Идея заработать денег не давала мне покоя с детства. Мне виделось в этом что-то героическое. Немаловажен, кроме всего прочего, фактор конкуренции – моя подруга Рыбакова начиная со второго курса работала в гардеробе Юсуповского дворца и была, по ее словам, полностью удовлетворена результатом.

Поэтому, когда на кафедре радиопередатчиков в моем присутствии возник разговор о том, что нужен, дескать, художник-оформитель, да где ж его взять, я была уже внутренне готова к тому, чтобы предложить свои услуги. Справедливости ради следует заметить, что я готова была предложить их и в любом другом качестве. Неважно, с чего начинаешь, полагала я, карьера гения всегда причудлива и непредсказуема.

Первой жертвой, оказавшейся на моем пути, стал благоволивший ко мне преподаватель этой кафедры по фамилии Малякин. Послушав некоторое время чушь, которую я несла, он погрузился в глубокую задумчивость. Однако не прошло и двух недель, как он возобновил этот разговор.

- Таки Вы говорите, Сонечка, что Вы-таки умеете рисовать? – так началась наша беседа. В ответ на это я молитвенно сложила ручки на груди и принялась подпрыгивать, стараясь, однако, не слишком громко топать, чтобы не спугнуть удачу.

Удовлетворенный моим ответом, Малякин скрылся в недрах кафедры, но вскоре вернулся, волоча за рукав печального субьекта с перхотью на воротнике.
-Юрий Васильевич, это-таки то, о чем я Вам говорил, - представил он меня. Юрий Васильевич засопел и сделал попытку вырваться, но Малякин знал свое дело. Атакуемый миролюбивым бурчанием с одной стороны и счастливым повизгиванием с другой, Юрий Васильевич Куликов, завлаб, зануда и отец семейства, примирился со своей участью.

Был оформлен наряд-заказ на изготовление 1 (одного) рекламного стенда студенткой третьего курса имярек. Я была потрясена тем фактом, что кафедра радиопередающих устройств нуждается, оказывается, в рекламе. Прижимая к сердцу этот документ, я отправилась в буфет.

- Всего сорок рублей, - поморщилась моя подруга Рыбакова. – Вечно ты намудришь. Шла бы в гардероб.

Но сладкий яд богемной жизни уже проник в мою кровь.

- Нельзя, Рыбакова, зарывать талант в землю, - вещала я, - кому много дано, с того много и спросится…

На следующий день я понесла свой талант в лабораторию. Лаборатория располагалась в недрах Апраксина двора, и на поиски ушло полдня.

- Я художник, - отрекомендовалась я, внутренне зажмурившись от такого самозванства, но лицом не дрогнув. – Пришла изготавливать стенд. Согласно наряд-заказа. – и я потащила из-за пазухи судьбоносную бумагу.

Это дерзкое заявление не вызвало, однако, никакого интереса. Двое пыльных мужчин в пиджаках посмотрели на меня в недоумении и снова припали к осциллографу.

- Где мое рабочее место??? – взывала я, - Где инструменты???

Полчаса спустя мальчик в синем байковом халате приволок мне большую чертежную доску. Я водрузила ее на стол одной из сотрудниц, так, кстати, никогда мною и не увиденной, и замерла в творческом процессе.

Задача, стоявшая передо мной, представлялась мне следующим образом: надо покрасить стенд масляной краской, затем нанести текст, после чего пойти в кассу и получить деньги.

- А где у вас масляная краска? – прозвучало в тишине. Пиджаки задрожали, но не издали ни звука.
- Что же это у вас – и краски нет??? – возмутилась я и побежала искать байковый халат. Он курил в коридоре.

Диалог развивался так.

-Где краска?
-Какая краска?
-Масляная.
- Нету, - глубокая затяжка.
- Как нету???
- Так. Нету.
- А какая есть?
- Водоэмульсионная.
- Так. А масляной, значит, нету?
- Нету.
- Ну, давай эмульсионную.
- Она в кладовой. А ключ у завлаба.

На следующий день краска нашлась. Три часа я вдохновенно наносила на доску слой за слоем. Потом оставила все это дело сохнуть и отправилась обедать. К моему возвращению доска оправилась от потрясения и выглядела, надо признать, довольно бодро. На радостях я покрасила ее еще четыре раза. Теперь она походила уже не на стенд, а на больничный подоконник. Была пятница.

В понедельник выяснилось, что в сухом виде мое творение не выдерживает никакой критики. Многовато краски, решила я, надо немножко снять. Я сбегала в туалет, намочила там под краном тряпочку и принялась тереть ею многострадальную поверхность. Поверхность была неуязвима. Через полчаса, рассвирепев, я вскипятила чайник, предназначенный для лабораторных чаепитий, и медленно, с садистским наслаждением, стала поливать стенд кипятком. Когда он весь вспучился и пошел пузырями, я опомнилась и, хныча, побежала искать байковый халат. Он курил в коридоре.

- А что, эта краска не смывается?… - заканючила я.
- Нет.
- Она же водоэмульсионная. На воде, значит…
- Не смывается, - байковый халат лихо раздавил окурок об подоконник и посмотрел мне в переносицу.

Остаток дня и весь вторник я отскабливала краску кухонным ножом. Нож я принесла из дома, мама сопротивлялась и пыталась даже лечь костьми, но это не помогло. Что это, в самом деле, за пижонство, изнемогала я, отскребая мерзкие белые хлопья. Надо просто обклеить доску бумагой.

- А где у вас бумага???

Пиджаки не пошевелились, привыкли, наверное. Я фыркнула и побежала к халату. Он как раз тушил сигарету об подоконник.

-Бумаги нет, - заявил он, - бумага – дефицит.

Ничего, думала я, вы меня еще не знаете, но вы меня еще узнаете. Так и случилось. Два часа спустя я ворвалась в лабораторию и грохнула на стол рулон обоев. Они, правда, были малиновые и в корабликах, но с изнанки вполне себе ничего. Я немедленно сварила в чайнике клейстер и приклеила обои к стенду. Стенд воссиял.

Остаток дня конструкция сохла. Я курила в кафе с Рыбаковой.

- Работа движется, - напускала я туману. Тогда я еще не знала слова «проект».

В четверг мое детище встретило меня неприветливо. Оно все перекосилось и покрылось буграми и складками. Кроме того, тут и там виднелись отпечатки моих пальцев. Тогда я еще не знала слова «концептуальный», поэтому принялась экстатически отдирать обои обратно. Это оказалось непросто, пришлось снова прибегнуть к кухонному ножу. Чайник пришлось выбросить.

Размазывая слезы по щекам, я потрусила в институт к Малякину.

- Ну как, готово? – лучезарно осведомился он.
- В общем да, остались кое-какие штрихи, - залепетала я, стараясь не смотреть в глаза. = Только их довольно много, знаете. Штрихов я имею в виду. У Вас нет ватмана?
- Зачем???
- Для курсовика. – тут я занялась шнурком на левом ботинке. В то время я совершенно не умела врать.

Всю пятницу я раздумывала, как поизящнее прикрепить ватман к доске. Клеить мне больше не хотелось, да и клейстер варить было уже не в чем. Я решила прибить его гвоздями. Такими очень маленькими гвоздиками.

Байковый халат был на своем обычном месте.

- Гвоздей нет.
- Да мне не гвозди. Мне такие – ма-аленькие…
- Никаких нет. Вон можешь из другого стенда надергать.

Чем дергают гвозди, я не знала, а под рукой были только ножницы. Гвоздей в другом стенде оказалось неимоверное количество, к вечеру руки отказывались повиноваться.

Набравшись сил за выходные, я начала их, эти гвозди, вбивать. Молоток я принесла из дома, сломив сопротивление папы, так как от меня не укрылось, что байковый халат стал в последнее время как-то странно подергиваться при моем появлении. Видимо, я была его совестью…

Надо сказать, что до сих пор пиджаки стоически переносили все капризы моего вдохновения. Даже к утрате чайника они, вопреки ожиданиям, отнеслись философски:

- А где наш чайник?
- Понимаете…
- ГДЕ ЧАЙНИК?????
- Как вам сказать…
- Ну и хрен с ним.

Однако после первых десяти гвоздей пиджаки зашевелились и заволновались.

-Много их там у тебя еще?

Я была так счастлива, что моей работой наконец заинтересовались, что потащила их к своему столу и принялась излагать им свой замысел:
-Видите, гвоздики прибиты часто-часто. Так будет на всех четырех сторонах, и ватман не будет оттопыриваться.
Я доверчиво переводила взгляд с одного на другого, как бы приглашая их порадоваться моей выдумке. Пиджаки, однако, не разделили моего оптимизма.
- На всех сторонах? Ну-ну…

Следующие два дня пиджаки не появлялись вовсе. От этого я занервничала, сделала неверное движение, и ватман порвался почти до середины.

В четверг посвежевшие пиджаки злорадно наблюдали, как я выдергиваю гвозди обратно.

Разжившись у Малякина еще одним ватманом, я упростила свою задачу до предела. Я приколола его кнопками, и не «часто-часто», а именно так, как это делают чертежники.

В этот момент дверь открылась, и появился печальный Куликов. Бросив беглый взгляд на меня, он суроово направился к пиджакам, которые тотчас же бросились к нему и принялись наперебой ябедничать. Я не слышала, что они там говорили, но до меня часто долетало слово «чайник», произносимое с особенным надрывом. Когда Куликов приблизился ко мне, я заслонила телом свое детище и залопотала что-то про штрихи.

После его ухода я занялась собственно штрихами. Первым из них был заголовок. В столе одной из сотрудниц нашелся отрез дерматина, предназначавшийся, судя по всему, на обивку двери. Из него я вырезала буковки. По моим подсчетам, мне требовалось такое ничтожное количество материала, что владелица просто не могла заподозрить убытка. Буковки, однако, выходили какие-то неровные и, изведя сантиметров двадцать, я пришла к выводу, что надо их сперва чертить, а потом уже вырезать. Так я и сделала. Буковки вышли ровненькие и хорошенькие на загляденье, но что-то в них настораживало. Присмотревшись, я установила, что приклеила их на дерматин не той стороной, и теперь они все задом наперед. Пришлось повторить всю процедуру сначала.

Заголовок удался на славу. Он даже почти поместился на стенде. Мне удалось сделать так, что половина последнего слова спускалась вниз изящным завитком. Вообще, с моей точки зрения, это была странная фантазия – выносить в заголовок такое длинное название. «Кафедра радиопередающих устройств». Это ж с ума сойти можно.

Так или иначе, заголовок был готов.

- Ну, чего писать? – осведомилась я у Куликова, бесцеремонно прервав его задушевную беседу с одним из пиджаков на слове «компаратор».
- Как – чего? Я разве не дал? – засуетился тот. Повозился в столе и извлек пачку фотографий и какой-то клочок бумажки.
- А это чего? – подозрительно спросила я, разглядывая этот обрывок.
- Это – текст. – сурово проговорил Куликов и отчалил на обед.

Я стала рассматривать фотографии. На них были все те же пиджаки, абсолютно неразличимые между собой. Я изящно разбросала фотографии по стенду в режиме «как бы невзначай», и стенд сразу же и бесповоротно приобрел вид стенгазеты какой-нибудь медсанчасти.

Только он был какой-то голый и бесприютный. Тогда я взяла перфоленту, выкрасила ее фломастером (адова работа, скажу я вам) в ослепительно зеленый цвет и запустила по периметру этакими завитками. Завитки были так хороши, что рука не поднялась их утрамбовывать. Таким образом, весь медальон шуршал и покачивался при малейшем дуновении. Это создавало некоторые неудобства при написании текста, впрочем, с текстом и так было не все ясно. Например, как писать – от руки или на машинке. В конечном итоге писать пришлось все же от руки. Кто же знал, что ватман не полезет в машинку. Помыкавшись дня два в поисках туши, я наконец вырвала у байкового халата засохший флакончик с мухой на дне. Не беда, подумала я, стоит налить туда воды…

Омерзительная жижа оставила на бумаге такие следы, что их срочно, пока никто не видел пришлось закамуфлировать цветочком. Собственно, я намеревалась изобразить передающую антенну, но возникли сложности. Дело в том, что мне до сих пор никогда не доводилось рисовать передающие антенны, а со слов пиджаков мне ее вообразить не удалось. Пришлось заменить антенну чем-то общечеловеческим, типа – всюду жизнь.

Тем временем стало ясно, что туши мне не видать. Я попыталась нанести текст при помощи полузасохшего фломастера, отыскавшегося под столом. Результат меня разочаровал. Опуская ненужные подробности, скажу лишь, что в итоге текст был написан шариковой ручкой.

Два последующих дня я приходила в лабораторию только, чтобы полюбоваться своим творением. Я часами ходила вокруг него, сдувала налипший за время работы мусор, любовно поправляла перфоленту, затейливо курчавившуюся по периметру. На третий день, изнемогая от гордости, я потащила ублюдка в институт. Малякин, по счастью, отсутствовал.

-Вам чего? – любезно осведомилась секретарша.
-Это стенд, - бодро отрапортовала я, - согласно наряд-заказа.

Взглянув на мое отродье, секретарша зажмурилась на секунду от его великолепия, после чего убежала, роняя по пути стулья.

Оставшись одна, я огляделась. Кафедра была битком набита стендами. Они висели на всех стенах до самого потолка, а один даже на окне. Это были суровые, добротные стенды. Они были обтянуты рогожей, а буквы были из пенопласта и непристойно выпирали наружу. Рядом с этими громилами мой стендик казался еще более трогательным и домашним.

Вскоре дамочка вернулась в сопровождении двух седовласых мужчин, похожих на носорогов. Они боязливо приблизились ко мне и осторожно ощупали стенд.

-Согласно наряд-заказа… - завела было я, но носороги запыхтели и отодвинули меня в сторону. Некоторое время слышны были звуки, которые я склонна квалифицировать как задумчивое похрюкивание. Потом один из носорогов вышел и вернулся, конвоируемый молодым разгильдяем в грязной фуфайке. Подойдя к стенду, юноша крякнул, ухватился и унес его от меня навсегда…

-А Вы что стоите? – накинулись на меня носороги, - Идите в кассу!