Он был уверен, что нужно искать не отклонения и неврозы, а смысл. Так он разочаровался во Фрейде и стал лечить словом, заложив основы современной психотерапии. Он помогал искать смысл сначала больным в клиниках, потом – узникам нацистских концлагерей. Это дало возможность выжить в Холокосте и ему самому, и тысячам других. И по сей день его метод меняет жизни миллионов людей по всему миру. Восемнадцать лет назад умер великий психиатр Виктор Франкл.

 

В судьбе знаменитого психиатра Виктора Франкла как в зеркале отразилась судьба всего европейского еврейства XX века. Он родился в начале века в Вене – респектабельной, наполненной культурой, бурлящей новыми веяниями. Он обожал свою прекрасную Вену и был по-настоящему счастлив. Родители были гражданскими служащими, семья ни в чем не нуждалась. Отец соблюдал еврейские традиции, но не навязывал их своим трем детям. Мать окружала наследников заботой и вниманием. Виктор Эмиль Франкл был счастлив. Еще и потому, что с самого детства, кажется, знал, зачем пришел в этот мир. Как-то учитель в гимназии, куда ходил Франкл, решил поразить учеников оригинальностью суждения. «Жизнь – это всего лишь химический процесс», – заявил он. «Но как же тогда смысл?» – воскликнул маленький Виктор. Этот вопрос и стал для него самым главным, спас его от смерти в концлагерях, сделал его одним из самых известных психиатров двадцатого века.

Пока славный мальчишка из семьи венских евреев подрастал, кружок доктора Фрейда разрастался, а психоанализ перестал быть маргинальным движением в психологии, наоборот, он становился все более популярным. Франкл был в восторге от Фрейда, выискивал его статьи, прочел книгу «Толкование сновидений», которая в то время еще не стала «Библией психоанализа», и даже вступил в переписку с мэтром. Мэтру юноша понравился. Школьник, искавший смысл жизни, забавлял циника Фрейда. И когда Франклу исполнилось 19, Фрейд помог ему опубликовать статью в «Международном журнале психоанализа». Правда, личное знакомство Франкла и поклонников Фрейда не задалось. «Итак, господин Франкл, в чем ваш невроз?» – спросил его один из учеников мэтра. Чем отвратил нашего героя от фрейдизма навсегда. Франкл категорически отказывался воспринимать человека исключительно как носителя неврозов. Ему казалось, что человеку надо помогать искать не отклонения, а смысл. И он пошел своей дорогой, разочаровавшись в кумире юности.

«Будучи молодым человеком, я прошел через ад отчаяния, преодолевая очевидную бессмысленность жизни, через крайний нигилизм, – вспоминал позже Франкл. – Со временем я сумел выработать у себя иммунитет против нигилизма. Таким образом я создал логотерапию». Здесь «лого» от «логос» – слово. В противовес старшим коллегам, Франкл отказывался верить в то, что вылечить душевные хвори человека можно только медикаментозным путем. В школе Фрейда, к примеру, отрицали всякие сантименты. Никаких рукопожатий, объятий, сочувствия. Этакая хирургия в психотерапии. Франкл же был уверен, что лечить душу можно только словом (именно такой и стала впоследствии психотерапия). Слово было для Франкла не просто единицей речи. Оно было квинтэссенцией идеи и смысла. Смысла, который он помогал искать своим пациентам.

Ему было всего 23 года, он учился в Венском университете, изучал депрессию и суицид. И создал Центр консультирования молодежи – помогал студентам найти смысл жизни, потеря которого приводила их на грань между жизнью и смертью. Он принимал пациентов, много писал. В 25 лет он получил докторскую степень и возможность работать в Нейропсихиатрической университетской клинике. Он не просто работал, он жил своим поиском. В эти активные молодые годы Франкл успел сформулировать все основные принципы психотерапии, на которые потом опирался всю жизнь. И без которых невозможно себе представить психотерапию сегодня.

 

Внутри психологического эксперимента

В 1938 году история предложила ему новые обстоятельства, новое пространство для применения своих сил, новое, страшное испытание его идей. Австрия вступила в союз с нацистской Германией. Для венского еврейства наступили страшные времена. Поначалу благополучные, состоятельные, образованные евреи Вены даже не думали волноваться: они были предельно уверены в завтрашнем дне, многие из них и вовсе позабыли о собственном еврействе, чувствовали себя настоящими венцами, обожали свой город и страну. Ходит легенда, что в самом начале аншлюса, когда еще не все понимали, какая катастрофа обрушилась на Австрию, в аудиторию, где Франкл читал лекцию, вошел эсесовец и приказал всем разойтись. О том, что в Вену вошли нацистские войска, еще никто не знал. Франкл прекрасно владел навыками гипноза. Он приказал эсесовцу замереть на месте и забыть о своих словах. Так и случилось. Лишь после лекции Франкл узнал, с кем ему пришлось иметь дело.

Вскоре еврею Франклу запретили лечить пациентов арийского происхождения. Но он открыл частную практику, а потом возглавил неврологическое отделение Ротшильдской еврейской больницы. И снова спасал. На этот раз не от суицида, а от концлагерей. Через него проходили сотни душевнобольных, которым он ставил диагноз «здоров»: нацисты уничтожали психически больных людей, считая их «порченым» материалом. Какое-то время Франклу везло. Когда за ним пришли первый раз, гестаповец, оформлявший документы, оказался его бывшим пациентом. Франкл остался в Вене. И в 1941 году женился на медсестре Тилли Гроссер. Это была настоящая еврейская свадьба. Последняя, которую видела Вена на долгие годы вперед. Второй шанс спастись появился у Франкла, когда американский университет предложил ему место и визу: в Штатах понимали ценность доктора Франкла. Но выехать могли только он и его жена. Пожилых родителей пришлось бы оставить в Вене. Он не смог их предать. В это время его бывший наставник Фрейд уже уехал из Австрии с женой и дочерью. Его сестры остались одни и сгинули в концлагерях.

В 1942 году Франклов арестовали. Всех – родителей, брата, беременную жену и самого доктора Франкла – отправили в Терезиенштадт. Он и здесь не останавливается, ему помогает выжить тот смысл, который он нашел еще в школьные годы, – психологическая помощь. Втайне от руководства лагеря Франкл и доктор Карл Флейшман создают подпольную психологическую службу. Они помогают заключенным не отчаиваться в этом аду. Они не позволяют им потерять смысл. «Если есть зачем жить, можно вынести любое как», – писал Ницше. По иронии судьбы, эти слова философа, вдохновлявшего Гитлера, можно считать главным слоганом и спасавшегося от нацистов Франкла. Знаменитому психиатру было для чего жить – он не просто спасал, он сочинял книгу, которую обязательно должен был опубликовать, когда все закончится. Он писал ее в уме, повторяя главы одну за другой изо дня в день.

«Нет такой ситуации, в которой нам не была бы предоставлена жизнью возможность найти смысл, и нет такого человека, для которого жизнь не держала бы наготове какое-нибудь дело, – в это невозможно поверить, но эти строки Франкл формулировал посреди ада Аушвица. – Возможность осуществить смысл всегда уникальна, и человек, который может ее реализовать, всегда неповторим». Он наблюдал за заключенными и мучителями. Он словно оказался внутри большого психологического эксперимента. И именно эта позиция наблюдателя помогала ему выживать и спасать других. Когда все закончилось, он назвал свою книгу «Сказать жизни Да: Психолог в концлагере». Все эти годы в лагерях он думал о том, что расскажет миру о случившемся. Он верил, что тогда мир изменится, мир спасется. Он прошел четыре концлагеря, включая самые страшные – Освенцим и Дахау. Его жена погибла в Берген-Берзене. Отец и мать – в Аушвице. Из всей семьи выжили только он и его сестра, которая не захотела после окончания войны оставаться в Европе, не смогла ее простить. Она уехала в Австралию, а вот Франкл вернулся в Вену.

 

Хорошее-плохое человечество

Он возглавил Венскую неврологическую клинику, он писал, лечил, читал лекции. Книга сделала его знаменитым, хоть и не изменила мир. Ее переведут на 30 языков, а сам доктор Франкл дважды совершит кругосветное путешествие, читая лекции по приглашению ведущих университетов разных стран. В 1947 году он снова женился. И снова всех поразил. Это опять была медсестра, но на этот раз ее звали Элеонора, и она была католичкой. Ни для него, ни для нее это не стало проблемой. Он бывал в синагоге, она – в католических храмах. Каждый оставался внутри своей традиции, зачастую ходили вместе и туда, и туда. Франкл оставался верен себе – верен смыслам, а не их внешним проявлениям.

Видимо, поэтому частым гостем в их доме был немецкий философ Мартин Хайдеггер – когда-то ярый сторонник нацистов. «Хорошие и плохие люди были с обеих сторон», – повторял Франкл. И продолжал помогать людям искать смысл жизни. Он читал лекции, писал, лечил, спасал, говорил, объяснял. Когда читаешь книги Франкла, кажется, что все последующие поиски смыслов теряют всякий смысл. Он успел рассказать человеку очень многое о том, кто же он на самом деле. Вряд ли будет преувеличением сказать, что он изменил, спас жизни сотен, тысяч людей. Ему не удалось только одно – изменить этот мир.

И потому строки, с которых начинается его книга «Человек в поисках смысла», так горько актуальны и сегодня: «В отличие от животных, инстинкты не диктуют человеку, что ему нужно. И в отличие от человека вчерашнего дня, традиции не диктуют сегодняшнему человеку, что ему должно. Не зная ни того, что ему нужно, ни того, что он должен, человек, похоже, утратил ясное представление о том, чего же он хочет. В итоге он либо хочет того же, чего и другие (конформизм), либо делает то, что другие хотят от него (тоталитаризм)».

Он умер 2 сентября 1997 года. Ему было 92, и его смерть прошла незамеченной: в те дни пресса была слишком увлечена обстоятельствами гибели принцессы Дианы. Но и это тоже не заставило бы его разочароваться в человечестве. Он слишком много понял о человеке, чтобы на него обижаться. И, как ни удивительно, не перестал его любить.

Алина Ребель

Источник-http://www.jewish.ru/history/israel/2015/09/news994330581.php

Заглянуть в осенний пруд @Firesnakes

Народная артистка России Ирина Ивановна Алферова родилась 13 марта 1951 года в Новосибирске. Ее родители Иван Кузьмич и Ксения Архиповна Алферовы воевали в Великую Отечественную, а в мирное время получили юридическое образование, стали адвокатами.

Ирина Алферова давно не жалует журналистов. Говорит: «Что бы обо мне ни написали, как бы ни сняли — везде я получаюсь какая-то несчастная. А это совсем не так...»

«Я часто думаю: почему моя судьба сложилась так витиевато? Быть замеченной еще в студенческие годы, переживать оглушительный успех в кино — и в то же время десятилетиями играть в театральной массовке, в «последней линии кордебалета». А ведь именно это происходило со мной в «Ленкоме»! После съемок в первой большой роли в фильме «Хождение по мукам» я решила, что в жизни настоящей актрисы обязательно должен быть театр. Посмотрев спектакль «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты» в «Ленкоме», мечтала играть только там.

Мне повезло, Марк Захаров взял меня в свою знаменитую труппу. Очень хорошо запомнила его фразу: «У нас полно ролей, и все ваши». Меня в то время наперебой приглашали в кино, но Марк Анатольевич не отпускал, настаивал: «Не надо, не спешите. Поиграйте у нас в массовочке, поучитесь, а роли от вас никуда не уйдут» — и я послушно отказывалась от съемок. Искренне верила, что придет мой час, я наконец-то получу свою роль. Другим же дают, надо только подождать.

Однажды ко мне подошел Евгений Павлович Леонов и сказал: «Ира, начинают репетировать «Оптимистическую трагедию». Там главная роль — твоя! Иди, попросись!» И я имела глупость попросить играть хотя бы во втором составе. Услышала в ответ: «Второго состава не будет»… Уйти из этого театра «в никуда» я не могла. Мне очень хотелось ра-бо-тать. Наверное, другим артистам массовки было достаточно того, что «Ленком» — знаменитый, много гастролировал.

А я не хотела ездить ни в Париж, ни в Америку... Мне было стыдно, когда мои знакомые в Европе недоумевали: как это Алферова в массовке?.. Сейчас думаю: из меня можно было сделать настоящую театральную актрису. Мною просто никто не занимался. Из «Ленкома» я решилась уйти только в начале 90-х. Мой бывший однокурсник Иосиф Райхельгауз в своем новом театре «Школа современной пьесы» предложил роли, от которых я просто не могла отказаться. А ведь многие до сих пор считают, что из «Ленкома» я ушла из-за разрыва с Сашей…

Мама

Пусть не сразу, но в итоге у меня все всегда складывалось так, как я хотела. Я счастлива, что оправдала мамины надежды и воплотила в жизнь ее мечту. Мама хотела стать актрисой, была очень красивой, но… Родившаяся в 22-м году, она относится к тому поколению, чью жизнь перечеркнула война. Прямо со школьной скамьи мама ушла добровольцем на фронт. Кроме огромных голубых глаз у нее были необыкновенно длинные волосы, которые не смог остричь старый цирюльник: «Я пойду под трибунал, нарушая устав, но рука моя не поднимется красоту эту отрезать! Ты их прячь, детка, от всех, чтобы меня не расстреляли за нарушение приказа». И мама прятала до самой победы. После войны она вернулась в Новосибирск, поступила в юридическую школу, где и познакомилась с папой.

Ирина (с черным бантом) с родителями

Я росла абсолютной маменькиной дочкой. К маме испытывала какую-то невероятную нежность и любовь. Вместе с мамой я приехала в Москву поступать в театральный институт — с косичками с голубыми бантами, в платье с белым воротничком и с куклой в руках. Прохожие, у которых мы спрашивали, как пройти к театральному институту, отговаривали нас, пугали тем, что туда поступают только по блату и учится там сплошная богема, а хорошей девочке делать нечего.

Сколько себя помню — всегда играла. В детстве мы всем двором ставили сказки, по праздникам разыгрывали целые представления. Для импровизации мне нужно было чуточку свободного времени и кусочек пространства. Уже в старших классах я случайно попала на один из концертов в Доме ученых нашего знаменитого новосибирского Академгородка. (Он только создавался.) Ко мне подошел мужчина и сказал: «У нас здесь есть театральная студия, но нет героини. Вы не хотите попробовать?»

Мне показалось совершенно естественным делать то, чем я и так занималась в свободное время, но только в настоящей театральной студии. Это было невероятное, сумасшедшее время. Вместе со мной на сцену выходили и студенты, и сорокалетние академики, и научные сотрудники. У всех была дикая потребность высказаться, понять, осознать, прочитать… Кажется, мы сыграли все на тот момент запрещенное!

Главный режиссер приносил мне стихи Гумилева и Ахматовой — я переписывала их аккуратным почерком в тетрадку и потом перечитывала. В студии я получила настоящую прививку театром. Когда наш руководитель спросил, кем я хочу быть, ответила: «Актрисой». — «Ну это понятно. А куда собираешься поступать?» — «В Новосибирское театральное». Тогда он произнес фразу, которая все и изменила: «Если действительно хочешь быть актрисой — езжай только в Москву, в ГИТИС».

Когда мы приехали в институт, полным ходом шел второй тур. Я уже было отчаялась, но кто-то из преподавателей, увидев меня в коридоре, сказал: «Ну-ка, идите, попробуйте». Я прочла какое-то стихотворение. Слышу: «А танец вы приготовили?» А я и знать не знала, что его надо готовить. Говорю: «Смогу импровизировать». Танцевать я любила, когда-то даже хотела быть балериной. После второго тура я поняла, что меня отметили. В общем, поступила, получила место в общежитии. Вскоре мама уехала домой, а я начала самостоятельную жизнь. И очень тосковала по дому.

Первая попытка

Наш первый курс пригласили в болгарское посольство на вечер национальной культуры. И там я познакомилась с сыном посла. Его звали Бойко Гюров. Он учился в МГИМО, участвовал в автогонках. Отношения, тогда возникшие между нами, были только дружескими. Но однажды, вернувшись с очередных съемок в «Хождении по мукам», я нашла у себя в комнате записку: «Позвони мне, пожалуйста. Бойко». Позвонила. Не объясняя ничего, Бойко попросил приехать к нему в посольство. Когда вошла в комнату, то увидела его всего в гипсе: во время очередной автогонки Бойко попал в аварию. Я стала навещать больного друга.

И как-то Бойко спросил: «Ты станешь моей женой?» Я растерялась от столь неожиданного вопроса: «Как же так? Ты ведь меня совсем не знаешь». В ответ услышала: «Я тебя люблю, а остальное не важно». На нашей шумной свадьбе в посольстве, в красивом особняке, где мы с Бойко и жили, гулял весь мой курс. А буквально на следующий же день я уехала на съемки. Конечно, Бойко злился, требовал, чтобы я осталась. Но я не могла, да и не хотела. Зато после работы над первой частью картины у меня очень удачно образовался перерыв. Я была в положении, мы уехали в Болгарию, где и родилась наша дочка Ксения.

Отец Бойко очень любил внучку и невероятно мне помогал. По утрам сам поднимал, кормил, гулял с ней. Часто читал сказки на болгарском и писал с ней математические формулы — ведь сам был известным математиком. Когда я с улыбкой удивлялась: «Зачем? Она же ничего не понимает», он убедительно отвечал: «Что-нибудь обязательно останется и запомнится»… Со стороны все казалось замечательным.

Мы жили в огромной квартире в 350 квадратных метров, в полном благополучии. В семье мужа ко мне прекрасно относились. Я всем сердцем полюбила Болгарию и обрела там преданных друзей на всю жизнь. Мы до сих пор общаемся с бывшими родственниками. Но я плакала каждый день в течение целого года. И как ни старалась принять ту жизнь, ничего не получалось.

Начались съемки продолжения «Хождения по мукам», я уехала в Москву. И там отчетливо осознала, что только здесь, и больше нигде, я — дома и мне хорошо и спокойно. Вернувшись в Болгарию, сказала Бойко, что ухожу от него и возвращаюсь в Россию… Нелегкий у нас вышел разговор, не сразу Бойко смирился с моим решением, но понял, что я не передумаю.

Для окружающих мой поступок выглядел полным безумием — бросить комфортную, благополучную заграницу! Многие мечтают о такой жизни, а я распрощалась с ней без всякого сожаления. В Москве у меня не было ни жилья, ни прописки, ни денег... Но я летела туда буквально на крыльях. Первое время было непросто.

Я снимала углы, Ксюшу пришлось отправить к маме, но при всем при этом я чувствовала себя счастливой! Счастье все-таки удивительная вещь. Порой для него никакие блага мира не нужны.

Саша Абдулов: Чужой праздник

Саша… Это моя боль несказанная. Нашу первую встречу до сих пор помню до мельчайших подробностей. В то сентябрьское утро у меня было какое-то фантастическое настроение — я бежала на свой первый сбор труппы в «Ленкоме». Видимо, счастье настолько меня переполняло, что люди оборачивались вслед. Возле кинотеатра «Россия» какой-то молодой человек спросил: «Простите, а можно с вами встретиться?» Я ответила, сияя: «О чем вы?! Неужели вы не понимаете, я иду в «Ленком»! У меня сейчас первый сбор труппы!» Здесь же, у кинотеатра, какая-то женщина торговала астрами. Парень схватил все цветы из ее ведра и вручил мне.

С огромным букетом я впорхнула в театр и вдруг столкнулась с… Абдуловым. Он с ходу что-то начал мне рассказывать, а у меня в голове проносится мысль: вот что мне в жизни точно не грозит, так это роман с ним! Саша показался таким нескладным, некрасивым, волосы какого-то нелепого рыжего цвета. Но, тем не менее, я стояла рядом, не уходила, слушала, хотя Абдулов нес сущую несуразицу. В этот момент к нам подошел Янковский. Посмотрел на меня, потом на Абдулова… слегка нагнул голову и, показав на меня рукой, заговорщицки так сказал ему: «О! Твоя жена!»

Вообще, вспоминая Олега, до сих пор поражаюсь его прозорливости и интуиции, мудрости… Я по натуре одиночка, очень меланхоличная и замкнутая, с мироощущением где-то даже трагическим — поэтому легко и часто плачу. Выходя замуж за Сашу, я думала, что он в моей жизни станет постоянным праздником. Его невероятная энергия, жизнелюбие, неуемная жажда деятельности казались чем-то из ряда вон выходящим. Когда он появлялся в любой, даже самой скучной, компании, вокруг воцарялись шум, гам и веселье.

В этом была какая-то его особая магия, что ли… Но каждый день жить в состоянии вечного праздника я не могла. Мне надо было ощущать, что человек дышит только мной, видеть его, слышать, а Саша, если так можно сказать, состоял из своих друзей. Сейчас, анализируя все происшедшее, понимаю, что ему просто-напросто нужна была совсем другая женщина — неработающая, без амбиций, без претензий.

А мне, конечно, хотелось, чтобы он и в работе мне помогал, советовал что-то или слова добрые говорил хотя бы… Замечательная актриса «Ленкома» Елена Фадеева часто при мне строго выговаривала Саше: «Ты помогаешь Ире?» — «А чего ей помогать, она и так талантливая, сама всего добьется…» — «Не говори глупостей! Если ты эту актрису взял в жены, ею надо заниматься. Больше ей никто не поможет — только ты несешь ответственность за ее судьбу!» Саша на такие слова, естественно, не обращал внимания. Вроде бы был рядом и в то же время — где-то далеко.

Выйдя замуж за Сашу, я опять начала плакать. Каждый день. А после того, как расстались, перестала. Помню, ко мне в театре подошла жена Евгения Леонова и с удивлением сказала: «Ирочка, что происходит?! Третий день тебя встречаю — а ты не плачешь!» Я ни за что Сашу не осуждаю. Жалею об одном: надо было найти в себе силы, сесть и поговорить. Но получилось, что мы с Сашей, прожив столько лет вместе, так ни о чем не поговорили… Он ушел и закрыл за собой дверь. Ушел, а я осталась.

Съемочная площадка к/ф "С любимыми не расставайтесь". 1978.

Ни одной женщине разрыв с мужем никогда не дается легко, как бы мирно и цивилизованно ни складывались потом взаимоотношения с бывшим супругом. Вот и моя жизнь после развода претерпевала крах. Я абсолютно не знала, как строить ее дальше. Ничего не радовало, ничего не хотелось: ни жить, ни работать.

Мой Сережа

 

Перед началом съемок в картине «Звезда шерифа» я находилась на грани нервного срыва. Любое неосторожное слово вызывало слезы. Мне говорили: «Что-то у вас синяки под глазами…» или «Как-то вы неважно сегодня выглядите…» — и у меня мгновенно начинали дрожать губы, хотелось убежать, чтобы выплакаться навзрыд. Спас меня от таких вот «доброхотов» снимавшийся вместе со мной актер Сергей Мартынов…

Самое интересное, что познакомилась я с Сергеем в далеком 1978 году в Минске, на пробах телевизионной картины «Братья Рико». Тогда же в мою жизнь вошел и Саша. На ту картину меня не утвердили, посчитали, что слишком молода… В следующий раз мы увиделись лет через семь на озвучивании моей первой зарубежной ленты — венгерского фильма «Волшебник Лала», где я играла главную роль. Озвучивала сама себя, Сергей — героя. Я очень обрадовалась нашей встрече. Сереже все радовались — ведь он не только безусловно красив, обаятелен, в нем чувствуется настоящий мужчина — сильный, заботливый добрый. А в то время Сергей был еще и невероятно популярен… И вот третья встреча, в Черновцах, на съемках картины «Звезда шерифа».

Этот период для нас обоих оказался очень сложным. Сережина семья недавно переехала в Лондон. Его жене — юристу по профессии — предложили выгодный контракт. А сам он все еще сомневался, не хотел уезжать из России. Так получилось, что до встречи с Сергеем у меня никогда не было человека, с которым я могла бы поговорить по душам. А с ним вдруг заговорила.

Вечерами он сидел рядом со мной и слушал… Сергей дал мне возможность выговориться и успокоиться, окружил такой защитой, заботой и любовью, о которой я и мечтать не могла. После бесед с ним я вдруг поняла: жизнь только начинается, я свободна, и просто надо идти дальше — ведь я могу все или почти все. Вновь появилась и жажда жизни, и желание работать.

Мы безумно влюбились друг в друга. Но я отдавала себе отчет в том, что у Сергея семья, что, возможно, он уедет за границу, в глубине души готовила себя к тому, что мы расстанемся… Бог все-таки наградил меня счастьем — жить вместе с этим мужчиной. Удивительно, но только после того, как мы с Сережей соединились, мне снова стали говорить комплименты! Так странно было в почти зрелом возрасте вдруг почувствовать себя женщиной, понять, что ты желанна, нужна, интересна. Каждую минуту. Каждую секунду…

Удивительно, ведь с Сергеем я живу уже намного дольше, чем прожила с Сашей, а всем вокруг до сих пор не дают покоя наши с Абдуловым отношения. Я понимаю людей, которые, вступая в новый брак, сжигают за собой мосты. В конце концов, все мы — разные. Но я с Абдуловым продолжала общаться. Сначала играли в одном театре. И всегда Саша оставался заботливым отцом Ксении.

Почему-то многим казалось, что мой Сережа должен был ревновать меня к нему. Но мы слишком хорошо друг друга знаем и верим друг другу, чтобы опускаться до этого. Вместе мы ходили на Сашины спектакли, и Сережа восторгался его игрой — Абдулов был просто невероятен на сцене, таких актеров больше нет. Бывало, я дома что-то вспоминала из нашей с Сашей жизни, начинала плакать. Тогда мой Сережа спрашивал: «Что произошло?» — «Вот, вспомнила Сашу». — «Слушай, давай его усыновим?!» — говорил он в шутку.

В середине 90-х мне позвонила директор Абдулова и осторожно спросила: «Ира, а ты бы не отказалась играть с Сашей?» — «С Сашей — никогда бы не отказалась!» — «Абдулов сейчас очень болен (сильнейший тромбофлебит. — Прим. ред.). Ему тяжело ходить, он не в состоянии выдержать большую роль. В основном на сцене будешь находиться ты. Если согласна, мы с радостью начали бы работать… Саше очень нужны деньги». Саша был очень хорошим продюсером, прекрасно понимал, что наши совместные постановки будут кассовыми. Со спектаклем «Все проходит» мы триумфально гастролировали по миру.

Играли семейную пару, находящуюся на грани развода: обоюдные измены, выяснения отношений, сплошные крики. Зрителям казалось, что на сцене — наша с Сашей история. Но это не так. Ни при каких обстоятельствах мы с ним не разговаривали на повышенных тонах.
Но в этой постановке Абдулов буквально орал на меня «от» и «до», зрители считали, что именно так мы и жили…

Общение с Сашей совершенно не мешало нашей с Сережей жизни. Сергей — первый и единственный мужчина, с которым я почувствовала себя по-настоящему счастливой, любимой и защищенной. Это поняли и близкие люди, нас окружавшие.

Моя дочь Ксюша была уже достаточно взрослой, оканчивала школу и искренне желала мне счастья. Если бы не ее по-детски мудрое отношение к моему союзу с Сергеем, все сложилось бы совершенно иначе. С бывшей супругой Сергея — удивительной женщиной — мы не раз общались: она приезжала в командировки в Москву... А потом произошла трагедия. Внезапно и скоропостижно бывшая жена Сергея умерла. Врачебная ошибка... Мне досталось самое дорогое наследство — их с Сергеем дети.

Настя и Сережа. Когда, потеряв мать, они приехали в Москву, я впервые увидела ребят, но сразу и четко осознала: это мои дети. Конечно, в глубине души волновалась, переживала, как поладим. Наверное, эти чувства естественны.

— Почему у солдат пуговицы на рукавах?
— А чтоб нос не вытирали.
— А почему они блестят?
— Да всё равно вытирают.

1. Перед появлением многонародным гостю надлежит быти:

- мыту старательно, без пропускания оных мест;

- бриту тщательно, дабы нежностям дамским щетиною мерзкой урону не нанести;

- голодному наполовину и пьяному самою малость.

2. Лицу подчиненному перед лицом начальствующим надлежит иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство.

3. Несколько интересных указов касались российского флота. За границей морякам запрещалось напиваться, чтобы не позорить своё государство и флот. При этом, если пьяный моряк лежал головой по направлению к своему судну, его освобождали от наказания. До корабля «не дошёл, но стремился». Штурманов запрещалось пускать в кабаки: “отродье хамское, набираются и устраивают дебош»… «Штурманов во время баталии на верхнюю палубу не пущать, ибо они своим гнусным и пьяным видом, всю баталию расстраивают.»

4. "Все пожекты зело добрыми быть должны, дабы казну зряшно не разорять и Отечеству ущерба не чинить. Ежели кто прожекты начнёт абы как ляпать, тому чина лишу и кнутом драть велю."

5. Торговля железом - дело воровское, а посему им жалованье мизерное назначить, и вешать по одному в год, дабы другим не повадно было.

6. Рыжих и кривых на государеву службу не брать , ибо бог шельму метит.

7. Повелеваю господам боярам речь в присутствии держать не по-писаному, а устно, дабы дурь каждого была видна всякому немедля!

8. Согласно правилам поведения на ассамблеях, есть полагалось умеренно, зато пить – вволю, пока ноги держат. Если отказали ноги, пить сидя. Лежащему подносить запрещалось, дабы не захлебнулся. Потерявших сознание, полагалось бережно складывать в стороне, чтобы не мешали танцующим.

9. Кто украдет из казны лишь столько, чтобы купить веревку ,тот на той же веревке и повешен будет

10. Одним из своих указов царь повелевал пришивать пуговицы на рукава солдатских мундиров. Это было сделано с целью отучить солдат вытирать после еды рукавом рот, сукно на мундир шло дорогое и его следовало беречь.