Назло врагам, которых нет,

друзьям, а их нет тоже,

я буду жить. Не как во сне.

И жить неосторожно.

Я буду жить.

Назло, назло.

Всему и вся. День каждый.

Нет, жизнь не станет ремеслом –

поэзией.

Однажды.

Однажды всё произойдёт.

Не знаю – как, но будет:

друг друга мы с тобой найдём,

и всё и вся забудем.

Забудем, чтоб не забывать

о том, что очень важно –

нельзя по жизни проплывать

корабликом бумажным.

Не забывать. Не забывать,

что человек есть чудо.

И как бессмысленны слова,

коль без любви покуда.

Начало всякому своё.

Кто как с ним обойдётся.

Но если мы с тобой вдвоём,

нельзя, чтоб как придётся.

Теперь нельзя.

Уже нельзя!

Что значит «повезло»?

Когда амуры нас пронзят,

то всем и вся назло.

Серия сообщений "Зарифмовки":

Рифмы

Часть 1 - Ворона
Часть 2 - Я не хочу стареть...
...
Часть 8 - Экипаж
Часть 9 - На гулком этаже...
Часть 10 - Назло...
Часть 11 - Мы приходим все случайно
Часть 12 - День рожденья
...
Часть 22 - Кара-Богаз-Гол (часть 3)
Часть 23 - Поэт Олег Митяев
Часть 24 - Чёрный друг

На гулком этаже шагами кафель мерю.

И в лестничный проём смотрю нехорошо.

А если кто идёт – я здесь, я к этой двери

вот только что

         вот только что

                вот только что пришёл.

И словно в первый раз удары сердца слышу.

Вот так, как в этот миг, когда рука – к звонку.

И кажется мне,

что

Она за дверью дышит.

И трёт ладонью тёплой по виску.

Но нет во мне тех сил,

тех сил, чтобы хватило

на кнопочку нажать...

(почти что как в кино).

И только мысль: «Она ж меня любила!..»

И только боль: любила, но...

По вылизанным плешинам ступенек

шаги мои скользят – и тает звук.

Спускаюсь вниз, не гнусь в коленях.

А в голове ветра: метут. Листву.

И друг внизу сказал:

- Какого ещё чёрта?!

Вон – видишь? – то, раскрытое окно?

Лепи снежок!..

Не жизнь, а сплошь аборты.

Лепи снежок, не всё ли нам равно.

*

Свет ночника как грим на наши лица.

Девчоночка вприщур смакует сизый дым.

Все мы – умно; мол, жизнь не повториться.

И что-то там ещё; про наши в ней следы.

Со стороны смотреть - с ума сойти, как мило:

коньяк. Лимон. В окне – звезда.

И да, и да, конечно же, любила.

Всего лишь раз – и навсегда.

Со стороны смотреть - выходит, даже жутко:

вот мы. Втроём. Под дулом. У стены.

«Ну! Жизнь! Ещё! Ещё одну минутку!..»

Но это – так, со стороны.

И хочется кричать:

да будет нам, ребята!

Комедия не стоит и гроша.

У нас всего одно желание на брата;

всего одно, и больше – ни шиша.

Но я молчу.

Я пью - и не пьянею.

Я губы не кусаю до крови!

Мне шепчет друг:

- Ну, оставайся с нею.

Вот я уйду – и будьте визави...

Спасибо, друг, хорошая ты сводня.

Спасибо, что болеешь за меня.

Мне, друг мой, да, нехорошо сегодня,

но мне претит мышиная возня.

Так говори же с ней.

О чём угодно.

А я не буду расточать елей.

Мне, друг мой, да, нехорошо сегодня.

И мне претит кокетство кобелей.

Но если не любить, так что же - ненавидеть?

А ну давай, ещё дадим газку!

Но кажется, мне что, что это Она видит.

И трёт ладонью тёплой по виску.

*

И вот уже полночи на излёте.

И месяц март капель расплавил в лёд.

Ах, девушка, ну что, ну что вы мало пьёте?

Мне край вас целовать, как только друг уйдёт.

Серия сообщений "Зарифмовки":

Рифмы

Часть 1 - Ворона
Часть 2 - Я не хочу стареть...
...
Часть 7 - Меня не стало в тридцать семь
Часть 8 - Экипаж
Часть 9 - На гулком этаже...
Часть 10 - Назло...
Часть 11 - Мы приходим все случайно
...
Часть 22 - Кара-Богаз-Гол (часть 3)
Часть 23 - Поэт Олег Митяев
Часть 24 - Чёрный друг

Два года назад, едва возвращённый с того света, разбитый настолько, что с трудом передвигал ноги, я лежал на диване и изучал потолок. Лежал долго, изучал кропотливо. Когда же почувствовал, что вот-вот рехнусь от осознания бессмысленности собственного существования и немощи, вспомнил, что грамоте учен был. Вспомнил – и взялся себя спасать. Писал, что в голову приходило. Писал лишь бы писать. Разумеется, исключительно ради себя, любимого. Поначалу – лишь бы не свихнуться, позже – даже с известным азартом. Азартом, знакомым всем пишущим людям. Так и не законченный текст назвал «Записка пофигиста».

Текст ниже – «Записка», на две трети усеченная. Причину «обрезания» называть не стану. Скажу лишь, далеко не всё и далеко не всегда то, что ты накарябал, непременно «на люди» выводить надо. Зачем изувеченный текст показываю? А вот хочу.  

*

Надо признать, к 98-му мои отношения с женщинами зашли в полный тупик. Комплексовал я страшно. Ещё бы. Юные развратницы, в самом соку стервы и даже действительно женщины от Бога по-прежнему проявляли ко мне интерес, делая моё, иначе и не скажешь - существование, совершенно невыносимым. Я замыкался. Замыкался и замыкался в кромешном одиночестве гулкого пространства собственной квартиры, где пускала слюни Душевная Организация, а Кризис Среднего Возраста ехидно ей подвывал. Я худел на глазах. На глазах же и чахнул. Знакомые не узнавали меня: «Что с тобой? Ты болен?». Болен ли я? Знакомые думали, болен. Да нет. Нет. Я попросту доходил, сдавал позиции.

Доходящий доходяга - та ещё прелесть.

*

Как-то, приняв ванную, взглянул в зеркало и увидел в нём узника Освенцима. Слёзы (сами собой) потекли по щекам. Я их не размазывал. К чему? Мужчина, не реализовавшийся, не сделавший Дело, - такой аут, что никакая сила не вернет его из положения «вне игры».

Я ошибался.

*

Компьютер, по клавиатуре которого я сейчас стучу... Стоп. Нет. Машинка. Тогда была пишущая машинка. Она. Она явилась моим спасением. Я отдавался ей. День за днём. Неделя за неделей. Осознание бессмысленности происходящего вокруг и внутри меня куда-то ушло. Не то что б совсем - но всё же. Я задышал. Не то что б полной грудью - но тем не менее. Когда же удавалось написать нечто стоящее - что не раздражало и несколько дней спустя, тогда я испытывал едва ли что не оргазм. А в день 37-летия проснулся не просто другой человек, но заново рождённая сущность. Я стал я, ибо поладил с собой. Быть в ладу с собой - ярчайшее в своей силе ощущение земной тверди под ногами и крыльев за спиной.

Словом, жизнь и впрямь полна чудес. Правда, думается мне, чудеса в чистом виде, с неба, сваливаются на нас крайне редко. По большей части, мы сами их готовим. Исподволь. Шаг за шагом. Просто нужно подняться. Встать. И идти. Несмотря ни на что, встать - и идти.

Вперед.

«Пока дует ветер, мне всё равно...»

Это слова из песни одной рок-группы. Они наполнены воздухом свободы, огромным желанием жить на всю катушку. На полных оборотах жить, на крутых виражах.

Жить!

*

98-й был страшным годом. Я бы назвал его своим Холокостом. Я прошёл сквозь него. От и до прошёл. Чего мне это стоило, знаю только я один. Жажда жизни и стремление возродиться, точно Феникс из пепла, сильнее любой напасти.  Напасти, способной раздавить, опустошить, низвести до положения ничтожества. Фигушки! Дух выше плоти. Проверено - выше. Да, ничто не дается даром. Ничто не проходит даром. Но и даром ничто не может пропасть. Нужно лишь встать и идти. Всему и вся назло.

Идти.

«Пока дует ветер...»

*

Весной 99-го я продолжал стучать по клавиатуре, будто проклятый. В Библии, если не ошибаюсь, сказано так: «Стучите и вам откроется». Я достучался до небес. Теперь точно знаю - Бог есть. Я был услышан. Оторвался от земли и взлетел - недели за пишущей машинкой не пропали втуне. А что оставалось на бумаге после бессонных ночей, уже не выглядело пустым набором печатных знаков. Откуда-то сверху в темя моё лился тонкий лучик света. Он лился - и исписанные листы бумаги устилали пол. Он лился – и, начиная первый абзац, я знал, как закончу пятый. Он лился - и едва прикуренная сигарета вгрызалась в пепельницу, поскольку мысли лезли друг на друга, и я не мог упустить ни одну из них, ибо они того стоили. Он лился - и мне открылось: писать - моё предназначение.

Долг.

*

Так вот. Как-то я парил над городом. И удовольствия ради, и чтобы посмотреть на только что написанный текст с высоты. Свежим взглядом. В ушах торчали наушники аудиоплейера. Какая-то FM-станция транслировала тяжёлый рок. За редким исключением, тяжёлый рок меня не трогает. Но тем утром четкий ритм композиции AS\DS - надо же - соответствовал моему настроению. Настолько, что я принялся отбивать его. Я парил в ритме рока. Купался, «плыл» в нём. Ласковое весеннее солнце. Нежный ветерок в лицо - знакомый лучик в темя: на него, ритм, стали ложиться слова. Лучик превратился в луч, а затем обрушился на голову сплошным потоком света. В том потоке, точно легионы Цезаря - чеканя шаг, шли стихи. Марш стихов. Нашествие. Мой крошечный мозг едва справлялся с натиском, столь стремительным и мощным, что я ринулся к дому, к пишущей машинке. Влетел в комнату. Лихорадочно принялся искать и вытаскивать откуда попало девственно чистые листы бумаги. Они кружились вокруг меня, эти белые простыни. Витали. С тихим шелестом, плавно вращаясь, опускались на голову, плечи. На пол. Медленный вальс белых простыней. Я смотрел на них, зачарованный и счастливый тем, что на меня, именно на меня, пал выбор.

Роженица!

Тряскими руками вставил в каретку первый чистый лист и начал записывать - размазывать по белому кровь, которой был переполнен. Запи-сы-вать! Никак иначе. Я ничего не сочинял, не творил. Не являлся тем, чьё имя поэт. Рожал - давал выход тому, что рвалось на свет божий. Мозг считывал то, что нёс поток. Передавал рукам. Пальцы с бешеной скоростью бегали по клавиатуре машинки, а стихи всё шли и шли плотными стройными рядами римских легионеров.

И несть им было числа!

Наконец, понял: я истеку кровью, умру на каретке машинки, а легионы стихов всё будут и будут идти. Только записывать их станет некому. И тогда я сказал «стоп». Закурил. Огляделся. Трое суток, не разгибая спины: пол - он устлан бумажным ковром с печатным рисунком. Пустая кофейная чашка. Полная надкуренных сигарет пепельница. Солнечный свет сквозь зашторенное плотной красной материей окно. Косой. Клубится в табачном дыме. И я. Плохо что соображающий я - сомнамбула, собирающая пронумерованные листы; думает - похоже, утро. Соберу ковёр - и фенозепам. Где фенозепам? Выкурю до фильтра сигарету... Сколько колёс? Пластины, чтобы уснуть, интересно, хватит? Блин, легионы. Всё идут. Маршируют, сволочи. Отрубить голову. На фиг её. Голова не хвост - другая не отрастёт. Разве? Ну и пусть.

- Пока дует ветер, тебе всё равно.

Сомнамбула.

*

Я всё-таки написал её. Поэму. Я сделал это. Но. Никто никогда ничего не напишет, вообще ничего не создаст, если в темя его - откуда-то сверху - не будет направлен лучик света. Я не знаю, как что происходит - по какому принципу вершится отбор: тот, этот. Кому лучик, кому поток. Может, его и нет, отбора. На кого упадёт указующий перст, возможно, не знает и Бог. Какое ему до нас, человечков, дело? Ткнёт абы куда - он! И что? Ну, ткнул. Залил волшебным светом. Дальше-то как? Может, ты не из тех, кто справится. Спившийся ты вконец, ночующий на свалке бомж, а тебя загрузили сказочной музыкой. Как ты симфонией великой разродишься, если в башке лишь одно - похмелиться бы?! Нет, не напишешь, не создашь, не сделаешь. Ничего. Но Бог - он на то и Бог: некогда и незачем мелочовкой ему заниматься. Широкий он. Думаю, всякого одаривает. Чтоб не промахнуться. Чтоб потом никто не говорил, что без шансов жил. Всем сестрам по серьгам - носи, если выносишь. Так, поди, и со мной вышло. Получил я, что получил. Ретранслировал на бумагу стихов легионы. Того и гляди, ещё б суток пять полки принимал и впрямь бы помер, да вовремя прозрел: у Бога всего много. Ему не жалко - бери. Хватай, пока не хватит. Халява! Всего - музыки, идей, стихов. Хапай, как в мультике про косулю, которая золотые копытами чеканила. Только «довольно» не кричи, не то злато черепками глиняными оборотится. Не кричи. Нажрись, как я, фенозепама - и спать. Милое дело - сон: чердак освежает, в чувство приводит, чтоб мыслить потом мог. Гомосапиенс, понимаешь ли.

Человек разумный.

*

Двадцать пять часов я тогда спал. Очи ясные раскрыл, по листам пробежался - и избитую истину обнаружил: не всё злато, что блестит. Ну, в смысле, драгоценностью обладаю, да огранки она требует: драгоценный булыжник - и бриллиант. То есть, чтобы стихи стихами стали, покорпеть над ними надо. Вот и корпел. Долго. Правил и правил, пока не увидел - она, поэма. Ага, был ретранслятор - стал литератор. Не поэт. Нисколько. Поэт с большой буквы пишется. Поэт - существо, вообще-то. Высшего, вестимо, порядка. С Богом напрямую общается. Живёт в пещере, носит набедренную повязку и питается исключительно стихами. Взглянуть на него? Пожалуйста: подзорная труба, специальный правительственный пропуск на смотровую площадку - и любуйтесь! Удача вам выпала. Ведь Поэт - он не просто и не только «наше всё», но ангел-хранитель нации, её генофонда и духовности. Сильней не тот, кто сильней, а кто выше духом. Ну, это каждый знает. Так что вращайте окуляры - запомните его таким, какой он есть, детям потом расскажите. Он есть - а значит, можно позволить себе расслабиться: любить, ненавидеть, ходить на работу, рожать детей и всерьёз надеяться на лучшее.

Поэт же!

Что касается меня, предела совершенству ведь нет. Вот и корплю. Правлю. Десять лет как правлю. Ничего иного не остается: лучик - он сегодня не тревожит темя моё. Давно не тревожит. Повесть, рассказы, бередящая души журналистика - всё это в прошлом. Без лучика никуда. Вот и пишу. Пишу и пишу. С надеждой. Оно ведь как происходит: ты пишешь и пишешь. Упираешься. Видишь - не то, но упираешься. Зачем? А затем. Вдруг - слово. То самое, его ни с каким другим не спутаешь. Ну, «Вначале было слово...» Не вдруг - второе. А потом!.. Размечтался. Пиши вот. Пиши и пиши. Давай. Чтоб не вышло, как в сцене одного из фильмов Вуди Аллена. А может, то был Хемингуэй? А-а, ладно, Аллен, Хемингуэй. Хоть Кортасар.

Париж-Манхэттен.

Поиграем в классики?..

*

...Кафешка. За столиком те, кто называет себя «богема». Выпивают. Галдят о том, какой роман, какую пьесу, книгу стихов они вот-вот напишут. Изо дня в день собираются, выпивают и галдят на тему «вот-вот». Некто, глядя на них, произносит:

- Они так и будут сидеть по кафе, пить и без умолку говорить о том, какая слава их ожидает...

*

«Писатели» не выдадут и строки, пока не покинут кафе, не оставят собутыльников и разговоры о славе. Лучик находит лишь темя того, кто, не разгибая спины, дни и ночи напролёт пишет. Пишет и пишет. Пашет. Вопреки всему и несмотря ни на что.

Лучик.

*

Пока он с тобой, ты на высоте. Во всех смыслах. Женщины - эти удивительные создания, они сразу же разглядели крылья за моей спиной, мгновенно почувствовали - он больше чем в порядке, ему можно. «Ему можно» - основной женский посыл, вообще-то. Поведенческий посыл. Рефлекс. Сексуального характера, разумеется. И нет, неправда, дескать, женщины любят ушами, глазами или ещё чем-то. Сердцем, к примеру. Ну, или не совсем правда. Ушами ли, глазами – как ни крути, а гадание на ромашке, получается; метод, то бишь, ошибочный. В смысле, «стоит, не стоит». Ага. Где не расставь ударение, смысл будет верный. Словом, правда-неправда, но истина в том, что женщина любит носом. Нюхом берёт. Обонянием. Чутьём. Звериное оно у неё. Да хоть бы и армия индивидуумов противоположного пола, Евина дочь нараз определит, кто здесь мужчина, кто не очень, кто просто в штанах. Если же запах «он» окажется чрезвычайно сильный, а тем паче - нестерпимый, она не станет раздумывать и мгновения. Ни единого. А дальше, как и положено, направленный взрыв «непреодолимое влечение». Непреодолимое! Наркологи определение ему такое придумали. Посему. Подлинная женщина подойдёт к источнику запаха сама, и тот незамедлительно улетучится вместе с нею.

Ему можно!

Вот я и шёл-летел по улицам, сопровождаемый взглядами. Сроду не видел столько женских улыбок, ко мне обращённых. В долгу не оставался: будет, как будет, даже если будет иначе, чем хотелось бы. И, надо сказать, в том замечательном срезе моей жизни, я не помню женщин, которые пожалели бы о времени, проведённом со мной. Думал, самый крутой период - от двадцати до тридцати, а оказалось - есть куда как круче. И! Всегда и свято веривший только в любовь с первого взгляда, после 99-го я не просто, как никогда, верил в неё, но ждал, со дня на день ждал, что мой и её - наши взгляды! - наконец-то встретятся, и слова станут не нужны. Знал точно, что однажды случится именно так.

Я знал это!

*

Знакомые вновь меня не узнавали: «Что с тобой? Тебя не узнать!». Даже бывшая не узнала, нечаянно столкнувшись: столько лет в одной камере, а в глазах - познакомиться бы! С проституткой даже... ну, не роман - увы, между прочим, но отношения же были! Я тогда уже в газете работал. Потребовался материал, как на фронте продажной любви дело в городе обстоит. Взял «языка» и из первых уст поведал - как; большей правды, понятно, извлечь попросту неоткуда. В статье же всю подноготную выкладывать не стал, ибо, как выяснилось, в древнейшую из профессий слишком уж много народу вовлечено - едва ли... Словом, не решился. Незачем добропорядочному семьянину и отцу, прочтя, терзаться - а вдруг и мои, жена и дочь-студентка?!..

Стоп!

От лукавого это - правда и только правда. Настоящей правды нет. А если всё-таки есть, лучше её не знать.

Мир рухнет.

*

Что же до журналистики... Бумагу марал я, сколько себя помню. Ещё в старших классах нечто вроде комиксов мастерить начал. Сюжеты - из головы. От жизни школы до событий в любой точке планеты. Герои - одноклассники. Никаких вымышленных имён - может, потому свежий выпуск на «ура» шёл. Без обиженных, конечно, не обходилось:

- Почему я танк, да ещё и подбитый?        

- Потому что Танк. Спроси любого - на кого я, Юрка, похож? Подбитый? Так война же! Камбоджа, Пол Пот, «Красные кхмеры». Что неясного-то?

- Да всё ясно: потому и подбили, что Обезьяна-Людка, прыщавая, рычаги дёргала. Нашёл, кому доверить...

Позже, когда работал снабженцем и мотался по всему Союзу, появились тетради. То не были, в привычном смысле, дневники - поел там-то, трахнулся с той-то. Скорее, «мысли вслух», облечённые в форму рассказов. Как-то в Челябинске застал соседа по номеру - Мишу из Небит-Дага - за их чтением.

- Извини. Лежат открыто, вот я...

- Да ничего. Даже если б мы не были приятели - не жалко.

- Так и я думаю, ничего. Третью дочитываю...

*

В 86-м как кто-то в бок толкнул - пишущая машинка! Словно зомби, направился в прокат - и ночи напролёт над ней, машинкой. Жена ненавидела её люто. Однажды в окно четвёртого этажа сбросила. Но что бы я, ни до, ни после не писал - если не все, то почти всё - обычным графоманством в глазах моих выглядело. И никто, и ничто не убедило бы меня в обратном. И лишь когда лучик в темя моё пролился, когда поэму сотворил-таки да новеллу о любви, где слово «любовь» отсутствовало, написал, тогда и понял - нет, не графоман. И уже никакая сила не заставила бы меня думать иначе.

Никакая!

*

Поэму и новеллу отнёс приятелю. Он, так сказать, много за себя понимал, прочих в расчёт не очень-то беря, вот я и решил - он. Помню, в шахматы играли, чай зелёный пили. Пили-играли, делая вид, что просто здесь сидим. Наконец, надоело ему молчанку молчать:

- Знаешь, есть стихи, которые под настроение читать берешься, твои - настроение создают. Насчет новеллы. На мой вкус - хоть сейчас в печать. Будь я издатель...

*

Рецензии лучше - о поэме - я не слышал.

*

Редакторы отделов поэзии и прозы журнала «Подъём», куда отправился следом, посоветовали заглянуть к ним недели через две, а лучше - три. «Прозовик» позвонил на второй день - зайти, мол, сможете?

- Будь моя воля, ваша новелла появилась бы на страницах «Подъёма» в следующем же номере. Но вы и сами, поди, знаете, что у нас за журнал. Нам бы чтоб трактора урчали, чтоб сеном пахло. Мы тут конкурс на лучший рассказ по сельской тематике объявили. Так девушка одна - мать доярка, отец скотник, пятеро братьев и сестёр - рассказ нам прислала. Намечаем его, вне конкурса, в ближайшее время напечатать.

- Можно его с собой взять?

- Пожалуйста...

«Поэтика» за читкой моей поэмы и застал.

- В четвёртый раз перечитываю.

- Что так?

- Смысл пытаюсь найти...

Смысл в стихах? Надо же! Ещё бы в музыке поискал. Ничего не сказал я пожилому литератору, домой отправился. По дороге прочёл девушкин рассказ. Зло меня взяло. «Чукчина проза» - что вижу, то и пою. Добрался до пишущей машинки. Одним махом рассказ написал - настолько задело. «По сельской тематике», вестимо. Свежескошенной травой в нём пахло, рыбьей чешуёй, рекой, воздухом, после ливня солнцем пронизанным, юным девичьем телом, дедовой махоркой. Деду и посвятил. Редактор отдела прозы, прочтя его, сказал:

- К главному я...

Вскоре узнал, какой я весь крутой, какой удивительный и что «Подъём» берёт «Облака».

- Не манкируйте периодическими изданиями. В «Берег», к примеру, загляните, - на прощание совет получил.

Заглянул.

- Рассказы - хорошо. А вы можете что-нибудь в газету написать? На полосу, не больше...

Написал. Пару вариантов - и на полосу, и на две. «Кабардинский фокстрот» очерк тот назывался. Костя Чаплин - коллега уже - говорил:

- Первый случай, чтобы наш еженедельник отдал разворот человеку с улицы. Вообще первый раз разворот напечатал! Иванов в восторге!

Ну, в восторге, нет ли, но Палыч, главный редактор «Берега», карт-бланш предоставил - пиши, что в голову взбредет. И никто не смел меня править. «Взбредало» с пугающей ответсека - А.Коробанова - постоянностью. Появился «свой» читатель.

- Тебя почему-то особенно ценят преподаватели учебных учреждений. От школ до вузов, - удивлялся Святослав Палыч.

«По улицам слона водили напоказ». К Иванову каждый день гости жаловали. Тот неизменно зазывал меня в свой кабинет, стол которого был уставлен рюмками с коньяком и закуской, и говорил:

- А вот, познакомьтесь, тот самый...

«Тот самый» дневал и ночевал в редакции - компьютером всё ещё не обзавелся, а со сломанной, но, правда, кое-как печатающей машинкой далеко не уедешь. Да и никто не ждал меня дома. Вот и жил не тужил на работе. Тужить было некогда - я словно с цепи сорвался: писать, писать, писать.

Писал.

*

- Слушай, брат, - гудел в трубку один авторитетный бандюк, - ты, это. Ты прекращал бы «Воронежи» писать. Того и гляди, пацаны мои запьют. А у них - работа!..

- Ф-фу, еле догнала, - говорила запыхавшаяся Аня Жидких. Культуру она в «Береге» освещала. - Ты что, не слышал, как кричала?

- Нет. А что?

- Расцеловала бы тебя за «Воронеж, который я потерял», да губы в помаде. Но всё равно - спасибо...

*

Пусть помада, расцеловал бы и я её. И не только, может. Но была Аня... Ладно, неважно. Да собственно, не о том я...

Ещё когда только-только в «Берег» пришёл, перечисляя сотрудников редакции, Костя Чаплин, точно от нежданного озарения, аж подпрыгнул на стуле:

- Да! Катя. Красивая женщина. С «тараканами», правда. Замужем, к тому же. В санатории она сейчас...

*

Красивая женщина с «тараканами».

*

Как-то на планёрке тема весны к титульной странице обсуждалась. Ну, снимок, текст под ним. Текс текстом, а вот снимок...

- Колесников. Фото - чтоб весну олицетворяло. Предложения?

- Палыч, давай я девчонок сниму. Шубейки-то они поскинули. Какие ноги, какие...

- Достал ты уже с девчонками!

- Завидно, что ли?

- Аня, Сергей. Ребята. Работаем серьёзно. Интересно, сейчас ещё пашут?

- Во весь рост!

- Хорошо, Колесников. Дуй на пашню - трактор с трактористом снимешь.

- Ехать куда-то... Слушай, Палыч, трактора у нас, правда, нет, зато есть «жопер». Ты один здесь бородатый - чем не тракторист? Под лимузин Егорыча с гаечным ключом залезешь, а я тебя сверху-то и сниму! Напишем: «Весна пришла!..» Только ты пошире улыбайся.

- Ребята! Ребята, серьёзней, повторяю. Что Бурдыкин предложит?

- Жаль, лёд сошёл. Впрочем, можно какую-нибудь дверь пенопластом закамуфлировать. А что? Рыбак, уплывающий на льдине. «Весна пришла!».

- А чё там «какую-нибудь»? Палычеву с петель. Гля. Ух, и широкая же!

- Колесников! А ты, Сережа! Хоть ты-то...

- Птичка на плуге.

- Вот! Самое оно! Вопрос решен. Колесников. Хватай фотоаппарат, Катю - и в поле!

- Кого?!

- Катю. А где, кстати, она?

- Казачит. Уж все атаманы области возле ног, а мало. В обед заявится. Но Палыч! На коленках ползать буду! В церкву пойду - всем святым великомученикам земли русской свечки поставлю! Что хочешь! Сам заместо птички на плуге усядусь, а ты щёлкнешь! Только не Катю.

- Это отчего же?

- Мы оттуда не вернёмся. А если и вернёмся, то не раньше следующей весны!

- Да?

- Да! Сам посуди: ей ведь то поле не то, то трактор не этот. Хорошо, согласен - Катя любую птичку уболтает, чтоб она мне попозировала. Согласен. Но где ж такую-то птичку найти, которая бы Кате понравилась?!..

*

Шикарная, умная, импульсивная женщина с характером и «тараканами».

*

- Кать, а что ты мини-юбку не носишь?

- Я? В мини? Мне не семнадцать, милый. Замужем я, и мама дочке своей.

- Прежде всего, ты женщина, Катя. Красивая. А красивая женщина, право, «имеет право» - стать ещё краше. Права же скрывать своих прелестей, Катя, она не имеет...

В Катиной голове (подозреваю, проделка инопланетян) работает «бортовой компьютер». Мощнейший, причём. В долю секунды он выдаёт единственно верный ответ на любой возникший вопрос. Однако. В русском языке существуют два, на первый взгляд, мало отличимых понятия – «ум» и «разум». Первое - нередко «горе от ума», второе – не что иное, как мудрость. Но ведь и на каждого мудреца, как известно, довольно простоты. Особенно если «мудрец» - красивая женщина.

Очень.

*

Идею с мини-юбкой я подбросил ей нарочно. Не знаю, что сейчас, но в 2002-м в Воронеже не нашлось бы вторых, как у неё, ног. К тому же, в этой своей, бьющей через край импульсивности, она была действительно прекрасна. И потом. Нечасто, но порой меня раздражала манера любимой просчитывать варианты. Вот я и подумал - а почему бы Катиному уму за разум её не зайти?..

*

- Нет, ты видел?! - Иванов влетел в мой, так сказать, кабинет; взъерошенный воробей с глазами быка, взбешённого красной тряпкой.

- Что?

- Кого! Катю?!

- Сегодня - нет. А что?

- Она в мини-юбке!

- Палыч, ты что, извини, впервые женщину в мини встретил?

- Смеешься? Кого Катька тут охмурять пришла?

- Никого, Палыч. Успокойся. Просто красивая женщина поставила «мат» - показала, как прекрасна она на самом деле. Что плохого-то?

- Что?! Я те скажу - что. Газета встала!..

Тот день и впрямь был «газетный» - номер к выпуску готовился. Но с чего бы Иванову из себя выходить? Сдадут номер. В срок сдадут, как бы недоумевал я, как бы размышляя, но ручки потирая не «как бы».

Йес-с!

*

Я не видел, но, по легенде, редакция действительно встала и на уши, причём: Катя - в мини - пребывала в гостиной, вроде как просматривая предыдущие выпуски «Берега» и вроде как не замечая того, что коллеги пялятся на неё, словно бы та явилась Маргаритой на бал к Сатане - голой. Колено ей, правда, никто не целовал, но, пока очередная партия любопытствующих сослуживцев удалялась, дабы обсудить диво дивное, поспевала новая - и не только чудные колени её горели, а и вся она пылала.

Как на огненной сковороде Преисподней!

*

Дверь моей комнатёнки не распахнулась - она едва ли с петель не сорвалась.

- Это ты меня подбил!!

Катя была поистине неземная, поистине от Сатаны. Ах, эти, как уголь, сверкающие глаза! О, эти размётанные по плечам чёрные волосы! Румянец щёк - он пахнул! Часто вздымающаяся грудь, поза разъярённой пантеры и ноги. Конечно, ноги! Врозь на шпильках. И перст. Указующий.

- Ты!

- Катя, Катя, девочка, что с тобой? Что произошло?

- Что?! Ты меня подставил! Ты всё подстроил!

- Да что?!

- Не притворяйся! Не смей! Я там как в клетке, как в зоопарке... Как обезьяна я там была!

- Как кто?

- Обезьяна!

- Глазели? Бананами бросались?

- Да я!.. 

- Катя! Спокойно. Ты о юбке сейчас?

- О ней!

- О ногах, то есть. Ноги бы обезьяне такой целовать. Разве нет?

- Нет.

- Разве?

- Прекрати.

- С чего бы? Сколько адреналина в один присест. Сколько приятных мыслей о себе потом. Или уже начали поступать? Так что же произошло?

- Что?! Газета встала!

- Вот если б она ещё и залегла!

- Ну хватит уже...

- Кать, ты материал свой сдала?

- Сдала.

- И я сдал. Пойдём, родная. Пусть газета тоже пойдёт. Не будем ей мешать, неблагодарной. 

Катя.

Её безудержная, подчас дикая экспрессивность как мгновенно возникала, так мгновением и обрывалась. Ссорились (порой «по-итальянски»), бывало, раз десять на дню. Ни единожды по делу - всегда по пустякам, в Катиных глазах, естественно, таковыми не являвшимися. Не скажу, «бранились-тешились», но свара оборачивалась тем, чем и должна обернуться размолвка двух любящих людей.

Всегда.

*

Катя: человек с чрезмерно завышенными требованиями. К себе. Любимым. Близким. Окружающим. По-настоящему неравнодушный человек: чужая беда - её беда. Не оставит. Последнюю рубашку снимет. Если надо, до конца пойдёт.

Проще говоря, с ней - не только в разведку.

*

Мы вышли из редакции и направились в сторону центра - в кафешке посидеть. Катины ноги... Подрагивающая зыбь внутри её будоражащих взгляд бёдер смачно сталкивалась, эстафетно передавая внешней - трепетный прилив, волну «гуляющей» плоти. Волна за волной. Внутри смачно - вне разгульно. Говоря грубо, у мёртвого встал бы. Мужики, двигавшиеся нам навстречу, как один, замедляли шаг - равнение на ноги! Мама! Потом (я обернулся пару раз) они не шли оглядываясь, нет - шаркали назад пятками, насколько возможно. Метров триста пути - и сплошь «мама», и пятками назад пошаркали.

- Всё, больше не могу.

- Я тоже.

*

Никогда потом мини-юбку Катя не надевала.

*

Остановил такси. Назвал адрес.

«Шеф, поскорее!» - слова, произнесённые ещё тогда, в день первой встречи.

*

Я ехал в маршрутке мимо редакции. Сумерки сгущались. Сошёл, чтобы забрать какой-то материал - надо бы ещё с ним поработать. Дверь в комнату журналистов была приоткрыта. Горел свет. Спиной ко мне сидела та, которой прежде не видел. Сразу понял - а, ну да, «красивая женщина». Катей, помню, зовут. Писала. Шариковой авторучкой. Невероятно быстро - принтер, да и только. Р-раз - и исписанный лист слетал на пол. Их там уже скатёрка валялась. Я наблюдал за ней минут десять. Лист, спорхнувший только что, был второй. Первый - бережно положен поверх жиденькой стопки. Несмотря на запарку, Катя почувствовала - сзади некто. Он? Она? На всякий случай, слегка прогнувшись, спину выпрямила, по волосам ухоженной кистью пробежалась - и давай с удвоенной энергией строчить. Когда и третья бумажка вскоре по назначению «вниз» отправилась, нарочито восхищённо воскликнул:

- Ну надо же!

И тут она обернулась. Стремительно. Два порывистых шага навстречу. Она стояла, лицом ко мне развернувшись. «Непреодолимое влечение»! Ничего. Ничего ты порыву сему, безудержному,  не противопоставишь. Ничего-ничегошеньки.

- Катя? Катя... Я и представить не мог, что ты окажешься той, которую ждал двадцать с лишним лет...

И всё. Не нужно больше слов. Я взял её за руку. Молча вышли к дороге. Такси само остановилось подле нас. На столе в редакции лежала жиденькая стопка бумаги, на полу - скатёрка исписанных шариковой ручкой листов. Вокруг цвела весна, а в нас жила любовь. С первого, как и должно быть, взгляда. Чудо, на самом деле. Другого не дано, иного не бывает, если это настоящее большое чувство. Таковым оно и было, таково и оставалось. Даже когда я запил, Катя продолжала бороться за него, за нас и за меня. Спасла. Увы, не наше чувство. За него обязаны сражаться двое, но я рядом не был. Она дралась в одиночку. Три года.

Почти.

Чувство издыхало годы - лучик исчез тотчас.

Как только запил.

*

Гердруда Стайн говорила о поколении Хемингуэя, как о потерянном поколении. Ну, война, «ревизия себя»... Впрочем, что тут Гертруда? Войны шли нескончаемой чередой, и каждому новому поколению подходило её определение. Я принадлежал отряду пофигистов. Армии, вернее. До нас были те, кому всё по плечу, нам - по фигу. Пофигисты. Я - пофигист до мозга костей. Не фанатик. Ничуть. Просто безнадёга такой пофигист. Фанатик в нашей среде не мог взрасти по определению - настолько всем и всё было по фигу. Жениться? По фигу! На ком? По фигу! Прямо сейчас? А чего тянуть?

- Поженимся?

- Давай.

Мы - пофигисты! Нам что свадьба, что развод. Что водку жрать, то БАМ строить. Что в Афган рваться, что на так называемую работу ходить. Что тюрьма, что воля. Нам жизнь прожить - что поле перейти. Ну, как? Как же еще разухабиться там, где секс - национальный вид спорта №1 и единственная, кроме пьянства, разумеется, отдушина? Не каждому, конечно, но всякому, кто молод, либо ощущает себя таковым. Как? И вот ведь многое мы можем! Только не чинить. Почему?

А кувалдой размахнуться негде!

Но можем.

Могём.

*

Нет, я не плачусь. Никто не плакался. Постанывала, правда, «кухонная интеллигенция», да что о ней говорить. Жилетки оставались невостребованными – «дело №1» не позволяло распускать нюни, формируя характер нации. Но ждали все. Млад, стар. Все. Даже те, кому когда-то всё было по плечу, тоже ждали. Кто кем бы ни значился, в каком бы статусе не ходил, ждал любой. И без того неплаксивый народ ждал. Так что, к началу 80-х, все мы стали ожидатели. Не поколение, но поколения! Ожидатели. Чего? Витя Цой позже ответил - перемен. Ждали-жаждали. Не то что б до боли зубовной - так, скорее, «а вдруг». Вдруг явится некто и организует те самые перемены. На авось. Втихую. Эротически, я бы сказал.

СТРАНА-ЭРОТОМАН ОТЧАЯННО ТИХО МАСТУРБИРОВАЛА, ФАНТАЗИРУЯ ПЕРЕМЕНАМИ.

Кончала? Конечно, нет! «Настоящих буйных мало, вот и по фигу оргазм», - так, полагаю, выразился бы Высоцкий, если б не устал ждать. Однако кончали отдельные её представители. Сладко кончали начальствующие комсомольцы всех мастей, партработники младшего-среднего звена, а также практичные граждане с небогатым набором извилин и парой-тройкой мыслей в голове. Особенно же бурно кончали пофигисты. Предчувствовали, что ли? Пир во время чумы не за горами - выходит, пора кончать с тем, что заключено в значении «я».

До основания.

Кончить!

*

«До основанья, а затем...» - понятно, не был нашим гимном. Но мир, который - по наитию, по влечению некоего рока и редкому безразличию к собственной судьбе - мы, так сказать, строили, несомненно, отвечал понятию эксперимент. Над собой, вестимо. Пофигист - значит, фаталист отпетый. Конченый. Зомби, запрограммированный на садистски медленное, по кусочкам, уничтожение себя.

Нелюбимого, на самом деле.

*

«Осень... Просвечиваемая нежарким, но ещё ласковым золотом октябрьского солнца стремительно облетает пожухлая листва клёнов и тополей и устилает собою землю маленьких шумных двориков на окраинах. Сырые плиты парковых аллей. Выщербленный асфальт улиц. Бульваров. Площадей. И ветер гонит её вдоль тротуаров, поперёк трамвайных линий. Кружит в подворотнях. Носит по небу, этих бабочек, перемещающихся с места на место.

А воздух осени свеж и прозрачен. Он клубится в белом дыме костров. И в ноздрях стоит этот запах; его не спутаешь ни с каким другим - он стылый и грустный. И хочется идти и идти. Загребающей походкой никуда не спешащего человека идти. Засунуть руки в карманы плаща и слушать, как шуршит под подошвами башмаков опавшая листва. Остановиться. Стоять. Смолить сигарету. Смотреть на зеленоватую воду в фонтане, где замерли недвижимо резные кленовые листья, разбухшие и подурневшие, словно бы утопленники. Видеть их и знать, как сумерки, опускаясь на город в шелесте и блеске проносящихся за спиной автомобилей, растворяются в матовом свете уличных фонарей. В шагах прохожих. В зеркальных витражах магазинов и кафе. В телефонных будках, светящихся изнутри...»

*

Осень – «моя» пора. Время любоваться утопленниками в фонтане и декламировать.

Мне даже не страшно. Мне пусто. До слёз.

Вся жизнь кувырком. Вся жизнь невпопад.

Я нечто такое сквозь годы пронёс,

как если б себе самому был не брат.

Декламировать. Или влёт накарябать экспромт. Ведь жизнь действительно удивительно интересная штука. Вот был бы я, скажем, импотент. Импотент? Да замечательно! Чего только себе тогда не позволишь. Что хошь.

*

«... Карать - всё равно что одаривать: если член не стоит - значит, ты прежде всего человек теперь. Ты даже можешь позволить себе такую исключительную роскошь, как быть не просто, а очень хорошим человеком. Стать им в процессе жизни «наполовину». Отвлекаться-то, собственно, больше неначто. Так что предстань. Проявись. Во всей красе. В этой новой, поистине жертвенной ипостаси. А что? Че-ло-век! Звучит, как известно, гордо. Царь природы. Её венец. Терновый? А если бы и терновый? «Жизнь как мука - единственный способ пройти путь земной достойно». Так мудрец сказал. Рерихом звали. Цитата немного отредактированная, но сути нисколько не искажающая. Мудрецы - они ведь писать не мастера. Чтоб доходчиво и гладко? Незачем. Да и некогда. Тебе - есть когда. Человек ты ныне! Вот и работай над собой. Совершенствуйся во всех смыслах. Занимайся, словом. Дерзай! Индивидуум, всё могущий позволить себе.

Теперь уже всё.

Написать книгу. Взойти на Эверест. Пуститься в одиночное кругосветное плаванье. Возможности твои безграничны - горизонты широки. Что бы ты где когда не натворил - всё, любой из твоих шагов, возможно, сделает тебя не просто очень человеком, а большого полёта! О тебе поведают газеты, желтая пресса, национальные телеканалы. Ты будешь настолько на виду, что любовь – «Но пасаран!» - не пройдёт, не сможет пройти мимо. С первого же взгляда! Любовь.

С первого.

Ты. И она!

Интересно, что ты ей скажешь, когда припрёт? Что-о?.. Ничего не говори. Никого не слушай. Особенно тех, кто смеет утверждать, будто женщина любит не большого, а большой. Чушь! Женщина любит не за то, а потому что. Ни за что. Вроде бы. Просто любит. Точка. Или восклицательный?.. Короче, пойдёт она под венец. Даже терновый. На Голгофу пойдёт. Босая. И не плача. На край Вселенной! Только и ты уж, смотри, не подкачай: по фигу новые книги. По фигу непокорённые вершины. Вообще всё и вся по фигу, кроме неё. Поновой отправься в одиночное кругосветное плаванье. Плавай. Извиняюсь - ходи. Ходи и ходи под парусом. Забудь о доме. Пусть штормит. Всегда! И пусть солёные брызги в лицо, а палуба - ходуном, держись на нетвёрдых ногах и знай - она тебя любит, она тебя помнит, она тебя ждёт. Стань вечным скитальцем морей! «Летучим голландцем» стань - позволь ей любить тебя вечно! Потом, когда вы состаритесь, когда не останется ничего, кроме вашей великой любви, она напишет мемуары, и мир узнает, какой же ты, на самом-то деле, человечище!»

- По фигу?

- По фигу.

Серия сообщений "Записки на манжетах":

Записи обо всём

Часть 1 - Лимон
Часть 2 - Миллениум
...
Часть 4 - Окно
Часть 5 - О литературе
Часть 6 - Заметка пофигиста
Часть 7 - Blues, Jazz
Часть 8 - Позвоните мне! Call me!
...
Часть 14 - РУССКИЙ РАСИЗМ
Часть 15 - ПРО «НРАВИТСЯ»
Часть 16 - ЖерновА

Этот город – он мой.

Этот город – он наш.

Не король я вернулся,

но и не апаш.

Я вернулся в наш город.

И я в кирзачах.

На моих ты повисла, усталых, плечах.

Этот город – он твой.

Этот город – он наш.

Я вернулся.

И вновь я – король твой и паж.

«Я вернулся!» - и всё, все забыты слова.

И твоя на плече, на моём, голова.

Этот город – он наш.

Этот город – он наш.

И над ним мы парим: мы с тобой экипаж.

Вижу, словно впервые, твой каждый изгиб.

Погиба... погиба... Погибаю.

Погиб.

Серия сообщений "Зарифмовки":

Рифмы

Часть 1 - Ворона
Часть 2 - Я не хочу стареть...
...
Часть 6 - Мой Новый год
Часть 7 - Меня не стало в тридцать семь
Часть 8 - Экипаж
Часть 9 - На гулком этаже...
Часть 10 - Назло...
...
Часть 22 - Кара-Богаз-Гол (часть 3)
Часть 23 - Поэт Олег Митяев
Часть 24 - Чёрный друг

Меня не стало в тридцать семь.

Легла не так ли фишка.

Не знаю.

В душе моей мальчишки...

не стало.

Вдруг.

Совсем.

Серия сообщений "Зарифмовки":

Рифмы

Часть 1 - Ворона
Часть 2 - Я не хочу стареть...
...
Часть 5 - Зеркало
Часть 6 - Мой Новый год
Часть 7 - Меня не стало в тридцать семь
Часть 8 - Экипаж
Часть 9 - На гулком этаже...
...
Часть 22 - Кара-Богаз-Гол (часть 3)
Часть 23 - Поэт Олег Митяев
Часть 24 - Чёрный друг

Уже который год я этот праздник жду.

И верю, как малыш, наивно в чудеса.

В Кота в мешке. В Счастливую звезду.

И в вечное движенье Колеса.

Мой Новый год – искрящий снег,

звенящая капель, зелёный запах трав.

Мой Новый год - часов беспечен бег:

желтеет лист. И дождичек – пора.

Мой Новый год – улыбка невзначай.

До донышка до самого бездонные глаза.

Мой Новый год – когда ко мне стучат

и говорят: «А к чёрту тормоза!»

Мой Новый год...

Как всё во мне дрожит:

не я, но Мы!

Мы целое одно.

Мой Новый год...

Как времечко бежит!

Кристальный свет – и уже видно дно.

Летят денёчки – не вернуть.

Прошедшее – недуг.

Как скор, как суетен наш путь –

дороги в Рим ведут.

Фиеста сникнет, отгремит.

Последний вздох – как залп.

И рухнут будни, как гранит,

на наши с ней глаза.

Того, что было, нет как нет.

Я ж ожиданьем жил!..

Тянуть билет?

Да что билет...

Оставим куражи.

Вот что-то светит впереди.

Вот путь как борозда.

Мой Новый год всегда в пути.

Мой Праздник – Праздник ждать.

Серия сообщений "Зарифмовки":

Рифмы

Часть 1 - Ворона
Часть 2 - Я не хочу стареть...
...
Часть 4 - Я тебе назначу встречу...
Часть 5 - Зеркало
Часть 6 - Мой Новый год
Часть 7 - Меня не стало в тридцать семь
Часть 8 - Экипаж
...
Часть 22 - Кара-Богаз-Гол (часть 3)
Часть 23 - Поэт Олег Митяев
Часть 24 - Чёрный друг

Новый год.

Снежинки кружатся. Тихо.

Под рукой рассказ. «Плов» называется. Проезжал я вчера по Воронежу. В маршрутке. Вечерний город, праздничные огни. Зима, какая давно уже не стояла. Пока ехал, «Плов» прочёл. Прочтя, вспомнил, как однажды Новый год встречал, там тоже плов был. Ехал – и собственный рассказ в голове моей выстраивался...

***

«... Ну что. Новый год, а куда идти, не знаем. К кому, вернее. Бабок нам откуда-то (по тем временам – немеренно) привалило. Вот и гадаем, с кем их спустить. Где. В телефонной будке стоим – и полный туман по поводу того, куда бы это стопы свои сегодня направить. Поздновато о направлении призадумались. Как-то всё откладывали, откладывали. А тут уж и Новый год, часов восемь вечера, пожалуй.

Стоим. В будке.

Снег валит! Народ – мимо. Со смехом. Улыбками. Шампанским. Тортами. С цветами. Ага, всем праздник катит, а мы в будке. Здорово, да? И облом за обломом у нас! Тут номер не отвечает. Тех и след давно простыл. Там – родаки дома и уходить никуда не собираются. Ну, обычная история. Новогодняя. Куда двинуть? К кому прислониться? Я, значит, палец о записную книжку до синевы измусолил, а Женёк телефонный диск так уж крутил, что аж докрасна раскалился он: от винта – и всё тут. Что ты будешь делать! Наконец, напал я на ещё адрес один – Мариной звать. Ну...

Нет, здесь ясность внести нужно.

Летом с Мариной я познакомился. В сквере. Кольцовском. Вечером. Она мороженку ела, на струи цветомузыкального фонтана глядючи, - и вот он! Я. Здрасьте. Дамши я. То ли, не помню, из кабака передвигался, то ли в другой кабак черти меня несли. Однако. Никуда я дальше не прошёл, но продвинулся. К Марине. А что? Выпивал я, конечно. Погулять любил, развеяться. Нет, не так, что б и сильно, зато – постоянно. Ну, типа француз я был. Или итальянец. Или ещё кто. А может, был я грузин. Не знаю. Словом, некто, который без спиртного, праздника и женщин дня не проживёт. А значит, часто, возможно – слишком часто, просыпается неизвестно где и с кем. «Ну, и где я сейчас?» - думал, мозги в кучу пытаясь собрать. С именами же, всякий знает, что по утрам за напряжёнка.

Вот и в тот раз: проснулся – она. Как позже выяснилось, Марина. По постели размётана. Спит. Красиво спит, подумалось. Посапывает. Слегка... И лучше б ей не пробуждаться! Лучше б я её такой и запомнил: сонной. Во сне. Спящей. Пусть и не той, словно из сказки, Спящей красавицей, а просто приятной советской девушкой, зато не видеть бы мне гримасы, которая перекроила её лицо, когда она раскрыла глаза и рот, чтобы сказать «здравствуй».

Гримаса...

Ну, это как если б ей бяку какую под нос сунули: проснулась – и бяка! Причём, видать, настолько она мерзкая, что гримаса на весь-то день-деньской. Ага, пока бай не ляжет. А окружающим-то каково! Надеялся я, правда. Крепко надеялся – так, мол, временно, пройдёт. А как понял, не дождусь, моду взял: трезвый к ней – ни ногой. Нет! Я бы и пьяный не ходил. Да была Марина девушкой каучуковой – где только ни возьмись, а каучук – понятно, да? – страшная же в нём сила! Пострашней красоты будет. Каучук – это!.. Короче: на нём мы с нею держались. Прочно. Но – периодически: хоть и манила вся эта удивительная упругость. Хоть и помнили её пальцы. Но предел – не правда ли? – есть всему; я всё гримасу в виду имею.

Боролся я с собою, конечно. На горло собственной песне наступал! Да куда мне: стоит перебрать малость – я тут! К подъезду её направляюсь. Причём, если до него, пусть и на «автопилоте», кое-кого опасаясь, как по ленточке шёл, войдя – на всю катушку расслаблялся. Ну, там, песни петь принимался. Стихи декламировал. Кричал, что иду. Что это я иду! Пытался озвучивать генсека и отвечающую ему Индиру Ганди. Империализм клеймил. Над бренностью земного бытия печалился. Нехорошо отзывался о Йоко Оно и зачем-то всё в майке, с Че Геварой на груди, обещался нагрянуть. Очень любил немецкий. Особенно, помню, мне «аллес» давалось: «Аллес! Ал-лес! – гортанно и гулко неслось по пустынным лестничным маршам. – Аллес, ахтунг! Их химмель Покрышкин! Их бин Покрышкин!..» Предупреждал, стало быть, чтоб все смирно по норам сидели, пока я на «бреющем» иду. Репертуар – ещё бы! – постоянно обновлял. Словом, хулиган. Нет, хуже – дебошир. А жила Марина на этаже пятом. Ну и понятно же! Пока я, ас, в высь-то уходил, отчаянно в ограниченном пространстве пилотируя и с дверей да со стен окрестных оплывая, подъезд неотвратимо вставал на уши. А поскольку я имел обыкновение заявляться исключительно из кабака, то вставал он на них неизбежно ночью, в районе где-то между двенадцатью и часом. Вот подъезд на Марину-то и окрысился. Дюже. С ультиматумом пришёл: или, значит, я – или «этот»! Ну, обо мне речь. Ясное дело, Маринка меня выбрала! Но и его, подъезд, со счетов не скинешь, нет. Может, тут и войне быть, да не одна девушка жила, но с мамой. А жили они душа в душу. А были они меж собою подружки. А так как во всём друг друга поддерживали, то и «крест», каким я, несомненно, являлся, они сообща нести подвязались. Дипломатию, ясен день, византийскую повсюду развели, а чтобы чем-то её подкрепить, на вахту возле окон заступили. То-то я поначалу и не понял: иду – они уж стоят! В ночнушках. И тапки. С огромными белыми бонтонами тапки! Почему-то по одному на ноге каждой. Я ещё тогда обеспокоился – не случилось ли чего? Да нет. Всё путём: под локотки меня – нежно, и, с воркованиями всякими, тапки по пути собирая, - наверх. Но я-то ведь тоже хитрый! Как-то с другой стороны дома зашёл. Ага, думаю, проскочил-таки я ваш кордон! Ща, радуюсь, разнос учиню: пошто, мол, так вас и так, не на боевом посту?! Ага, учинил. И как я только этажи-то перепутал? Похоже, привык, что заслон – и словно падишах я, вот и сбился с курса, квалификацию пилотскую подрастерял. Помню, в дверь какую-то ломлюсь – и обидно мне страх: мало того, что проглядели, так ведь и не открывают! Такие-то. Вконец они меня испортили. Ещё бы. Распоясался я дальше некуда – и на маманю уж глаз положил. А то! А что? У неё, старшей-то, не только с лицом никаких сюрпризов, но и всё остальное – как у дочки! От поползновений каких, правда, воздержался. Не знаю, не совсем, видать, морально разложился. А может, и утратил облик тот, да всё вот недосуг как-то. Или «не срасталось» что-то. Не знаю. Новый год, меж тем.

Стоим. В будке.

Марина, стало быть, дома. Приходи, говорит, жду. С другом? И друга приводи, я ему подружаку свою лучшую предоставлю. Давайте. Вальсуйте. Готово, мол, всё уже здесь. Будет и изюминка...

Ну что. По дороге в кабак заскочили. Этих... как их?.. Мандаринов понабрали. Шампани. Водяры. Торт нам Сан Саныч, официант, откуда-то приволок, блок кишинёвских «Мальборо». Цветов, говорит, нет. Не со столов же, в натуре, собирать. Мы туда – мы сюда: нет цветов. Какие, удивляются, ребята, цветы? Три часа до Нового года! Ладно. Тачку возле «Славянского» ловим; немного злые. Глядь – цветы! Ну, в смысле, бобёр какой-то с ними. С гвоздичками. Красными! Белыми! Розовыми! В целлофане хрустящем! Подошли – так это, культурно. С двух сторон. Приобняли. Женёк ему фиксой, я просто улыбнулся – «Граждани-и-ин!» - он и нате. Зачем бобру цветы? Мотор взяли – и катимся: и жить хорошо, и жизнь хороша!

Приехали. Поднялись. Вошли.

Н-ну...

Ну да. Женёк ведь ни разу Марины прежде не видел. И подруги её не довелось. Как и мне. А как встали они навстречу из кресел под ёлкой – точно сёстры родные! Две гримасы – мы аж попятились. Две-е! Подозрение, от одной бяки произошли. Ага. Женёк с пузырями, я с цветами. С тортом. Мандарины эти ещё тут. Он весь позвякивает, я весь шуршу. Топчемся в прихожей – прямо два придурка. Он в ухо мне шипит: «Да они что, говна здесь все пообъелись?!» Почему, отвечаю, все? Мама, к примеру, нет. Тут и мама. С поздравлениями. С пожеланием быть как дома. Я, говорит, к подруге. А Женёк – он ведь какой: «Может, - сквозь зубы, - и мы туда же?» Гвоздичек из меня понадёргал – и к ней: примите, мол. Да. Да. Вам. От всей души. От сердца. И лыбится.

Сально.

Ладно. Атмосфера, конечно, неважная. Не из-за нас с Мариной – из-за этих: тот волком смотрит, та ядом дышит. Не глянулись они друг другу чего-то. А ведь Новый год! Я давай Женьку внушать: «Ты это дело брось. Подумаешь, Делон нашёлся! Брось. Не порть праздника. И нормальная, определённо – симпатичная, очень даже симпатичная Лариса девчонка, просто выражение лица такое. Если... я не знаю, разгладить его, что ли, то, может, Лора, и на Монро потянет». Водочки, советую, поболе выпей – глядишь, и прозреешь тогда. Он – ни в какую: «Выражение? – а сам по сторонам озирается. – Да это жизнью она брезгует! Одна губа чего стоит! К жизни у неё отвращение. А значит, и ко мне, к её, понимаешь ли, представителю!» Хорош, убеждаю, загоняться, Женёк. Остынь. Что ты, укоряю, всё жути-то подпускаешь? Если по Марине судить, никакое не отвращение – чисто выражение. К нему только привыкнуть нужно. А он ведь вечно на измене! Погоди, не унимается. Погоди! Это она, видать, засекретилась. Настанет день – коснётся! И гундеть продолжает. Лорку Шапоклякой обзывает. За утюгом смотался: разгладить, говоришь? На. Разглаживай! Раз привёл. И ехидно так: «А не Лора ли та изюминка?..» Я – к Марине. Марин, спрашиваю, ты, это, ты когда про изюминку говорила, ты что в виду-то имела? Плов, отвечает. И давай за плов развозить! И как по рынку она ходила. И какую баранину брала. И какой рис. И жир какой. И морковь. И изюм. И чеснок. И курагу! Да. И в таких-то вот пропорциях. И в этой, значит, очерёдности. Так-то она мешала. Так – взрыхливала. И всё это по книге, которую мама на Новый год подарила, а когда я позвонил, тут она и поняла, что не зря по базару шастала, и теперь я, и друг мой, конечно, сможем плов, а значит, и её, Марину, по достоинству оценить. И пошла-пошла-пошла-пошла! Дальше. Про какие-то там ещё хитрости-премудрости, детали и нюансы. И всё это так «аппетитно», что вот уж и Женёк с Ларисой на кухню подтянулись. Уж и потеплело меж ними. Уж и Лорик её он называет. Зайка. Лорик-зайка. Да! Уж и с наставлениями они полезли. С мнениями. С несогласиями. А Женёк внял совету – поддал как следует, и теперь ему не только Лариса Лорик, но и курага не курага – урюк! «А я говорю – урюк!» Что ты с ним будешь делать! Ну, это он как знает. Я-то! Я тоже влез, когда диспут окончательно на Восток и восточную кухню перекинулся. Ага. Как в Ташкенте был, нарисовал. Как на корейской свадьбе гулял. Как собаку ел. Вкусно! Кое-что, однако, настораживало: отродясь – и это я знал точно – Марина не готовила. Отродясь возля плиты не стояла – ни с книгой, ни без неё. А что как изюминку рекламировала, поспевало почему-то в скороварке. Ну, кастрюля такая, там ещё краник сверху, пар стравливать. Он и стравливался – аж окна запотели, праздничных огней не видать, иллюминации новогодней; тьмы египетской за нею.

Сели...

Куранты в телике – бом-м-м. Бом-м-м. Бом-м-м... Он. Пришёл! Смотрите, кто пришёл! Новый год. И – пробка от шампанского в потолок вошла, водочка по стаканчикам заплескалась. Я давай мандарины очищать. Женёк по салатам носом бегать. Лариса музычку громче ставить. Ёлка мигает. Хрусталь переливается. Игристое пузырится в нём. Даже пара бутылочек «Пепси» откуда-то приблудилась. А Марина! Марина речь взялась толкать. Ну, Новый год же, вестимо. И расслабуха здесь всех нас накрыла. Хорошо нам. Настроение. Ну, говорим, хозяйка, неси-ка изюминку!

Принесла...

Ну что. Что... «Иронию судьбы», как всегда, тридцать первого прокрутили. И вот как я скажу: тот мужик, что рыбу заливную хаял, он просто не в то кино попал; повезло ему – гадости настоящей он так и не отведал. Нет. Да и морщился он... как-то неубедительно, не то что мы. Женёк, к тому времени, знатоком сплошь оборотился. Докой даже. Пенял: куда с вилками?! Вы бы ещё с ложками сюда! Плов руками едят! И клешнёю, значит, во блюдо. Я – за ним. Головы позадрали, рты поразинули, чтоб, стало быть, кушанье ссыпать, а потом... ну до чего же мы с ним на одно лицо-то стали! Не может быть, думаю! А гляну – ну, копии мы друг друга! Как одна мать нас родила! Женёк, помнится, по губе Ларисиной проходился – посмотрел бы теперь на свою! А тут ещё Антонов, змей, достаёт: «Гляжусь в тебя, как в зеркало-о!..» Нарочно, что ли? А мы, значит, косимся. Ну, не удивительно ли? Как похожи! Антонов не унимается: «Давай не видеть ме-ел-ко-го в зеркальном отражении-и!..» Мелочь? Да я корки мандариновые, чтоб дух отбить, и те все сгрыз! К цветочкам подобрался. А Женёк – ща. Ща. И боком. Боком. Я потом его во дворе нашёл – снегом думал спастись. Эй, зову, Женёк! Ты чего? Вынул он из сугроба это своё новое приобретение, на моё – взглянул, и всё! Истерика с ним. А что делать? Со мной тоже. И прям как по Блоку: ночь, улица, фонарь... Впрочем, какой Блок? Но всё равно: двор, двое... На карачках. Аж народ праздновать передумал, на окошки повысыпал! Ладно. Женёк отдышался малость – и на мне выговаривать: ну что? Коснулось? Может, отпираюсь, ингредиенты несвежие попались? Он поновой пополам складывается: ин... инг... Да какие ещё диенты?! Это мы! Мы с тобой, братуха, попались! Спецом они. Заманили. Помнишь, как сказано было? Всё, мол, уже готово. Приходите, ждём. Изюминка! Да будет тебе, не соглашаюсь, Женёк! Не могли же они заранее знать, что именно мы придём! У него уж и сил-то нет: да они!.. Да им!.. Да плевать им – кто, лишь бы, как говорится, человек хороший подвернулся!..

Псу под хвост Новый год, короче. Но...

Ладно, проехали.

А Марину я всё-таки разлюбил. Даже упругости поперек горла не стали. Помню, утро было. Как и положено, прекрасное. Её мама приготовила нам завтрак и сказала:

- Вижу я – любите вы друг друга. Не пора ли вам, дети мои, отношения ваши официально оформить?..

Ну, я и ушёл.

С противным сальным привкусом во рту, по сю пору со мною остающимся, в то утро я ушёл навсегда...»

***

Прав Слава Дёгтев, напомнивший, что настоящий плов могут приготовить только мужчины. Конечно, прав. Но сегодня, сейчас, столько лет спустя, я многое бы отдал, чтобы ещё раз, хотя бы раз, плова того отведать.

Новый год.

Снежинки кружатся. Тихо.

Я гляжу на падающий снег.

Серия сообщений "Чтиво":

очерки, рассказы, мысли вслух, зарисоки

Часть 1 - Штирлиц
Часть 2 - Мила
Часть 3 - Изюминка
Часть 4 - Мороженщица
Часть 5 - Колян
...
Часть 9 - Островитяне (окончание)
Часть 10 - Островитяне (начало)
Часть 11 - «You end I» — АЙ!

Разбило зеркало об пол моё лицо.

Со скрежетом сухим рассыпало осколки;

вот будто треснуло весною озерцо

морщинок сетью – и замолкло.

На крошево стеклянное потерянно гляжу.

И вижу – нет лица, есть только отраженья.

Я в них, увы, теперь не нахожу,

не нахожу былого напряженья.

В совок сгребаю губы и глаза,

печати лба мою потерю множат.

Я знаю, смысла нет в нечаянности зла.

Не может быть, не может быть.

Не может.

Я пробую свою улыбку на растяг.

Но нет, не может быть уже улыбки:

в ведро не мусор, нет, - года мои летят,

мои победы и мои ошибки.

Как будто бы вливаю в рану йод:

там, в мусорном ведре, вдруг уместилась бездна.

И чувствую: в груди – ворочается лёд.

И слышу, как гремит какой-то марш помпезный.

Серия сообщений "Зарифмовки":

Рифмы

Часть 1 - Ворона
Часть 2 - Я не хочу стареть...
Часть 3 - Рождение стиха
Часть 4 - Я тебе назначу встречу...
Часть 5 - Зеркало
Часть 6 - Мой Новый год
Часть 7 - Меня не стало в тридцать семь
...
Часть 22 - Кара-Богаз-Гол (часть 3)
Часть 23 - Поэт Олег Митяев
Часть 24 - Чёрный друг

Никогда не пиши: "Ах, как красиво! Ах, я сейчас закричу, как красиво!" Никогда не говори, как сильно ты её любишь. Напиши просто. Что солнце. Что горы. Что снег под ногами хрустит, пахнет еловыми шишками, и она идёт тебе навстречу с красным на шее шарфом; красное и белое, запах хвои - и тебе остаётся жалеть, что вовсе ты не Карлсон, пропеллер жужжит за спиной.

Да, так. Похоже, так. Только не вздумай сказать, что покрыл бы расстояние, вас разделяющее, за одну секунду, это понятно без слов.

*

Литература - всё равно что Евино яблоко: надкусил - и пропал.

Серия сообщений "Записки на манжетах":

Записи обо всём

Часть 1 - Лимон
Часть 2 - Миллениум
Часть 3 - Я проснулся на рассвете...
Часть 4 - Окно
Часть 5 - О литературе
Часть 6 - Заметка пофигиста
Часть 7 - Blues, Jazz
...
Часть 14 - РУССКИЙ РАСИЗМ
Часть 15 - ПРО «НРАВИТСЯ»
Часть 16 - ЖерновА