Больше всего на свете я не люблю выходить из дома. Это у нас семейное - ребенок, собираясь на свои балеты, каждый раз рыдает: "Опять куда-то переться. Ну когда же от нас все отвяжутся???..."

У Розендорфера был лет пятнадцать назад роман "Письма в древний Китай" - милая вещица без затей о приключениях древнего китайца в современной Германии. Там этот древний китаец писал на родину далекому другу:
"К кому не придешь, никого невозможно застать дома. Не странно ли это? Ведь у нас всякий знает: если человека нет дома, то либо он умер, либо его вызвали к императору..."

В свое время я прочла кучу мемуаров о концлагерях. Там особенно подчеркивалась роль личной гигиены. Дескать, перестал мыться и вообще опустил руки - прямой кандидат в печь, можно биться об заклад и даже делать ставки. А жизнеспособный индивид - он не тратит силы на рефлексии, а обливается водой и бреется заточенной ложкой. Вид имеет бравый и имеет все шансы если не посетить лагерный бордель, то хотя бы дожить до прихода американцев.

Забавно, что наглядная агитация в лагере внушала то же самое. "So bist du rein" - и изображение вымытого хефтлинга, застегнутого на все пуговицы (где он их взял???), "So gehst du ein" - доходяга во вшах, неопрятный и утративший человеческий облик. И еще много всяких плакатов такого же содержания. Но это все была вражеская пропаганда, до идеи чистоплотности как экзистенциального вектора приходилось доходить своим умом вопреки очевидному. Т.е. чтобы не попасть в печь, индивиду следовало не размышлять о судьбах мира и не вопрошать свою совесть, а быстро соображать и при этом прилично выглядеть.

Может быть, если не падать спать в чем была, а хотя бы смывать косметику, жизнь наладится? По-моему, это был бы сильный ход...)))

Я вообще все открытия делаю поздно. Типа вся группа пошла уже спать, а я еще только принялась за компот. И открыла для себя.

И вот что я для себя открыла.

Все, что здесь происходит - это неправильно. Человек, как последний идиот, думает, что наконец он сможет сформулировать, что его мучает и тревожит. Ничего подобного.

Это такой же Освенцим, как везде. Ты все время на глазах. Сперва это стимулирует, давай пиши, кто-то тебя читает, наконец кто-то тебя выслушает, и тебе ничего за это не будет. А потом ты начинаешь писать для них, для тех, кто тебя читает. Прикидываешь - стоит ли. Или это слишком мрачно. Или, наоборот, как у всех, а надо ведь не как у всех.

Это еще не литература, но уже публицистика. Это, зайчики мои, профессия. И не надо делать вид, что это рвется наружу из израненного сердца. Ничего ни хрена не рвется, это бизнес.

Я тут наткнулась на благотворительное сообщество, курирующее детские дома. Вот они пишут - съездили туда-то, привезли то-то. Навестили в больнице маленькую Леночку.

Я рыдала. Я, молодая, здоровая, благополучная тетка, нянчусь со своими детскими травмами, - а где-то есть маленькая Леночка, которую некому навестить в больнице.

Чем мы все занимаемся, уроды?

Новая жизнь могла бы выглядеть так.
Пойти начиная прямо с пятницы на танец живота. В это время у меня клиенты - плевать на них, пусть денег станет еще меньше, это облагораживает лицо и прочищает чакры.
С курсов тоже уволиться к чертовой матери, пусть не воображают о себе, будто на них свет клином сошелся.
Тех клиентов, которые осточертели - вообще на фиг. Минус 300 евро. Чакры станут просто стерильные.
Свекровь - на фиг, попила моей кровушки. С ребенком буду сидеть сама все 7 дней, ни в магазин выйти, ни на свидание - фигня, зато никто не будет визгливо смеяться за стеной.
Заодно и с мужем разведусь, опять-таки храпеть никто не будет - сон наладится, а в моем возрасте сон - лучшая косметика. Минус 1000 баксов.
На дневник забить, вместо этого ежедневно убирать квартиру. Тренирует волю, и опять же плюс 150 евро (смотри-ка, жизнь-то налаживается).
Замутить фирму с бывшим мужем - сенсорный голод будет утолен на годы вперед, и еще годы платить по долгам, все при деле.
А новую шубу не покупать!!!! Хватит и тех, что есть.

Что делать с квалифицированными специалистами, которые не разделяют принятую в компании систему ценностей, однако сами не уходят и продолжают работать?

Судя по ряду признаков, кривая моей деградации за последние три месяца достигла минимума. Все самые неаппетитные моменты пережеваны, проглочены и находятся непосредственно на пути в вечность.

Впереди, по-видимому, позитивная динамика. Т.е. кривая должна пойти вверх. Любознательность, отзывчивость, самоотверженность станут прибывать день ото дня. Единственное, что меня печалит - что рано или поздно им суждено достигнуть максимума. Я представляю себе этот максимум и заранее содрогаюсь.

Когда я вошла в тот возраст, в котором дети задают вопросы, мои родители были к этому готовы. Я даже предполагаю, что некоторые ответы они заранее продумали и отрепетировали. Вопросов, однако, не воспоследовало.

Родители сперва умилялись, затем встревожились, потом смирились. Спасибо, хоть к психиатру не потащили.

Шли годы. Вопросов так и не было. Теперь этому уже удивлялись любовники и прочие мужья. Вопрос "Сколько вы на этом заработали?", равно как и вопрос "А где остальные деньги?" не считается, поскольку это не вопрос, а предъява.

Никогда, ни одному человеку мне не захотелось задать ни одного вопроса.

Психиатр, кстати, тоже не выход, ведь он вопросы задает сам, а уж что-то, а отвечать-то я умею....

Вот считается, что я хороший преподаватель. Типа звезда. Типа преподаватель будущего, была и такая формулировка на каком-то симпозиуме. Меня вообще как только не называли (ненормативные варианты мы здесь опустим).

Что во мне, собственно, хорошего?

Вообще-то, если быть откровенной, меня до сих пор мучает некий коплекс самозванца. Я вторглась в этот бизнес (назвать это наукой до сих пор не могу, язык не поворачивается) как потребитель. Продвинутый, сильно продвинутый, но по-прежнему потребитель. Я так и не научилась смотреть на ученика, как на ленивое быдло, недостойное тайн, коих я причастилась. Он мне брат и друг, и я разговариваю с ним так: тут вот какая фигня. Это сюда, а это туда, и будет нам счастье. Попробуй.

В этом суть моей методики, как ни смешно.

Лучше всего это работает, когда ко мне приходят люди от нормальных, качественных преподавателей. Приходят запуганные и отупевшие, а через полчаса начинают таращить глаза и улыбаться - все, оказывается, так просто... Безногий бросает костыли и пускается в пляс.

А я на него смотрю и радуюсь.

Тут есть один неприятный пункт. Он-то после этого хочет быть со мной вечно. А я этого вовсе не хочу. Он мне уже надоел.

Забавно, как я всю жизнь избегаю прикосновений. Как амеба, как инфузория. Т.е. вся жизнь подчинена, в сущности, одной цели - уйти от этого, от этих боков, от этого дыхания, тем более от этих рук.

При этом нет ничего, чего я желала бы так страстно, как именно прикосновений. Чтобы дотронулись. Чтобы погладили, похлопали, я не знаю что. Чтобы уткнуться не в подушку, а в плечо. Чтобы пожалели.

Я вспоминаю себя лет в 12. Как я ложусь спать. Все нормальные люди занимаются онанизмом, а я вместо этого обнимаю себя одной рукой за спину и глажу, и шепчу:"Все будет хорошо..."

И в 20 лет то же самое, и в 30. Через год будет 40, а ничего не изменилось. И все мужчины были именно для этого, а совсем не для оргазмов. Оргазм - это не просто самая дешевая вещь на свете, это даже не бонус - это нагрузка, отвлекающая от главного.

Главное приходилось выковыривать по кусочкам. Чем дальше, тем труднее. Хотя, надо признать, и в начале я не питала иллюзий.

Это жуткий цирковой номер. Когда даешь себя обнимать любому проходимцу, видишь все на два-три-четыре хода вперед и торопишься съесть, впитать, загрузить про запас эти минуты искренности, они ведь делают это искренне, они иначе устроены.

И потом, когда запас иссякнет, найти нового донора и опять насосаться.

И удовольствия ведь никакого, он же тебя не любит, он реализует свою программу и ты для него такая же пища, как и он для тебя, он-то этого не понимает, счастливец, но ты-то понимаешь...

Ты все понимаешь, и сворачиваешься калачиком, и гладишь себя по спинке, и по плечику, и шепчешь себе: "Все будет хорошо, все скоро кончится, спи..."

Бывший муж, болван и лузер, докатившийся до должности плотника в фирме "Муж на час", мечтает уйти из фирмы и открыть другую такую же.

Израильская армия. Фельдфебель орет на бестолкового новобранца:
- Лифшиц, купите себе уже гаубицу и откройте в конце концов собственное дело!

- У Вас беременность, недели четыре. - сказала телефонная трубка.
- Спасибо, - сказала Надя, стараясь не шевелить лицом. Рядом лежал Андрей, насторожившись до такой степени, что держал ее за колено, пока она разговаривала.

Он вообще последнее время был какой-то боязливый, все спрашивал, любит ли она его, и компьютер свой к ней перетащил - звонок, она открыла дверь, а там он с компьютером наперевес. Пустила, что было делать, не гнать же на мороз.

С тех пор так и стояли два компьютера рядышком под столом. Надя иногда забавлялась, подключая то один, то другой. Даже читала, внутренне напрягаясь, его драматическую личную переписку. У него, видите ли, была любимая, у женатого балбеса, ничего менять он не хотел, и любимая взбунтовалась. Одновременно взбунтовалась и жена, и с тех пор Андрей этот болтался по свету в поисках счастья, т.е. кого-то, кто его приютит и не станет задавать вопросов.

Надя не задавала вопросов. Ей было не до того. Тем не менее она с большим интересом прочла переписку с бывшей (взбунтовавшейся) любимой, которая заключалась в том, что Андрей вылез к ней на сайте знакомств под чужим именем и с чужой фотографией, дождался взаимности и исчез. Посыпались письма на тему:"Где ты, я умираю.", и тут-то и воспоследовала развязка: это, дескать, я, не умела ты меня ценить и т.д.

Надя читала все это и вспоминала, как они познакомились. Обычно она перед свиданием брила ноги, мало ли что. В тот раз она ноги не брила - дело того не стоило. Она его так и обозначала первые пару месяцев: ну, тот, для кого я ноги не брила, помнишь?

Она их и потом не брила. Как-то все получилось очень хорошо. Какая-то нежность, я не знаю. Засыпали в обнимку. Приходил - в дверях целовал. Ну и вообще. Но ноги не брила упорно. Как будто что-то хотела этим сказать, но до него так и не дошло.

Андрей вообще был хороший. Трогал ее все время. Не за руку, так за спину, за плечи - мимо проходит, обязательно дотронется. Бывший муж был не такой. И спать ложились вместе, и шептались на подушке. Андрей, правда, шептал какую-то ахинею про свою работу или про бывшую жену, но важен сам факт. С бывшим мужем такого не бывало.

Бывший муж, кстати, звонил регулярно раз в неделю и спрашивал, как дела. И отвозил, куда надо. И вообще приносил пользу. Он и раньше приносил пользу, как умел. Только на подушке не шептался - не о чем было. И детей у них не было. Надя уже всех врачей обошла, от уколов живого места не было, а ему, мужу то есть - хоть бы хрен, нет и нет, лишь бы телевизор смотреть не мешали.

Андрей все же докопался до правды и сразу же упал на колени и уткнулся в живот. Он, наверно, читал, что так полагается. Надя смотрела на его лысеющую макушку и думала: пусть еще немножко поживет, переживает ведь, бедняга. Ей рисовались райские картины. Все ее мужчины сплотились вокруг ее ребенка, у ребенка восемь пап. Никто никого ни к кому не ревнует (пора уже идиотам понять, что ревновать не к кому), но все обрели смысл, и цель, и дом, и семью. Ребенок растет, не касаясь ногами земли, передаваемый с рук на руки. Разве восемь, ну ладно, три, ОК, два папы не лучше, чем один?

Как-то вечером Надя, лелея свой еще никому не видимый живот, зашла в свою же собственную комнату, где стоял компьютер (два компьютера). За компьютером сидел Андрей, в последнее время он частенько там сидел, в ее комнате. Когда она вошла, он быстро закрыл окно. Она уселась в другой комнате и долго плакала, обнимая несуществующий еще живот. Сказка о восьми папах рушилась на глазах.

Спустя неделю Андрей съехал в обнимку с компьютером. Он долго сопротивлялся и растопыривал конечности. Его план тоже рушился, план выживания на пустом месте.

Потом настала спокойная пора. Надя ходила в консультацию, выслушивала там галиматью. Ходила на работу, затаившись. Ходила в гости и просто гулять. Чего-то не хватало.

И она позвонила бывшему мужу.

Изобрела давеча новый ролл. Называется "Бедная девушка" и делается на пустом месте, т.е. без затаривания в супермаркете. Вкусно оказалось необычайно.
Теперь в моем меню 21 позиция.

В самом деле, задумалась я тут как-то - почему я не пишу о простых вещах, из которых состоит моя жизнь? Все люди как люди, одна я, как всегда, как хрен на блюде. Вот что мешает, к примеру, рассказать всему миру, как я куда-то съездила, да еще и фоток понавешать. Как у меня были гости и что мы ели, а также кто что сказал с пьяных глаз. Как у меня началась менструация и как она кончилась и что я думаю по этому поводу. Что куплено, да что пригорело, и какого я мнения о холодной зиме.

Я плохого мнения о холодной зиме.

Я вообще крайне невысокого мнения обо всем, что происходит в моей жизни...

Он у меня учился, и мне уже не припомнить, когда это началось, - его лицо, и его голос, и его шутки, не говоря уже о его манере носить длинный плащ так, как это делал он один, я имею в виду, в моем окружении. Я думала о нем так, как если бы мы и впрямь были небезразличны друг другу.
Будь это на самом деле так, меня подстерегала бы тысяча ловушек, в первую очередь его имя, это клеймо, а в чем это имя было виновато, так единственно в том, что было тоже двусложным и с ударением на втором слоге и тоже нерусским.
Ну, с именем я расправилась быстро, я превратила его в фикцию, как превратила в чистую иллюзию и его носителя, путем простого усечения. Но он продолжал маячить передо мной своим лицом, своим плащом, постоянно напоминавшим, что жизнь не удалась и что плащи развеваются давно уже не для меня, и своими костяшками пальцев, так похожими на мои, не говоря уже о запахе изо рта, вполне земного рта, со всеми характерными для наших граждан безобразиями.
И однажды я увидела его вдвоем с девицей, невестой, судя по ее невзрачности, и она-то уж, конечно, не злобствовала по поводу плаща и зубов, а глядела безмятежно, и на мгновение он увиделся мне ее глазами,- рослый, спокойный и сексуальный до одури со своим дегенеративным лицом, - именно тот, кто вправе был дразнить своим плащом безмозглых теток, и я поняла, что жизнь проиграна и что тот, кто когда-то сводил меня с ума одним поворотом головы, он действительно никогда не вернется, никогда.
Бессонница и Гомер, одним словом.

Одна девочка очень хотела, чтобы ее любили. Т.е. она практически ни о чем другом не думала, только грызла ногти и вопрошала - ну почему, почему меня никто не любит????

При этом, когда с ней пытались дружить, она не понимала, о чем речь, разгоняла всех пинками и возвращалась к своим размышлениям.

Нашлись, однако, умные люди, которые раскрыли ей глаза на истинное положение вещей. На это ушло несколько лет. Т.е. несколько лет в холод и в зной девочке внушали - как тебя любить, ты же ничем не интересуешься?

На что девочка простодушно отвечала - как это ничем?7? А любовь??? Это вам что - хрен собачий???

В ответ на это ей долго читали лекции про самодостаточность. Бывали также семинары и практические занятия. Один семинар чуть было не кончился совсем плохо, но обошлось, откачали.

В конечном итоге девочка прониклась и заинтересовалась тем, что лежало рядом (она от природы была нелюбопытна и не склонна тратить силы на всякую ерунду). То, что лежало рядом, как будто этого и дожидалось, поскольку немедленно начало приносить деньги, как нанятое.


Девочка, до тех пор пребывавшая в некотором недоумении, при виде денег пришла в сознание и даже ими заинтересовалась, причем вполне искренне. С тех пор ей было что ответить на вопрос "Чем Вы интересуетесь?"

Самое смешное, что это ничуть не помогло. Теперь, когда в ее жизни было что-то, чем она живо интересовалось, ее все равно никто не любил. Особенно когда она искренне отвечала на вопрос, чем вы, дескать, интересуетесь. Ей вообще, видимо, противопоказано было искренне отвечать на вопросы, а отвечать по-другому она не умела.

Настал день, когда девочке наскучили деньги. Не в том смысле, что их стало слишком много, а в том смысле, что ей надоело о них думать. Ей хотелось думать о чем-то более достойном. Например, о любви.

Тогда она свернула свою деятельность, села и стала думать о любви.

И что вы думаете?

Оказалось, что жизнь прошла.

И это бы еще ничего. Хуже было то, что каждый, буквально каждый макал ее носом и приговаривал - ты же ничем не интересуешься, как тебя можно полюбить, ну подумай сама!...

Несколько лет назад у меня был недолгий период между двумя мужьями тире сожителями, в который успело втиснуться столько соискателей, что их не то что по именам - по лицам-то не вспомнить.

Но некоторые все же запомнились. Был, к примеру, соискатель из то ли Москвы, то ли Под-Москвы, владелец фармацевтического завода. Первое, о чем он меня спросил после первых раскланиваний (дело происходило в интернете, разумеется), это сколько денег мне требуется в месяц на жизнь. Тогда и цены были другие, и мои собственные доходы были поменьше, так что я, удивившись слегка такому вопросу, чистосердечно ответила: долларов пятьсот, пожалуй. Корреспондент затрепетал и тут же воспоследовал второй вопрос: а если не просто на жизнь, а на все про все? Т.е. какая сумма обеспечила бы мне безбедное существование?

Жила я одна, все, что нужно, у меня было. Крупных покупок я в тот момент тоже не планировала. Пораскинув так и этак и соотнесясь со своим тогдашним жизненным стандартом, я опять-таки чистосердечно ответила - тысячи полторы...

Мистер Твистер сел в машину и тем же вечером примчался свататься. Как выяснилось, его потрясла моя непритязательность. Вот такую он, дескать, и искал - милую, домашнюю и нежадную...А то ведь, кого ни спросишь, так и начинается - то шуба, то квартиру ей сними. Голову преклонить негде.

Он очень удивлялся, бедный, что я за него не пошла.

Только что прочла у кого-то (ссылку, разумеется, не сохранила):
Я поднимаюсь на трибуну, в зале порядка 300 человек (ПЧ). Отпиваю из стакана, откашливаюсь и завожу:
- Вчера у меня болел живот. Сейчас вроде полегчало.
Зал рукоплещет.
Дальше следуют прения, где каждый норовит озвучить свой собственный опыт. (Воспроизвожу по памяти.)

Через пару недель у меня конференция. И у меня есть сильные опасения, что выглядеть это будет примерно так.

Передо мной зал, заполненный на четверть, но лица все умные и вдумчивые. Я рассеянно кружу по залу, наконец начинаю:
- Странно все это как-то и непонятно. Вот вроде я такая умная, а сказать мне вам нечего. Я, конечно, могла бы вас кое-чему научить, но скажите сами, по совести, положа руку на сердце - на фиг вам это сдалось?
Зал не то чтобы рукоплещет, но проникается.

Тогда я говорю:
- А давайте я вам что-нибудь расскажу?
Мнения разделяются. Одни кричат "Давай-давай!", не переставая жевать. Две женщины в задних рядах достают блокноты. Первые ряды достают распечатки, чтобы с ними сверяться и указывать на неточности. Человека четыре незаметно якобы выскальзывают на тему попить пива.

После выступления меня окружают: две женщины, желающие сделать уточнения в своих конспектах, шестеро из первых рядов на предмет попить пива и один человек, самый робкий, дождется, пока все рассосутся, чтобы сказать:
- Вы великолепны.

Так было каждый год, так будет и теперь.

В том же самом журнале полгода спустя появился новый опрос. Теперь я понимаю, что журнал отчаянно боролся за свое существование и бой в итоге выиграл. А тогда я долго пыхтела и возмущалась.

Вопрос к женщинам был такой: согласились ли бы Вы за $1000000 провести ночь незнамо с кем?

Результаты опроса также имели место.

Ваше мнение? ))))))

Лет десять или пятнадцать назад в одном немецком журнале я наткнулась на такой опрос.
Вопрос: что меня больше всего удивило? (Результаты были тоже опубликованы).

Мне было года четыре или пять, когда меня отправили в санаторий на предмет оздоровления. Санаторий был где-то недалеко, т.е. посещения были, соответственно, еженедельные, чего я по молодости лет не могла оценить. Я тогда вообще мало что могла оценить, как любой малолетний хулиган, которому по первой ходке невдомек, где лучше кормят и где конвой сговорчивее.

Сперва меня потряс факт перлюстрации почты. Ребенку моего возраста, строго говоря, вообще не полагалось писать писем, тем более длинных. Я писала. Письма мои зачитывались публично в назидание всему коллективу, особенно подчеркивалась недопустимость пассажей вроде "И причесать-то меня здесь некому..."

Потом меня посадили в карцер, т.е. поставили в угол за непочтительность. Непочтительность выражалась в категорическом отказе рассказывать сказки, усевшись в центре круга слушателей на большой неудобный стул. Еще она выражалась в употреблении слова "абсолютно". Это взрослое слово, сказали мне и поставили в угол.

Хуже всего было с едой. Такой еды я не ела ни до, ни после и до сих пор убеждена, что есть ее нельзя. Я в тоске сидела над тарелкой и час, и два, и настал день, когда группа отсмотрела мультики, построилась и ушла наверх спать, а я все сидела.

Воспитательница хотела домой, это понятно. Но позволить мне не съесть ужин означало некую капитуляцию, которой она почему-то не могла себе позволить. Я не думала о таких пустяках, как капитуляция, меня просто начинало выворачивать от каждого куска, иначе бы я давно все съела. Т.е. это не был идеологический поединок. Она просто принялась запихивать в меня ложку за ложкой. Меня немедленно вырвало на пол. В ответ на это мне дали тряпку и велели убирать. Я убрала, как умела, заливаясь слезами. Тогда меня отпустили спать.

Я поднялась по пустой и страшной лестнице в полной темноте, пару раз ошиблась дверью и в конце концов добралась до своей кровати. Вокруг спали чужие, дыша и шевелясь.

Не стану врать, что я дала себе тогда какую-то клятву. Мне было не до того. Но я не забыла этого вечера.

Когда я расставалась с мужем, или, если называть вещи своими именами, выгоняла его из дому, это была тяжелая сцена. Помогали, конечно, накопившиеся обиды, и новый мужчина манил и звал из своих горных краев новой жизнью и всяким там сладким сном, но все равно было трудно.

Очень хотелось плакать, а плакать было нельзя, нужно было довести дело до конца. Вот доведу - тогда и поплачу, думала я, наблюдая, как мой муж кротко и жалобно, не сказав ни единого худого слова, пакует свои вещички...

Наконец дверь за ним закрылась. Я села к столу на свое, отныне только свое место, налила себе кофе и приготовилась плакать.

Не плакалось. В доме была такая чистота и тишина, и все вещи были так красивы, и на кухне вдруг стал такой уют...

Мой дом улыбнулся мне. Он сказал - наконец-то мы одни.

Новый мужчина долго бушевал у себя в горах и даже предпринимал экспедиции. Ничего не помогло. В тот день я узнала такое счастье, какого не знала ни до, ни после. В тот день я поняла, к чему надо стремиться.