих вопросах. У меня варилась своя жизнь, мне было не до глупостей типа подсчитывать, сколько он съедает. Да что он там съест-то, этот эльф, думала я.
У эльфа, однако, тоже была, видимо, какая-то внутренняя жизнь. Иначе чем объяснить тот факт, что раз в месяц, получивши от папаши какие-то бледные алименты, он неукоснительно отправлялся на рынок, где на все эти деньги до копейки набирал ерунды и радуясь неизвестно чему, приносил ее в дом. Это был его час. Весь вечер он сидел торжественный и даже объятия его становились в эту ночь снисходительно-небрежны. Все средства, отпущенные ему на месяц жизни, он без колебаний раз за разом тратил на это ощущение. Бедный ландыш, он хотел быть мужчиной.

Черепашка наша ест только из рук. Листик салата на полу ей никак не одолеть. Она с ним мучается полчаса, после чего бессильно роняет голову на лапку и замирает в отчаянии. Мне ее так жаль, что я готова часами стоять на четвереньках, подсовывая ей кусочки. Она в них вцепляется жадно и страстно, становится на цыпочки и разевает ротик. При этом она часто промахивается и цапает не листик, а палец. Слишком часто. Иногда она досадливо отводит листик лапой и тянется к пальцу, презрев условности. Бежит к нему со всех ног, встает на дыбы и вцепляется. Очень сильно.

Я начинаю ее побаиваться.

Звонит поклонник и домогается встречи. Договариваюсь с ним на восемь вечера в ближайшем кафе, кладу трубку. Ничего, в сущности, не произошло. Сейчас утро, до восьми вечера вечность. До кафе две минуты ходу. Разве плохо выскочить перед сном на полчасика пофлиртовать, спрашиваю я себя. Плохо. Только что передо мной простирался безбрежный день, теперь он бесповоротно отравлен. Мне придется об этом помнить. Смотреть на часы. За полчаса что-то надевать, рожу красить. Переться куда-то ради этого типа. Я его уже заранее ненавижу.
В семь часов тип звонит с извинениями, он не успевает. Как я его люблю!!!

Завтра должны придти гости. Жизнь мне не мила уже накануне. Разве плохо, если пара хороших друзей придет поболтать? Разве трудно накрыть стол на четыре персоны? Плохо. Трудно. Стол - это час работы, привычной и даже приятной. Но день перед этим отравлен бесповоротно. Я ненавижу этих людей, мне жаль этого вечера.
В шесть часов (стол накрыт, я в отчаянии) гости один за другим звонят с извинениями, они не успевают. Как я их люблю!!! Безбрежный вечер простирается передо мной, он снова мой, этот вечер. Счастье пришло в мой дом.

Несколько дней мне отравляет жизнь и лишает сна предстоящая встреча с работодателем. Я нисколько его не боюсь, мне ничто не грозит, мне просто отчаянно не хочется с ним встречаться. До тошноты не хочется, до спазмов. В назначенный день я, одетая, накрашенная и настроенная на победу, звоню и отменяю встречу под каким-то смехотворным предлогом. Ощущение счастья затопляет меня. Выход найден.

Если нельзя делать то, что хочется, может быть, хотя бы не делать того, чего не хочется?

Однажды я познакомилась с садистом. Т.е. это был вполне приличный мужчина, но я, едва разглядев, сразу же так прямо словами и подумала:"Садист." И чем дольше я с ним говорила, тем больше убеждалась - садист, однозначно.

И что вы думаете? Так и оказалось.

А мы завели черепашку. Вот.

Зовут Рози. Она у нас красавица, бегает так, что не догнать, а притомившись, забирается в свой угол (никогда в другой, только в этот)и медитирует там часами. Три дня не ела ничего вообще, я уже думала - не жилец, а сегодня как вцепилась в свой салат - агенты Эйвона нервно курят в уборной, по сравнению с ней они все меланхолики и ипохондрики. Поевши, совершила пробежку по кухне (8 кругов) и снова задремала. И никто-то ей не нужен.

Здравствуй, сестра...

Он там был самым главным, на этой стажировке, какой-то местный профессор, Надя не вникала в его регалии, она только сразу поняла, что он тут главный. Стажировка вообще была игрушечная, она так за все время и не сумела понять, о чем все так переживают и чего хотят. Ей все нравилось - городок был красивый, времени навалом, муж далеко. Курорт.

Франц (так его звали) увязался за ней в первый же день, подвез туда, подвез сюда. Пригласил на свидание в какую-то кофейню. Надя не поняла ни названия, ни адреса, она вообще не привыкла ходить по адресам, он повторил и два, и три раза, на третьем разе заметно обозлившись. Тоже, видимо, не привык повторять дважды.

Свидание прошло в обычном режиме, Франц молол чушь, Надя хлопала глазами, короче, вечер удался. Впереди было мероприятие у чуть ли не бургомистра, на которого Наде было плевать, но она пообещала, что после официальной части пойдет, так и быть, с Францем ужинать. Он ей понравился. Что-то в нем было пронзительное, отвага самоубийцы. Надя умела замечать и ценить такие вещи.

Вечер у бургомистра был мало того что людным, он был нескончаемым. Франц порхал от компании к компании, он, судя по всему, любил это дело. Надя изнывала, ходила с бокалом, сидела под пальмой, даже за ворота выползала - там ей сразу становилось легче, там не галдели и не бубнили, а была ночь и пустынная дорога под луной. Автобусы уже не ходили. Она бы уехала еще час назад, но ведь она обещала Францу ужин - слинять без единого слова было бы вульгарно, а что бы она ему сказала? Возьми меня на ручки?

В итоге наступила ночь, а вечеринка все не кончалась, и Франц блистал и фонтанировал на радость стипендиатам из развивающихся стран, а Надя сидела со своим бокалом теперь уже под олеандром, заложница своего честного слова, на такси у нее не было.

Наконец все кончилось, Франц подошел к ней, посадил в свой "Мерседес", повез туда и сюда, потом полюбил и любил еще год, разнообразно мотая нервы. Надя переживала и даже плакала иногда, но все это как бы понарошку. На самом деле она так и не опомнилась от этого вечера под олеандром. Так и осталась в недоумении...

Конференция прошла удачно, в смысле как всегда.

Я, как всегда, явилась ровно на свое выступление, 45 минут бегала по стенам, после чего мгновенно свинтила домой через книжный магазин. Аудитория, отсидевшая перед этим на чем только было возможно, включая пленарное заседание, реагировала опять-таки как обычно: разинув рот.

За десять лет я научилась различать выражения разинутых ртов. Они меня уже не обманут.

Нет таких слов в языке, чтобы передать, как я ненавижу телевизор.

Надя сидела и подсчитывала свои доходы. Доходы получались ничего себе, но какие-то виртуальные. Часть еще только ожидалась, другую часть еще предстояло отработать. Кроме того, платили ей в евро, а продавать валюту ей казалось святотатством – Надино сознание сформировалось в 90-е годы, когда слово «рубль» считалось бранным. В этом было и практическое преимущество – заработанные деньги оставались с ней надолго по той простой причине, что не имели хождения.

В этом месяце выходило 400, для января совсем недурно. Надя сильно зависела от календаря. Январь – мертвый месяц, как и август. Начиная с марта был конвейер, с сентября то же самое. Надя ненавидела свою работу. Десять тысяч лежали на балконе под ковриком, через пару месяцев вырисовывалась одиннадцатая. Надя мечтала дать дочери образование, лучше – за границей. Она закрыла блокнот, где все записи были зашифрованы (мало ли что) и пошла посмотреть на дочь. Дочь уже проснулась и таращила глазки. Надя взяла ее на руки.

В прихожей хлопнула дверь. Надя вскинулась, но было поздно, муж ушел на работу. Не догнать. Опять проворонила, не успела попросить денег. Те, что он дал позавчера, кончились быстро – Надя купила телефонную карточку и заплатила в парке за паровозик. На книжку уже не хватило, и Надя с горя на оставшиеся деньги купила пива и креветок. Теперь у нее не было ни гроша. А она-то собиралась … Короче, планы были – раз уж такое счастье, что в этот день нет клиентов.

Она частенько так и сидела дома весь день, денег не было даже на метро. Не продавать же сто евро ради того, чтобы проехаться на метро? Позавчера муж дал ей триста рублей. А в предыдущий раз вообще сто, десятками. Наскреб по карманам, в бумажнике были только тысячные купюры.

Надя вспомнила, как устроилась преподавать на курсы, два дня в неделю, просто чтобы иметь какие-то свои рубли. Золотое было времечко. Кремы покупала. Один раз даже сходила с подругой в ресторан. В книжный магазин – вообще каждый день. Жалко, что курсы закрылись.

Надя вообще-то была красивая, от мужиков отбою не было. В рестораны ее приглашали. Как-то ужинала с одним – он ей понравился, хорошее лицо, хорошая улыбка, и ерунду не молол. Назаказывал всякого. А потом вышел в туалет. Надю как ошпарило – вдруг не вернется, чем платить? В сумочке десять рублей, даже до дома не добраться…Он, конечно, вернулся, такое ведь только в кино бывает, но Надя сидела уже совсем отрешенная. И больше ни с кем никуда не ходила. Сидела дома и пахала.

Отработает часов одиннадцать, так что язык уже не ворочается и плакать хочется от усталости, денежки сложит одну к одной – и на балкон.

В живописи я не смыслю ни бельмеса. Но изображения домиков меня завораживают. До такой степени, что я их даже иногда приобретаю. Домик во весь холст, домик сбоку и над ним облачко. Домик у реки. Домик у дороги.

Есть даже картинки с домиками, которые рисовали специально для меня. Т.е. я объяснила, как обстоит дело, и картинки появились на свет. Они висят у меня дома. На каждой из них - много домиков. Не городской пейзаж, нет. Просто много домиков. И ни один не хуже другого.

У меня, видимо, все же не все в порядке с головой или перекошенное сознание.

Дело в том, что я всегда очень любила покупать бриллианты. Нормальные люди покупают домашние кинотеатры или цифровые камеры, а я бриллианты. Беда просто.

Дополнительная сложность в том, что я любила покупать их дешево. Был случай, когда я купила целую пачку этого хлама по 200 баксов за карат. Хлам нелегально прибыл из Израиля в банке с крупной солью. Шопар отдыхает, каких вещей я наделала из этой дряни по собственным эскизам...

Особенно я любила покупать это дело в Германии. Находишь лавочку, чем меньше, тем лучше, высматриваешь вещицу, желательно комиссионную, этак евро за 600. Для тех, кто не в курсе - в совке такая стоила бы тысячи две с половиной. Дальше все просто - долгая беседа с хозяйкой, и кольцо твое за 250. Вот зачем оно мне??? А вот. Понравилось.

Опыт мой в этом деле огромен, и здесь не обошлось без нечестной игры, а также без тяжких фрустраций.

Нечестная игра имела место в Эссене, где моя подруга присмотрела себе колечко, а я зашла в ее отсутствие и не просто сбила цену вполовину, но, не платя, заставила убрать его с витрины до завтрашнего дня. Назавтра подруга явилась с деньгами - ах, ох, кольца нет. Хозяйка стоит с непроницаемым лицом. Через полчаса являюсь я и забираю добычу. Нехорошо получилось, кто спорит.

Фрустрация была не помню в каком городе, это была мастерская 2 на 2 метра, где хозяин, пожилой господин с торчащими усами, предлагал свои изделия. Одно ему удалось, невзирая на усы. Это был браслет шириной в ладонь с зелеными турмалинами, там и сям вылезающими из него как бы невзначай. Просили ерунду. Но я была с мужем, и это был последний день поездки. Если бы я была одна, я бы получила его бесплатно. Этот браслет я вспоминаю до сих пор, и мне стыдно.

Мне стыдно не за то, что я ради этого браслета была готова на все. То, на что я была готова, не стоит разговора.

Мне стыдно, что я о нем помню.

С коллегой в курилке, на коллеге шуба, на мне шуба. Моя белая, ее - серая в крапинку.
Я: - О, какая шуба!!!
Коллега: - Ах! Я ее купила в Дюссельдорфе!
Я: - О да! Немецкие шубы! Им сносу нет!
Она: - Вот-вот!!! Она ведь, знаете, довоенная! Купила в секонд-хенде... (смущается).
Я: - Что Вы говорите... Ни за что бы не подумала...
Она: - Да где Вам. У Вас вон какая...

Свою я купила по объявлению у мерзкой тетки, торгующей меховой ветошью. Купила за 300 баксов - понравился фасон...

Она: - Да разве можно сравнивать...Вот посмотрите этикетку, эта фирма - такое ретро, ее и не знает уже никто...

Смотрю на этикетку и запахиваюсь плотнее. У меня такая же.

Она: - Это же только Вы у нас такая шикарная, каждый день шубы меняете...

Я улыбаюсь, пытаясь изобразить смущение - ах что Вы, не надо лести...

Дома у меня еще четыре шубы с такими же этикетками.