Высший сакральный менеджмент нашего дрейфующего плавсредства проложил на днях очередной безупречно верный курс и теперь свято верит - очередной курс проложен безупречно.

 

За основу взято положение Шекспира о том, что весь мир - корабль, плывущий в неведомые воды открытого океана, а бессменные сакральные менеджеры - нос корабля. Мне же, вместе с нашей дорогой единогласной редакцией, сдаётся, под компас подложен топор. 

 

И ещё, до кучи, не учтен эффект Допплера. А его надо учитывать всегда, потому что эффект незаметно действует пока наш, какой-никакой корабль, уплывает от световых волн. которые догоняют его взад сзади. Именно поэтому, когда мы всем кагалом оглядываемся и смотрим туда, откуда идём, звезды и деревья за кормой выглядят такими красными, а когда вперед, то звезды и деревья перед нами по курсу - такими фиолетовыми, как будто капитан наелся галоперидола. И не похож вон тот долгожданный дальний берег на родное Сомали, хоть убей, не похож!

 

Как птица в воздухе, как рыба в океане,

Как скользкий червь в сырых пластах земли,

Как саламандра в пламени  –  так человек

Во времени. Кочевник полудикий,

По смене лун, по очеркам созвездий

Уже он силится измерить эту бездну

И в письменах неопытных заносит

События, как острова на карте...

Владислав Ходасевич. ДОМ

 

Память и мысли стареют также, как собаки, слоны, деревья, как книги или люди.

Когда я учился в школе один древний дед с хитрым прищуром сказал: 

- Паровозы не гудят. Они плачут, пытаясь вырваться из колеи на свободу.

Кажется, деда звали Ленин. В школе нас учили, что все умные слова по жизни сказал Ленин и поэтому нам, маленьким глупышам в будущем ловить нечего. Ни шиша хорошего умного мы уже не придумаем. Все до нас и за нас придумал и сказал тот самый хитровыебаный дед с картинок и портретов.

 

А ещё в школе нас заставляли носить красный галстук на шее (он ведь с нашим знаменем цвета одного) и готовили к мировой войне с капитализмом. Кроме войны нас, что логично, тренировали правильно вести себя при атомной бомбардировке. Говорили, что можно спастись, если делать все так как надо. Учили прятаться в бомбоубежище, одевать противогазы на скорость и не любить буржуев. Это было грустно и весело одновременно - прятаться, не любить, одевать и готовиться к мучительной смерти в надежде спастись.

 

Как заметил Агапыч другой умный дед: сейчас фраза "Я был пионером" для тех кто родился в нулевые, для зуммеров и остальных звучит примерно также, как "Во времена смуты я оставил брата своего Всеволода и примкнул к Ярополку". Потом, взяв короткую паузу, Агапыч старый умник меланхолично добавил: - Правда сомневаюсь, что они знают, что такое смута и кто такие Ярополк и Всеволод, брат его. 

 

На уроках вместо внушаемого чувства единения с народом и партией мы испытывали какое-то удивительное счастье-радость и такую же не менее удивительную грусть, точно также как наши современники сейчас, когда, заслышав пение небесных мопедов, оглядываются вокруг себя в поисках точки опоры или хотя бы бомбоубежища. Наша детская пионерская грусть означала, что мы стоим и ждем автобус на последней остановке. На остановке под названием "Завтра не наступит никогда". В свою очередь радость означала: мы все ещё живы. Грусть была формой, радость - содержанием. Радость наполняла пространство грусти. Чем больше мы радовались - тем сильнее грустили, а чем больше грустили тем сильнее радовались. Словно грусть была домом, а радость беспокойным жильцом. Она жила в в этом доме как свет: утром - косой, вечером - длинный, ночью - тот, что остаётся от звёзд, если долго смотреть в одну точку.

 

 

Кроме того на уроках по ГО (гражданской обороне) учителя для наглядности, и, надо заметить - весьма живописно рассказывали нам про японскую (хиросимско-нагасакскую) школу. Когда на города упали "Малыш" и "Толстяк", то школа загорелась и из её окон пылающие дети выпрыгивали в кипящий бассейн. Наличие школьного бассейна нас, кншн, удивляло, но все равно - до сих пор, как вспомню эту историю - от ужаса волосы повсюду шевелятся. А вы говорите, что херово пропагандонмашина в СССР работала.

 

А в чем мораль нашего ностальгического мемуара? поинтересуются некоторые. ХЗ - т.е сам не знаю. Хотя если подумать, покопаться, чтобы завоняло, то обязательно что-то найдешь. Вот как наша дорогая редакция сейчас. Докладываю  - мораль нашего мемуара, братья и сестры в том, что двигаться с высокой эффективностью в неверном