Руслан Хасбулатов — о Борисе Николаевиче, о несостоявшемся бегстве президента России в американское посольство, о том, как глава государства был отрешен от власти, о том, как не захотел переквалифицироваться в диктаторы и запретил приватизацию, как не поделил жилплощадь с Руцким и нашел для России нового президента, а также истории о приднестровских снайперах, золотом запасе Белого дома и яде в тюремной баланде

Двадцать лет минуло с тех событий, имени которым история так не придумала. Одно говорят: исторические. Или еще проще: октябрьские события 1993-го. Почему? Да потому что аналогов им в российской истории со всеми ее путчами и переворотами попросту нет. А в память врезались даже не хитросплетения этой сугубо политической интриги, а ее чудовищный финал: расстрел из танковых орудий здания Верховного Совета, в котором засели депутаты, вступившие в клинч с Кремлем. «Как же оно вышло так? И каков был путь от полного единомыслия с Ельциным до фатального раздрая?» — спрашиваем у одного из главных действующих лиц этой драмы — Руслана Хасбулатова. Разговор получился долгий...

— Руслан Имранович, это правда, что следствие по делу о расстреле Белого дома в октябре 1993 года было закрыто в результате компромисса между вами и Борисом Ельциным?

— Никакого компромисса с Ельциным у меня не было и не могло быть. Насколько мне известно, компромисс был между людьми Ельцина и Госдумой: в ответ на акт амнистии парламент заморозил деятельность комиссии по расследованию обстоятельств переворота и убийства людей по приказу Ельцина.


— Вы пытались добиться продолжения расследования?

— Да вы что! Я же не наивный человек: это было совершенно бессмысленно. Знаете, я очень хорошо усвоил одну макиавеллиевскую истину: политик не должен ставить перед собой задачу, заведомо неосуществимую. Поэтому ничего я не пытался предпринимать после своего освобождения. За исключением одного: считал, что могу добиться того, чтобы не возникла война на Северном Кавказе. Это пытался сделать, выйдя из тюрьмы, в меру своих возможностей.

— А ведь ваши отношения с Борисом Николаевичем начинались со взаимной симпатии и полного единомыслия. Вроде бы познакомились в Свердловске, в начале 70-х...

— Все так. Буквально на следующий день после моего назначения в отдел пропаганды ЦК ВЛКСМ — в сектор экономической учебы молодежи — в августе 1970 года меня направили в командировку в Свердловскую область. Там встретили, как полагается, познакомили с местными руководителями.

Ельцин, по-моему, заведовал промышленным отделом в областном комитете КПСС. Что-то рассказывал о работе молодежи, причем здравые были рассуждения, насколько я позже вспоминал. Говорил, что надо дать нашей молодежи какие-то основы экономических знаний и хорошо, что в ЦК ВЛКСМ этим решили заняться. В общем, он мне понравился.

— Поддерживали знакомство?

— Нет. Но когда мы встретились в 1990 году перед выборами председателя Верховного Совета РСФСР, он меня вспомнил. Сказал, что читает мои статьи, связанные с анализом реформы и иностранным опытом.

— И двинул в свои замы?

— Этот вопрос более сложный. Дело в том, что мне помогали мои старые друзья и товарищи по МГУ, Академии наук, а также люди, работавшие в московском руководстве и аппарате Совета министров СССР и ЦК КПСС. У меня было много надежных друзей и товарищей в те времена, для них в Москве я был своим человеком на протяжении десятилетий. Поэтому было решено: после того как я стал народным депутатом от Грозного, меня предложат в первые заместители будущего председателя Верховного Совета РСФСР.

— Кто именно предложит?

— Конкретные имена называть не буду, но это были влиятельные люди. Это были крупные деятели и столичные интеллектуалы. Они меня и продвигали. Их всех тревожила ситуация с союзным парламентом, и многие действия Горбачева они не одобряли. Кстати, я имел предварительную беседу с обоими кандидатами на пост председателя ВС — и с первым секретарем Краснодарского крайкома КПСС Иваном Полозковым, и с Ельциным. Дело в том, что влиятельные силы колебались: то ли двигать в председатели представителя ортодоксальной Компартии Полозкова, то ли Ельцина. Но в любом случае я должен был быть первым замом, по их замыслу — у того или у другого.

— Тем не менее вас утвердили не с первой попытки.

— По-моему, даже с третьей. Но Ельцин был четко ориентирован на мое продвижение. Он к тому же был внутренне согласен с этим выбором и поэтому настойчиво отстаивал на съезде мою кандидатуру. Тогда я был очень ему благодарен и был честен по отношению к нему до конца. Но он меня предал.

— Как попали в кадровую обойму?

— В середине 60-х я был избран секретарем комитета комсомола МГУ, а это 25 тысяч комсомольцев. Кстати, основное внимание комсомольских организаций уделялось не идеологической промывке мозгов, как часто пишут сегодня, а качеству учебы, участию в научных исследованиях, организации студенческих стройотрядов, культмассовой работе. Скажем, частыми гостями в ДК МГУ бывали Майя Кристалинская, Анна Герман, Расул Гамзатов, Махмуд Эсамбаев, Владимир Высоцкий, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский... Никакого зажима со стороны ректората или парткома мы, комсомольцы, не видели. Ректор МГУ академик Иван Петровский относился с большим уважением к комитету комсомола, нередко помогал материально в наших мероприятиях. Это, наверное, одни из самых счастливых лет в моей жизни. Часто приходилось выезжать с нашими студенческими делегациями за рубеж на разного рода совместные мероприятия с университетами, с которыми у МГУ были соглашения о сотрудничестве, или на международные студенческие конференции. Кстати, именно так в 1966 году я познакомился и с группой «Битлз».

— Да ну!

— Тем не менее. А познакомились мы на острове Зеландия, в Дании. Был слет реакционного, по нашей официальной версии, Координационного секретариата союзов студентов (МСК). Международный союз студентов, организованный соцстранами с центром в Праге, яростно воевал с МСК. Этот самый МСК и пригласил на свою конференцию делегацию студсовета МГУ.

Так вот, приехали мы, поучаствовали в дискуссиях. А вечером в рамках культурного досуга появляются эти самые «Битлз». Я что-то о них слышал, но они еще не были такими знаменитыми в то время — во всяком случае у нас в СССР о них знали мало. Исполняли они свои песни просто замечательно, и наша делегация пригласила их к себе, а жили мы в довольно скромных студенческих кампусах. Открыли свои чемоданы — там всяческие «сувениры» из Москвы. Угостили гостей на славу, весело время провели.

Поздно ночью они уехали. А под утро шум, грохот. Открываю — там отставной военный, как он отрекомендовался, комендант кампуса. Так вот, он говорит: «Опять твои друзья приехали!»

И действительно, «битлы» снова прикатили. Вся наша группа снова собралась, и мы их опять угощали...

В начале 1968 года, отработав два срока секретарем комитета комсомола МГУ, я с этого поста ушел, стал серьезно работать над кандидатской диссертацией по экономике Канады. После защиты приехал брат, а он был деканом истфака Грозненского пединститута (впоследствии университета), вместе с ректором. Говорят: «Давай на родину, в Чечено-Ингушетию». Подписал соответствующую бумагу: все, еду. Однако на следующий день меня вызывает первый секретарь ЦК комсомола Евгений Михайлович Тяжельников. Говорит: «Руслан, мы что, тебя здесь десять лет учили для того, чтобы ты в Чечено-Ингушетию поехал? Там без тебя разберутся, а ты нужен здесь. Завтра же выходи на работу в ЦК». И поручил мне разработать программы и учебники для экономического просвещения молодежи.

Вот так я и стал, как мне кажется, своим для московских интеллектуалов и правящего класса. Это были люди, преданные интересам государства, они искали достойных людей, поддерживали их и продвигали по карьере. Помнится, раза два при встрече Михаил Сергеевич Горбачев мне говорил: «Именно ты не дал мне с Крючковым уничтожить Ельцина, всякий раз уводил его из-под удара. И как это тебе удавалось?»

— Действительно, как? Скажем, в феврале 1991-го, когда Ельцин уехал в Ярославскую область и парламент решил его сместить?

— Этот случай был для меня полной неожиданностью. Я не знал, что накануне прошел закрытый пленум ЦК и с одобрения Горбачева был фактически подготовлен переворот с целью снятия Ельцина с должности председателя Верховного Совета РСФСР. Так вот, открываю заседание. Просит слова Светлана Горячева, одна из зампредов ВС, то есть Ельцина. Зачитывает заявление шести руководителей Верховного Совета, причем с указанием конкретной стратегии: в течение трех-четырех дней созвать внеочередной Съезд народных депутатов и поставить вопрос о смещении Ельцина. Отмечу, что основания были: их давал сам Ельцин, и большинство зала приветствовало это намерение. Ведь он не умел ладить с людьми, 30 лет партийной работы его ничему не научили. Многих раздражали и его война с Горбачевым, и многое другое.

Слушаю Горячеву, сверлит мысль: депутаты в любой момент могут убрать председательствующего на заседании и за минуту провести нужное решение. Лихорадочно соображаю: надо найти способ сохранить этот пост за собой. Мягко напоминаю: съезд закрепил за председателем Верховного Совета некоторые прерогативы, которые никто не вправе ставить под сомнение, в частности, роль председательствующего на заседаниях, функции которого в отсутствие председателя переходят ко мне. Поскольку в отсутствие председательствующего решения могут быть поставлены под сомнение, то давайте найдем правовое русло обсуждения этого важного вопроса. Так я пресек план по моему замещению, который, как оказалось, действительно имелся у некоторых депутатов.

Насколько помню, я сказал: «Вам не кажется, что все это похоже на попытку переворота? Председатель приедет — поставьте вопросы ему, а то создается впечатление, что парламентарии его боятся, действуют недостойно. Вы же знаете, съезды — это огромное мероприятие, требующее большой подготовки. Вы что, хотите, чтобы я провел оргподготовку за три дня? Это невозможно, нужен минимум месяц».

В общем, горячие дискуссии заняли время с 10 утра до 4 часов дня. В конце концов удалось расшатать позиции противников Ельцина, затем подготовить мягкое решение парламента. В окончательной версии в повестке съезда значилось обсуждение работы ВС и ситуации в России, а не отчет Ельцина, как было задумано первоначально. Так переворот и смещение Ельцина были предотвращены.

Знаете, я был человеком физически очень здоровым. Но в тот день впервые понял, что, как говорится, у меня есть сердце: оно дало о себе знать именно в период этого заседания. К тому же во время заседания меня постоянно дергали: «Руслан Имранович, тут Ельцин звонит»! Я думаю: стоит мне отсюда на минуту уйти, и все полетит в тартарары! А он все звонит и звонит — просит подойти к телефону. Потом вечером, после окончания заседания Верховного Совета, мы разговаривали по телефону. Голос его был растерянный, он в конце разговора сказал: «Руслан Имранович, моя благодарность не имеет предела. Вы меня спасли!»

— Вы всегда обращались друг к другу на вы и по имени-отчеству?

— Всегда.

— Даже когда отдыхали на дачах в Архангельском? Кстати, как стали соседями по участкам?

— Осенью 1990 года Ельцин попал в автомобильную аварию: в его машину случайно въехал какой-то пенсионер. Он вообразил, что это покушение, и впал в депрессию. Пришли мы к нему домой с Иваном Силаевым, нашим премьером и, кстати, замечательным человеком. Стали уговаривать переехать в Архангельское — мол, там как раз рядом со мной есть свободная дача и мы будем иметь возможность постоянно общаться. Уговорили с большим трудом: он же играл роль демократа, борца с привилегиями, и все ссылался на то, что не хотел бы жить на роскошной даче. Но те наши дачи не отличались роскошеством.

— В гости друг к другу ходили?

— Часто. Иногда мы даже делали шашлыки, Ельцин это любил. Мы часто встречались вечерами после работы и по существу обсуждали все основные вопросы: о Союзном договоре, о реформах, кадрах. Кстати, он внимательно слушал меня, иногда просил уточнить какую-то позицию. Ничто не предвещало размолвку. Моя жена также часто встречалась с Наиной Иосифовной, она была высокого мнения о ней. Правда, когда Раиса Хасановна ей позвонила после осады Белого дома, она сказала: «Я в дела мужа не вмешиваюсь!»

— Известие о путче в августе 1991-го застало вас в Архангельском?

— Да. Накануне прибыл из Сочи, где помогал местным властям разобраться с последствиями большого шторма. Ельцин же прибыл из Алма-Аты. В тот день я встал рано, в шесть утра. На следующий день, 20 августа, должно было состояться подписание Союзного договора в Кремле, у Горбачева. И я решил предварительно собрать всю российскую делегацию на президиуме Верховного Совета, чтобы согласовать все вопросы накануне и избежать публичных споров на самом подписании. В нашу делегацию входили руководители республик, областей, мэры городов, в том числе Гавриил Попов и Анатолий Собчак, всего человек двадцать.

Так вот, я был на даче, а жена — в московской квартире. Она рано утром позвонила и спрашивает: «Ты в курсе того, что происходит у тебя в стране?» — «А что происходит?» Отвечает: «Переворот». Сразу определила! Говорю: «Какой переворот?» Она: «Да ты хоть телевизор включи!» А там — балет «Лебединое озеро». Позже — краткое сообщение о болезни президента Горбачева и переходе всей власти под контроль ГКЧП.

— А вы даже не догадывались о возможности путча?

— Нет, абсолютно. Бегу к Ельцину. На пороге — сумрачный Коржаков, в фойе — страшно встревоженная Наина Иосифовна. Спрашиваю: «Где?» Кивает наверх. Поднимаюсь. Сидит на диване — взгляд мутный, молчит, потом говорит: «Все, Крючков переиграл всех, арестовал Горбачева, через час меня придут арестовывать!» Я был просто поражен: не ожидал увидеть Ельцина в таком предельно подавленном и растерянном состоянии. Я, кажется, воскликнул: «Надо драться, а не сдаваться! Звоните в Казахстан Назарбаеву, звоните на Украину Кравчуку! Я же срочно созову сюда всех наших руководителей! За что мы с вами два года боролись? Да, может быть, мы проиграем, но не так — молча и трусливо!» Ельцин, надо сказать, как-то быстро приободрился.

Посмотрел на меня и говорит: «Считаете, можем выиграть?» Отвечаю: «Да я абсолютно уверен!»

Приказал Коржакову и его людям немедленно связаться со всеми депутатами, живущими в Архангельском, найти премьера Силаева, министров и пригласить их срочно на дачу Ельциных.

Собралось человек десять, вместе написали известное обращение с осуждением путча. К слову, писал я это обращение от руки ввиду отсутствия оргтехники и секретарей. Затем мы выехали в парламентский дворец России, который вскоре стали называть Белым домом.

К ночи у Бориса Николаевича вновь сдали нервы — ему сообщили о скором штурме, — и он собрался бежать в американское посольство. Эта ночь выдалась необычно холодная. Позвонил мне Гавриил Попов, говорит: «Мы с Лужковым к тебе сейчас в Белый дом приедем, а то здесь, снаружи, наше положение становится опасным». Я предложил им немедленно прибыть к нам. Пришли. Мокрые, растрепанные. Лужков — вместе с новой женой. Я их расположил, но сказал, что заниматься ими не могу — поскольку фактически я по большей части управлял ситуацией внутри Белого дома и вел сложные игры с путчистами.

Вдруг врывается Коржаков: «Руслан Имранович, президент зовет!» — и тут же убегает. Я подумал, что произошло что-то необычное и опасное. Говорю Попову и Лужкову: «Иду к Ельцину, пошли со мной» — и побежал. Вбегаю в кабинет — пусто, в приемной — никого. Коржаков в конце коридора, у лифта, кричит: «Сюда, сюда!» Забегаю в лифт, спускаемся в гараж, там Виктор Илюшин и прочие помощники деловито расхаживают вокруг огромного ЗИЛа. Ельцин мне говорит: «Руслан Имранович, хорошо, что вас нашли. Через час будет штурм, нас с вами должны убить, поэтому мы должны скрыться в американском посольстве».

Я похолодел, но отвечаю: «Да, да, понимаю. Борис Николаевич, вы у нас президент, вам надо спасать свою жизнь, а у меня здесь пятьсот депутатов, их оставить не могу». Не стал абсолютно ничего обсуждать, нажал на кнопку лифта и поднялся наверх. Он еще что-то говорил, но о чем, не помню. В голове полный туман, тоска, настроение подавленное. Поднялся, иду к кабинету, никого не видя, мучительно размышляю, что сказать людям и как сказать. У меня же там военные, депутаты, журналисты, помощники. Как объяснить им, что президент сбежал? Такие были мучительные минуты! Прошел к себе, адъютанту сказал: минут 10 никого не впускать. Не знаю, сколько просидел, как вдруг телефонный звонок от Ельцина, прямая связь. Говорит: «Руслан Имранович, после вашей выходки я решил остаться».

— На переговоры к Анатолию Лукьянову вы отправились по собственной инициативе или Борис Николаевич послал?

— Дело было так. Мы сидели в кабинете у Ельцина со всеми главными соратниками, обстановка тяжелая, неуверенность сковала многих. Говорю: «Борис Николаевич, давайте я сейчас позвоню Лукьянову и назначу ему встречу на завтра!» Нам нужно было выиграть эту ночь, поскольку, по всем данным, именно тогда готовился захват здания Верховного Совета. Мне уже разведка донесла, что Лукьянов не участвует в заговоре, и я предположил следующее: если договорюсь с ним о встрече на следующее утро, то он поймет это как нашу готовность уступить и повлияет на членов ГКЧП, с тем чтобы они отказались от силового установления контроля над Белым домом.


Соратники Ельцина этот план не сразу поняли, как, впрочем, и многое другое. Например, когда я писал обращение к народу, то включил в него требование немедленно восстановить президента Горбачева на своем посту. Бурбулис вскинулся: «Зачем нам нужен этот Горбачев?» Говорю ему: «Дело не в Горбачеве, а в нас, руководителях России: люди правильно поймут нашу позицию, которая независимо от личных отношений Ельцина с Горбачевым требует восстановить законность, вернуть Горбачева в Кремль. Вот в чем суть этого предложения: мы требуем соблюдения закона!» Просто удивительно, насколько близкие люди Ельцина были лишены аналитических способностей!

Так произошло и на этот раз: некоторые были против моего контакта с Лукьяновым. Но Ельцин и Силаев поддержали эту идею.

Когда я позвонил Лукьянову, тот сказал: «Приезжайте, Руслан Имранович, я готов». Я сказал, что хочу приехать еще с Силаевым и Руцким и не сейчас, а завтра утром. Он говорит: «Зачем они нужны?» Отвечаю: «В качестве свидетелей». Он: «А, все, согласен». То есть я его успокоил. Наши требования к ГКЧП поручили разработать Силаеву. Он подготовил хорошие, но сдержанные предложения. Я добавил несколько достаточно жестких вещей: роспуск ГКЧП, свободный допуск депутатов на чрезвычайную сессию Верховного Совета 22 августа... Благодаря этой акции ночь прошла относительно спокойно. Думаю, когда мы договорились с Лукьяновым о встрече 21-го утром, он рекомендовал членам ГКЧП ничего не предпринимать ночью против Белого дома — а штурм готовился, и Грачев с Лебедем могли выполнить приказ. Но после моего звонка они решили: утром приедет Хасбулатов и фактически согласится с требованиями ГКЧП. Не хочу преувеличивать, но считаю, что ситуацию тогда спасли я и Анатолий Лукьянов.

— Почему не отстояли Лукьянова?

— Пытался... И Горбачев, и Ельцин его в одинаковой степени ненавидели — они все-таки не были большими политиками, не умели смотреть в завтрашний день. Хотя оба мне сказали: хорошо, мы его не тронем. Но только я ушел от контроля этой ситуации, как оба дали приказ его задержать. Думаю, Ельцин действовал уже по определенному сценарию, а Горбачев — по наитию. Этот арест ускорил распад СССР, и это была величайшая трагедия.

— Как начался разлад с Ельциным?

— Разногласия с Ельциным начались по двум вопросам: это кадровая политика в правительстве и экономическая политика государства в целом. По обоим вопросам принимались, мягко говоря, странные, предельно субъективистские, а попросту говоря — безграмотные, непродуманные решения. Огромное значение имел фактор иностранных консультантов, которые ничего не понимали в нашей российской обстановке, но готовили самые крупные решения. Это и отпуск цен, когда десятки миллионов людей мгновенно лишились своих сбережений. Это и дикая приватизация, которая проводилась с грубым нарушением законов, принятых Верховным Советом и согласованных и подписанных самим Ельциным. Позже эти разногласия сместились в сторону вопроса о том, какой быть Конституции, и к иным проблемам развития страны, в том числе в области федеративных отношений.

Но хотел бы сразу сказать: не я был инициатором эскалации противоречий. Тогда стартовала кампания дикой травли Верховного Совета, к которой подключили заграницу. Помнится, бывший премьер Великобритании Маргарет Тэтчер заявила, что Верховный Совет России — это осколок бывшего СССР, его надо срочно переизбрать, изменить Конституцию, а всю власть вручить Ельцину. Эти провокации и глупости «демократическая» печать тиражировала днем и ночью, восторгаясь мудростью «железной леди». В телебеседе с Олегом Попцовым в ответ на его вопрос о том, как я воспринял это заявление госпожи Тэтчер, я сказал: может быть, у России не самая лучшая Конституция, но лучше иметь такую, чем не иметь ее вообще, как в Англии. По нашей Конституции все депутаты избираются народом, никто не имеет наследственных прав занимать парламентские кресла, как в Англии. Там палата лордов — из Средневековья, а спикер сидит на мешке с овечьей шерстью. Далее, в Англии ведется война против Северной Ирландии. Так что нечего всяким заезжим бабешкам лезь в наши дела, пусть займутся своими — их у них не меньше, чем в России.

Что тут началось! Все СМИ ополчились против моего термина «заезжая бабешка». Но, судя по письмам в Верховный Совет, абсолютное большинство населения было в восторге от того, что в стране нашелся лидер, который поставил на место «железную леди». Кстати, раньше я с ней встречался и имел продолжительную беседу в посольстве Великобритании. Никаких «гениальностей», о которых взахлеб говорили многие в связи с ее недавней кончиной, я в ней не обнаружил. Заметил некоторую старческую суетливость, она все пыталась подружить меня с Гайдаром...

Так вот, на наши нараставшие непримиримые противоречия с Ельциным по проведению экономической реформы накладывались его постоянные попытки выйти за пределы своих полномочий, стремление превратить Верховный Совет в безвластную структуру. Примечательно, что в бытность председателем Верховного Совета Ельцин всячески приветствовал укрепление парламентаризма, тогда как в роли президента ратовал за сокращение роли представительных органов власти.

Скажем, был конец октября 1991 года. Правительства СССР нет, парламента СССР нет, правительства России нет — Ельцин разогнал правительство Силаева де-факто еще в августе. Явочным порядком я превратил президиум Верховного Совета в правительство, и мы решали все текущие вопросы огромной страны. Авторитет у меня был тогда значительный, и я принимал распоряжения, постановления — вынужденно, по необходимости. Ельцину все время говорил: «Борис Николаевич, когда будет правительство? Где ваш премьер? Почти три месяца ни СССР, ни Россией не управляет единый орган. Мы, представители парламента, выполняем несвойственные нам задачи, это ненормально!» Он отвечал: «Да-да, понимаю. На днях все решим». Как-то он спрашивает: «А кого вы хотите в качестве премьера?» Отвечаю: «При чем тут я? Вы президент, лишь вы имеете право называть главу правительства. Назовите фамилии кандидатов на этот пост, я созову Верховный Совет, и мы его утвердим». Он называет с десяток людей, один умнее другого: Юрия Рыжова, Юрия Скокова, Святослава Федорова... Я ему: «Борис Николаевич, нет вопросов. Любая из этих кандидатур на Верховном Совете будет утверждена, решайте».

И вот вместе с Ельциным накануне открытия съезда, вечером, мы обсуждаем эти кандидатуры, он говорит: «Я предложу Скокова». Я соглашаюсь. Часов в 12 ночи звонит: «Завтра называю Святослава Федорова». В час ночи мне звонит Федоров, а я его давно и хорошо знал, говорит: «Руслан, я так рад, что буду с тобой работать. Мне только что позвонил Ельцин, уговорил. Надеюсь, парламент меня примет». Отвечаю: «Я рад за вас и за страну. Мы вас утвердим». На следующий день в 10 часов утра в Кремле я открываю Съезд народных депутатов. Предоставляю слово президенту Ельцину. После своего доклада он сообщает: «Я сам буду премьером, а моими заместителями — Бурбулис и Гайдар». Как вам такой сюжет?

— Он как-то объяснил свое решение?

— Да никак не объяснил, он вообще не любил ничего объяснять. Ухмыльнулся и все. Мол, я так решил.

Я, конечно, был страшно огорчен, но тогда, чтобы его не унизить, мне пришлось уговаривать депутатов согласиться с этими кандидатурами. А они этого категорически не желали — все надеялись на то, что главой правительства будет известный, достойный профессионал, пользующийся признанием в обществе. А тут Ельцин называет каких-то «тузиков», которые должны обеспечить проведение грандиозных перемен в огромной стране. Это был верх цинизма, результат глупейшей самонадеянности. Представляете, с каким чувством я убеждал парламентариев утвердить это нелепое правительство?

— Вы догадывались, что в ближнем круге Бориса Николаевича планировали распустить Верховный Совет в 1993 году? Знали, например, о соответствующих встречах в Ново-Огареве и Завидове?

— Я знал абсолютно все, что происходило повсюду — в Кремле, правительстве, других структурах. Меня многие уверяли, что Ельцин предпримет такого рода меры, но я все отвергал, не допускал мысли, что он так подло меня предаст, я так много раз его спасал! У нас ведь были очень хорошие личные отношения, а все разногласия мы устраняли при личных беседах. Думал, что в критическом случае он пойдет на разговор. В конце концов, если бы он пригласил меня и сказал: мол, Руслан Имранович, я намерен предпринять такие и такие шаги, я бы тут же подал в отставку. Сказал бы: если речь идет обо мне, то вот вам мое заявление об отставке — распоряжайтесь без меня. Даже когда этот указ был принят, я не допускал мысли о каких-то силовых мерах. В мировой истории такого не было! Был уверен, что мы вдвоем найдем выход. Знал, что указ им подписан под влиянием целого лобби будущих олигархов, мечтающих присвоить национальные богатства страны.

— Как узнали об указе?

— 21 сентября вечером сидел в своем кабинете в Белом доме, дописывал заключение к книге «Мировая экономика» (я ее дописал уже в «Лефортово» в 1994 году). Заскакивает мой первый заместитель Юрий Воронин: «Руслан Имранович, переворот! Ельцин незаконный указ вынес!» Я говорю: «Подождите, Юрий Михайлович, сейчас допишу заключение к книге, потом возьмемся за переворот». Он говорит: «Все бы вам шутить...» Он, кстати, потом в своих мемуарах об этом правдиво все рассказал. Так вот, дописал я это заключение, передал помощнику и вернулся к себе в кабинет. В это время фельдъегерь приносит мне текст указа — одновременно этот текст передавали по TВ. Через два часа мы созвали президиум Верховного Совета. И ввели в действие конституционную норму, как раз предусматривающую этот случай.

— Пытались связаться с Борисом Николаевичем?

— Конечно. Связался с Илюшиным, говорю: «Виктор, не могу по прямой соединиться с Ельциным, а он мне нужен». Он говорит: «Сейчас доложу». Приходит через минуту, говорит: «Руслан Имранович, сейчас он какую-то делегацию принимает, я вас попозже соединю». А попозже связь вообще пропала.

Звоню Черномырдину, помощник говорит: «Руслан Имранович, сейчас соединю», — и связь отключили.

Звоню замам, помощникам — все отключены. Коржаков потом утверждал, что моя связь не была отключена. Такой лжец! Не была отключена связь лишь у председателя палаты Верховного Совета Соколова. Довольно темная личность, как оказалось, много нам навредил.

Разумеется, если бы тогда были мобильные телефоны, Интернет, то никакого переворота бы не было. Мы же оказались абсолютно изолированными, во власти ложной информации, распространявшейся глобальными информационными сетями с позиций пропрезидентских сил — по стране, по всему миру.

Конечно, некоторые депутаты пытались какие-то средства использовать. Скажем, Олег Румянцев постоянно связывался с посольствами, но это была чисто локальная, прерывистая связь.

— Итак, созываете президиум Верховного Совета...

— Мы действовали строго по Конституции Российской Федерации, гласящей, что при явных признаках государственного переворота президиум Верховного Совета приводит в движение процедуру отрешения президента от власти. Члены президиума ВС РФ единогласно постановили привести в движение эту процедуру. Передали дело в Конституционный суд, созвали экстренную сессию Верховного Совета. В 10 часов вечера 21 сентября начали обсуждение этого вопроса на экстренной сессии парламента. В 12 часов ночи прибыл председатель КС Валерий Зорькин и огласил решение о том, что в стране совершен государственный переворот и Верховный Совет вправе принять решение об отрешении президента от должности. Мы полностью продублировали это постановление КС в постановлении Верховного Совета России и немедленно созвали чрезвычайный Съезд народных депутатов. Он собрался уже на следующий день, 23 сентября.

Ельцин с того момента фактически стал незаконным президентом, и все его действия были незаконными.

— Руслан Имранович, не было ли в решении Верховного Совета об отрешении Ельцина вашей личной на него обиды?

— Трудно отрицать личные моменты, они в политике присутствуют всегда. Но мы руководствовались исключительно буквой закона. Были отдельные предложения — например, назначить меня чуть ли не военным диктатором, но я твердо стоял на точке зрения, что мы ни в коем случае не можем отступать от закона. И даже сказал: «Мы — пленники закона. Парламенту прямо и непосредственно никто не подчиняется — ни Вооруженные силы, ни исполнительная власть, они только подотчетны перед нами. Парламент силен лишь законом. Какие бы действия ни предпринимала другая сторона, мы обречены действовать в соответствии с законом». Эту линию мы проводили до последнего часа пребывания в Белом доме.

Эмоции же для меня в те дни вообще не играли никакой роли в принятии решений. Я очень быстро успокоился, взял себя в руки. Первый эмоциональный порыв прошел, я и мои соратники действовали исключительно хладнокровно, и это было присуще многим нашим депутатам. Были, разумеется, и испугавшиеся. Одного из крупных руководителей я вынужден был просто прогнать, потому что вид у него был панический. Все время ходил и говорил, что все, конец, пойдемте на поклон. Я сказал ему: «Если еще раз здесь появитесь, я прикажу вас выдворить».

— А вы на что рассчитывали? На то, что Борис Николаевич скажет: «Сдаюсь»?

— Рассчитывал на здравый смысл и на закон. Считал, что он увидит, что мы не Дума образца 1906 года, депутаты которой тихо разошлись после того, как император подписал указ о прерывании ее деятельности и на двери Таврического дворца повесили амбарные замки. Я считал: когда Ельцин увидит, что мы действуем в рамках закона и далеки от того, чтобы соблюдать его незаконные приказы, то будет вынужден отменить свое решение. Если бы военные и милицейские силы и прочие исполнители его прихоти были хоть немножко морально и нравственно подготовлены и социально ответственны, они бы отказались ему подчиняться или ушли в отставку. Но они так дрожали за свои должности и привилегии… Возможно, не только за привилегии, но и за коррупционные бонусы. Ведь в 1992 году и начался взрывной рост коррупции и во власти, и в нарождающемся тогда предпринимательстве. Одним из сильнейших раздражителей в отношении меня было то, что я заставил все правоохранительные органы представлять мне и председателю Конституционного суда те же доклады, что и президенту.

Как-то Зорькин ко мне приехал, весной 1993-го было дело, и говорит: «Руслан Имранович, творится что-то страшное: министры воруют, замы премьера воруют, правоохранительные органы бездействуют. Это же разрушит страну! Надо что-то делать!» Мы решили пойти к президенту. Как раз тогда мы создали институт специального прокурора по расследованию коррупционных преступлений в высших органах власти. Прокуроры начали вызывать на допросы Шумейко, Полторанина, других приближенных Ельцина. На подходе были Чубайс, Гайдар и другие, но президент этому противодействовал. Мы с Зорькиным пришли к нему, я докладываю, мол, так и так, прошу поддержки. В ответ слышим: «А я взяток не беру». Мы с Зорькиным в недоумении: при чем здесь президент? Говорю: «Но не вас же допрашивают». Он: «Меня не допрашивают пока что, может быть…» Я: «Борис Николаевич, зачем переводить тему на наши личности, речь идет о высокопоставленных людях в правительстве — тех, которые совершили определенные действия. Давайте займем общую позицию в этом вопросе. Ситуация сложилась тревожная, давайте вместе почистим наши верхние «коридоры» — в противном случае проблема станет неконтролируемой. Сами погибнем и страну погубим». Ельцин молчит. В общем, ничем не закончился этот разговор.

Потом Зорькин мне говорит: «Руслан Имранович, он же тебе этого никогда не простит, заодно и мне». Отвечаю: «Валерий Дмитриевич, мы наделены очень высокой ответственностью и должны что-то делать. Капитализм у нас зарождается не на конкурентной базе, не на основе предпринимательского таланта и специальных знаний, а за счет воровства, незаконных операций в области приватизации. Это надо прекратить. Иначе мы будем нести всю полноту ответственности перед будущими поколениями».

— Институт специального прокурора после этого разговора приказал долго жить?

— Да. Генпрокурор Степанков — неплохой специалист и порядочный человек, но был слабоват, на него было оказано сильное давление, и он прикрыл деятельность спецпрокурора. Я, правда, тоже не настаивал на его сохранении. Он мне сказал, что давление невыносимое и он вынужден принять это решение. Говорю: «В принципе вы не могли принимать это решение, потому что оно за Верховным Советом. Ну да ладно…» Таким образом деятельность спецпрокурора была прекращена — как раз в то время, когда обнаружились колоссальные нарушения в использовании бюджетных средств и в деле приватизации.

Бюджет-то у страны был слабенький, денег не было, баррель нефти стоил 8—9 долларов, и мы искали, где и что сэкономить. И вдруг — колоссальный расцвет воровства: чуть ли не треть бюджета (а может, больше) разворовывалась, госимущество растаскивалось! Глядя на центральные власти, и местные царьки ни в чем себе не отказывали. Фактически мне и членам президиума пришлось заниматься правительственными делами по контролю над тем, чтобы госимущество не расхищалось. Поэтому по моей инициативе был наложен запрет на дальнейшие приватизационные сделки, пока парламент не разберется в этих вопросах. В конце октября 1993 года планировался Съезд народных депутатов, где мы и намеревались обсудить весь этот вопрос.

Я прямо говорил, что правительство Черномырдина, видимо, мы отправим в отставку. К сожалению, Виктор Степанович не руководил правительством. Чуть ли не каждый министр встречался с Ельциным и обсуждал с ним основные решения. Чубайс вообще полностью со своим госимуществом вышел из-под сферы деятельности правительства. А Черномырдин делал вид, что он главный и руководит правительством. И всех это устраивало. В Верховном Совете было общее мнение, что правительство надо формировать новое, по другой схеме, подконтрольное парламенту. При этом я исходил из того, что нельзя задевать лично президента. Он избран народом на определенный срок, и надо научиться выполнять волю народа, каким бы ни был президент. Я даже на одной из наших встреч сказал Ельцину, что, пока я председатель Верховного Совета, он благополучно доработает свой президентский срок. Просил не опасаться и не слушать тех, кто, как я знаю, доносил ему, что его собираются отправить в отставку по импичменту.

— Какой была обстановка на съезде, когда обсуждался указ Ельцина о роспуске парламента?

— Чрезвычайно нервной, тяжелой и беспокойной. Некоторые под давлением Кремля стали сдавать свои мандаты и уходить. Мы их без разговоров отпускали, исключая из депутатского корпуса. Они, кстати, этим были недовольны, но съезд решил поступать именно так. По-моему, ушло человек 40—45, не больше — в основном те, кто занимал какие-то должности и хотел их и впредь сохранить. Некоторые потом приходили к моим заместителям, чтобы забрать заявления.

Съезд начался с того, что спикер Совета республики Соколов выступил и сказал, вот, мол, Руслан Имранович повинен в том, что дело дошло до таких последствий, так что давайте снимем его с должности. Я председательствовал на съезде и соответственно предложил голосовать за это предложение. Что тут началось! Некоторые депутаты прямо обвинили Соколова в измене и потребовали его переизбрать. Депутаты квалифицировали эту атаку на меня как способ обезглавить Верховный Совет и нейтрализовать его антиельцинскую активность. Соколова поддержали лишь несколько человек. А у меня на мгновение мелькнула подлая мыслишка: хорошо бы отстранили! Я бы спокойно уехал домой, был бы оправдан и историей, и людьми, всеми этими и левыми, и правыми, — и со всех сторон! Говорил бы позже: меня с самого начала сняли с моего поста, что я мог сделать? Да, такая мысль мелькнула и тут же исчезла — я прекрасно знал, что тогда кроме меня организовывать сопротивление произволу было некому.

— В успехе не сомневались?

— Сомнения, конечно, были, но я был уверен в победе парламента. Впрочем, я уже тогда подозревал, что Руцкой может испортить нам все дело: на нем замыкалось очень много сложнейших вопросов. Когда его незаконно, по сфабрикованному делу, еще летом изгнали из Кремля, то он расположился в Белом доме. Дело было в том, что по договоренности с Ельциным в Белом доме было два резервных кабинета — для него и для вице-президента, а в Кремле у меня был свой кабинет. Так вот, Руцкой со всей своей свитой, не спрашивая меня, обосновался в парламентском дворце как в собственных апартаментах. Я его тогда пригласил и говорю: «Александр Владимирович, кто вам позволил распоряжаться здесь как в собственном доме? Забирайте все свои вещи и уходите». Он побежал к депутатам, начал жаловаться на меня. Пришла ко мне целая делегация. Когда мне намекнули, что я струсил, то я дал слабинку. Не надо было ему позволять оставаться в нашем здании — я всегда чувствовал, что от него исходят угроза и провокация. Помнится, я ему даже предложил поехать в отпуск за счет Верховного Совета. Говорил: «Уезжайте, а я попробую уладить отношения с Ельциным». Куда там! Отказался категорически.

Вселение в Белый дом Руцкого многих в Кремле очень напугало: им везде мерещились заговоры. Они тут заподозрили, что Хасбулатов в союзе с Руцким чего-то затевают. Дальше — хуже. Сняли министров Баранникова и Дунаева — они тоже прибежали к депутатам искать защиты. А что мне было затевать? У меня было мало власти? Да больше, чем у президента! Просто у всех этих Бурбулисов, Полтораниных и иже с ними помощников и советчиков Ельцина была ярко выраженная склонность к провокациям, склокам и интригам — они постоянно внушали Ельцину, что кто-то затевает против него заговоры. Конечно, они чувствовали свою несостоятельность как политиков. Все битвы, развязанные ими против Верховного Совета, они проигрывали с треском, на смех публике. Один их бывший советник, помню, в «Известиях» написал, адресуя правительству: «Зачем вы ввязываетесь в борьбу с заведомо более сильным противником, зная, что проиграете?» В такой обстановке, конечно, приход в Белый дом Руцкого, а затем и экс-министров усилил их подозрения и, видимо, заставил прибегнуть к последнему средству.

Думаю, сыграло и то, что Ельцина мощно поддержал Гельмут Коль. Ельцин согласился досрочно вывести войска из Восточной Германии, причем в чистое поле, без всяких компенсаций и предоставления жилья. Он даже отказался от долгов, которые ФРГ должна была выплатить России, в том числе по экологическим вопросам, о которых, кстати, я сам договаривался с Колем. В общем, Ельцин полностью сдал российские позиции в Германии в обмен на поддержку со стороны Коля в противоборстве с парламентом. Коль же в свою очередь обратился к Клинтону, прося его также поддержать «друга Бориса».

Сыграло свою роль и то, что так называемые демократы превратили американскую миссию в Москве в свой антипарламентский клуб. И вообще едут на Запад — дискредитируют парламент: мол, сталинист Хасбулатов только и мечтает вернуть казармы, лагеря, ГУЛАГи и т. д. Это была грязная пропаганда, за нее надо было преследовать в уголовном порядке. Помню, даже советник посольства США, одна симпатичная женщина, мне как-то сказала: «Руслан Имранович, почему вы в суд-то не обратитесь?» Я ответил, что это бессмысленно: суд они давным-давно прикормили, коррумпировали, подкупили. Плюс с мая 1993 года прибыл новый посол Америки, Пикеринг, занявший публично антипарламентскую позицию вопреки всем нормам международного права и дипломатической традиции. Он координировал действия всех сил, выступавших против Верховного Совета. В общем, это был полноценный международный заговор против парламентарной демократии.

Ельцин же за такую поддержку делал все, что они хотели. Дошло до того, что начальники управлений всех силовых ведомств перед назначением на посты должны были пройти собеседование с американскими должностными лицами.

— Да ладно!

— Именно так, причем на протяжении нескольких лет после их «славной победы» над парламентом. Все начальники управлений центральных аппаратов министерств проходили собеседование с фэбээровцами. Некоторые ездили в Вашингтон, некоторые прямо усаживались в кабинетах силовых ведомств. Наши силовики пребывали в их полном подчинении, так что никаких государственных секретов у нас не осталось. Когда сажают в тюрьму каких-то наших ученых, якобы продавших некие секреты американским или еще каким организациям разных стран, мне смешно, потому что абсолютно никаких секретов от американцев у нас нет. Все, что у нас было за 100 лет, они давным-давно знают, все передано должностными лицами еще эпохи Ельцина, да и не только.

Скажем, казалось бы, очень идеологически стойкий генерал Волкогонов, депутат Верховного Совета России. Он и мой союзник был, все время мне комплименты делал… А написал, что к нему пришли американцы и донесли, что Верховный Совет «затеял переворот». Он якобы передал это Ельцину, а Ельцин воскликнул с тоской: «Да я так и предполагал!» По меньшей мере примитивно. Потом обнаружилось, что весь архив генерала находится в Америке. Со всеми секретами. У него же был доступ ко всем секретам страны… Вот такие люди окружали Ельцина. И он сам из борца с привилегиями превратился в такого же человека. Эти люди, конечно, защищали свои личные интересы. Никакого желания обеспечить интересы государства, народа, общества у них не было. Это я очень хорошо понял. В сентябре 1993 года у меня была одна задача: спасти страну от этой команды.

— Отрешив Ельцина, вы наметили в президенты Руцкого?

— Мы вынуждены были назначить его исполняющим обязанности президента согласно Конституции. Но мы бы ни за что не допустили его в президенты. Это мои ближайшие соратники знали и в этом меня поддерживали. Я считал, что президентом страны после подавления переворота должен быть Валерий Дмитриевич Зорькин. Полагал, что мы уже в марте 1994 года проведем общенациональные выборы в соответствии с решением Съезда народных депутатов и выдвинем в качестве кандидата в президенты страны Зорькина. Правда, я ему об этом не говорил ничего.

Руцкой был неадекватным и абсолютно несостоятельным политиком. Я считал, что единственной нашей силой должны быть люди, возмущенные действиями исполнительных органов власти, которые придут поддержать нас. Они должны были расположиться по всему периметру Белого дома, как в августе 1991 года, но без баррикад. Руцкой же пригласил баркашовцев, генерала Макашова. Спрашиваю Владислава Ачалова, министра обороны (назначен Верховным Советом): «Как тут появился Макашов?» Он говорит: «Руслан Имранович, я его знаю давно, это мой старый сослуживец. Тем не менее, зная ваше мнение, я ему приказал здесь не появляться. Но его вызвал Руцкой и своим указом назначил мне в замы». Потом появились казачки, приднестровские снайперы, которые, конечно, нам были абсолютно не нужны — мы же не готовились к войне. Кстати, они никого и не убили. По заключению Генпрокуратуры, из оружия, находившегося в руках защитников Верховного Совета, ни один человек не был убит.

Но не надо было, как говорится, дразнить гусей. Возможно, что если бы тогда ни казачков, ни баркашовцев со товарищи с нами не было, то и события могли пойти по другому руслу. Впрочем, в Кремле наверняка бы придумали какой-то другой повод для силовой атаки. Наши противники привели под свои знамена всякий сброд, даже уголовников: мобилизовали рыночных деятелей, они — бандитов. Прилегающие отделения милиции были распущены, места милиционеров и их начальников заняли полуподпольные бандитские организации. Несколько дней они свирепствовали и убивали людей. Это мне рассказывали и те, кто попадал в эту мясорубку, и я сам тщательно в этом разбирался. Мне об этом и генералы рассказывали, и милицейские начальники. Уже после моего ареста они же назвали цифру убитых: около двух тысяч человек.

— Почему вы скептически отнеслись к переговорам с Кремлем при посредничестве Алексия II?

— А не было никаких переговоров. Во-первых, между кем переговоры? Указ-то не отменен, мы в глазах Кремля не депутаты. Тем не менее мы решили направить туда очень авторитетных людей: первого заместителя Юрия Воронина, двух председателей палат — Соколова и Абдулатипова. А кто принимал участие с той стороны? Глава администрации президента и люди, не решавшие ровным счетом ничего. Я говорил: хоть премьера пришлите, раз Ельцин не желает со мной встречаться. Черномырдину передайте, пусть придет или я поеду, куда он скажет. Не захотел ни президент, ни премьер. Отправили главу администрации Сергея Филатова. Ладно. Но о чем пошли переговоры? Включить свет или нет, туалеты включить или нет. Это, конечно, хорошо, но это не переговоры, это позорное дело. Переговоры должны были идти по существу конфликта. В повестке дня должно было быть всего два вопроса: отмена принятого Ельциным указа и отмена постановления съезда относительно его отрешения от должности. Это было бы логичным для обеих сторон. Да, Конституционный суд не мог аннулировать свое решение, но мы имели право принять его во внимание или ограничиться какими-то другими мерами. Но эти вопросы в повестку переговоров даже не включили. А если они выведены за рамки, то о чем вообще было переговариваться? Это был обман публики, пустая пропаганда. Они же обставили дело так, что якобы Хасбулатов в принципе против переговоров. Эту ложную информацию тиражировала пресса — все СМИ и ТВ находились у них под контролем.

— Когда вам стало ясно, что будет штурм?

— Когда Руцкой совершил непоправимую провокацию: повел людей, прорвавших милицейские кордоны и пришедших к нам на защиту, куда-то на окраину, на штурм «Останкино». Я понял, что все проиграно. Правда, мне ложно сообщили, что демонстранты захватили «Останкино» и хотят, чтобы я выступил. Кто-то настаивал, чтобы я немедленно туда приехал. Я направил в «Останкино» руководителя пресс-службы Юрия Мареченкова проверить это сообщение. Тем временем меня попросили выступить с балкона Верховного Совета. Я сообщил то, что мне было известно, и призвал всех к спокойствию и рассудительности. Призвал не осуществлять акций мести, поскольку был убежден в нашей победе. Но одновременно я потребовал установить контроль над Кремлем. И раньше я несколько раз требовал установить соответствующий контроль — в частности, говорил: место Руцкого — в Кремле, в кабинете Ельцина, Ачалова — в Минобороны, Дунаева — в МВД и т. д. Идите, занимайте свои рабочие места, нечего вам делать в Белом доме со своими вооруженными людьми. Да хоть штурмуйте, но занимайте свои рабочие места. Я же на своем месте нахожусь. Почему вы не на своих? Позже меня критиковали за эти высказывания, не вдаваясь в их суть. Но ведь Ельцин был узурпатором и его надо было задержать, выдворить из Кремля. Об этом почему-то не хотят думать.

Откровенно говоря, наши силовики тоже подвели. Но, к сожалению, закон есть закон. Несмотря на то что Руцкой оказался таким несостоятельным, нам его нельзя было обойти. Он принимал решения о том, кого назначить ему в замы, «помы» и т. д. Мы были связаны, потому что руководствовались законом. Мы же упрекали в незаконных действиях Ельцина и не могли обойти ту же статью Конституции, требовавшую от нас считаться с исполняющим обязанности президента. Тем не менее все шло к нормальному завершению. Если бы люди расположились, как мы планировали, по периметру Белого дома, то у команды Ельцина ничего бы не вышло. Они уже были напуганы. Готовились к бегству. У Финляндии уже запросили визу неофициального въезда для Ельцина, два самолета уже были готовы.

И в этой обстановке Руцкой повел людей куда-то на окраину! Я вышел на крыльцо, смотрю, никого нет, кроме кучки женщин с детьми. Кстати, если бы люди Ельцина не были в таком страхе, то могли бы в тот момент роту милиционеров прислать, меня забрать и захватить Белый дом. Власть просто валялась на улице! Ни солдат, ни милиционеров. Даже у наших дверей стояли по одному, по два безоружных милиционера. Пожалуйста, заходите, делайте, что хотите! И не надо было никого расстреливать, разрушать прекрасное здание, а потом 500 миллионов долларов тратить на его ремонт. Без единого выстрела приходите и все забирайте…

После захвата Белого дома начались грабежи. В Белом доме было очень много ценных вещей. Когда разрушился Советский Союз, подарочный фонд Верховного Совета СССР я присоединил к своему. Там на 10—15 миллионов долларов ценных вещей: золотое оружие, посуда, картины. Когда я выезжал с официальными визитами за рубеж, то мне было жалко вывозить для подарков такие ценные предметы культуры. Я говорил: да, они в моем владении, но это не моя собственность, так что давайте что-нибудь поскромнее. А мародеры все это разграбили. Да как хитро! Подогнали подъемный кран и через окно на шестом этаже все вытащили.

— Тяжело далось решение о капитуляции?

— Очень тяжело, но надо было спасать людей. Пришли ко мне офицеры из «Альфы», прямо сказали: «Руслан Имранович, вы как председатель Верховного Совета выполнили свой долг полностью. Мы, офицеры, считаем, что до конца. Единственный, к кому нет претензий, это вы. Дайте приказ о добровольном выходе людей из здания. Мы оружие применять против парламента отказались — позже, видимо, сами понесем наказание. Но дайте приказ своим депутатам. Мы хотим вас спасти, без нас вас уничтожат». Честно сказали.

Хотя я вообще-то не предполагал при всех условиях, что меня оставят в живых. Но бог миловал. Меня он спасает в разных ситуациях — много было покушений, и в тюрьме меня травили. Но там начальник тюрьмы и главный врач вместе с охраной действовали очень слаженно, четко — они меня спасли, я им признателен. Кстати, после моего освобождения все тюремное начальство было отправлено в отставку из-за симпатий ко мне и моим соратникам.

— Выйдя из тюрьмы, вы занялись чеченским миротворчеством. Почему ваша миссия не принесла успеха?

— Считаю, что вся ответственность за начало первой чеченской войны лежит на Кремле. Когда там увидели, насколько я популярен на Кавказе, что Дудаев уже фактически капитулирует и все его военачальники присягнули мне на верность, то они испугались. Так называемые демократы стали ездить туда, в Чечню, встречаться с Дудаевым, вести какие-то переговоры. Затем они сообщали Ельцину: Хасбулатов станет там президентом и снова объявит вам войну. Его опять так напугали, что он сказал: все что угодно, только не допустить Хасбулатова к власти. Я тогда пригласил военных и гражданских начальников в Толстой-Юрт, где был расположен штаб миротворческой группы, и сказал им: я не претендую ни на какую власть и даже в Грозный не войду, только не начинайте войну. Организуем выборы, и я уеду в Москву. Я даже за границу готов уехать. Мне тут же выписали заграничный паспорт. Счастливого пути, мол. Я говорю: подождите, я же не сказал, что сегодня уеду, давайте все-таки решим этот конфликт, без меня вы его не решите мирным путем. Но пока я его решал мирным путем, они послали на Грозный свое так называемое ополчение, и его с позором разбил Дудаев. Вот так все и получилось.

Когда началась война, я обратился к гражданам Чечни, сказал, что теперь, когда пушки заговорили, мне тут делать нечего и я уезжаю в Москву. Вместо того чтобы использовать мое влияние на Кавказе для установления прочного мира, меня уничтожили. Тогда была реальная возможность не допустить всех последующих трагических событий…

Раньше, когда была жива моя мама, я часто бывал в Чечне, даже во время военных действий, сейчас — реже. После того как в конце февраля 1994 года я был выпущен из «Лефортово», я прибыл в Грозный прежде всего для того, чтобы увидеться с матерью, близкими и родными. Тогда мне родственники и друзья купили большой красивый дом. В ходе второй войны он был разрушен, и у меня там сегодня ничего нет.

— Оглядываясь назад, не жалеете о том, что решились на жесткое противостояние с Кремлем?

— Жалею, конечно.

— Собственно, Борис Николаевич предлагал конституционную реформу, и эта идея витала в воздухе: Конституцию действительно надо было менять. Не противились бы — смогли бы переизбраться, а возможно, и стать лидером крупнейшей фракции.

— Да кто был против конституционной реформы? Ельцин сам был председателем Конституционной комиссии. Он на Съезде народных депутатов предложил проект Конституции, и съезд его одобрил.

Я ему неоднократно говорил: дайте же наконец проект своей Конституции! Но он уходил от этого вопроса. А после того как был уничтожен СССР, вообще отказался от этой идеи: захотел установить для себя диктаторские полномочия. Отказавшись от Конституции, которую сам же предлагал съезду, захотел установить другой порядок, который ранее сам осуждал. То есть сосредоточить всю власть в стране в руках президента, включая назначение судей, губернаторов, членов правительства и т. д. Хотя прямо об этом не говорил: кто бы позволил ему стать диктатором в те времена? Верховный Совет, съезд, сделавший Ельцина президентом и сто раз его выручавший? Ему даже демократы прямо говорили: вы что, хотите над всеми царствовать? Когда я увидел, к чему все идет, то прямо сказал: «Борис Николаевич, мы, наверное, в новой Конституции сделаем должность президента представительной». Но этого не произошло. В результате в сегодняшней России имеются две исполнительные власти с предельно высокими полномочиями: президент и правительство, а рядом с ними где-то существуют Госдума и Совет Федерации. Это ненормально: исполнительная власть должна быть одна, и ею должно быть федеральное правительство.

Кстати, я и Ельцину описывал свое мнение. Он спрашивал: «А как быть со съездом?» Я отвечал, что в стране, конечно, не должно быть «двугорбого» парламента, но главная проблема с исполнительной властью. Говорил: «Перед кем ответственно правительство, непонятно — то ли перед вами, то ли перед парламентом. Но составить нормальную Конституцию можно лишь при условии, что вы не будете претендовать на абсолютную власть. Давайте вспомним, что мы с вами обсуждали до того, как вы стали президентом, каким нам представлялось будущее страны, ее Конституция, принципы правления». Он отвечал: «Да, да, все помню, так и будем делать».

…Конечно, я поломал и карьеру, и все, что угодно. Может, и надо было как-то приспособиться. Но как приспособиться, если всю жизнь руководствовался другими принципами? Не стыдиться за свои действия перед людьми — это для меня было, откровенно говоря, более высоким ориентиром и критерием, чем понравиться Ельцину.

— После октября 1993-го с Борисом Николаевичем виделись?

— Нет. Он как-то прислал ко мне одного ответственного товарища, тоже моего бывшего сослуживца. Пришел ко мне домой с женой, такой обрадованный, и говорит: все, я договорился. Ельцин сказал, что на любую должность вас может назначить, кроме премьерской. Но он просит дать ему небольшую бумагу, в которой вы частично признаете свою вину. Я ему: слушай, а без этой маленькой бумаги он не может меня назначить на любую должность, кроме премьера? Он: вы опять со своим юмором…

— Часто вспоминаете события тех дней?

— Часто, к сожалению. Эти события настолько тяжело отложились на моей судьбе, моей семье, близких, друзьях, что не отпускают. Ведь я же готовился к политике четверть века, и в один день Ельцин мне испортил всю жизнь. И мне, и стране. Я считаю, что трагедия 1993 года принесла в Россию войну со всеми ее сегодняшними последствиями. Они — порождение политики Ельцина.

— О чем мечтаете?

— Достойно прожить то время, которое мне отпущено Всевышним. Слава богу, в целом я сохранил к себе уважение людей — и наших, и за границей. Накануне вот недавно был в Израиле по приглашению одного из местных университетов. В Тель-Авиве только прибыл в аэропорт и прошел КПП, как ко мне вдруг подходит такой рослый еврей моего возраста и говорит: «Извините, вы Хасбулатов?» Говорю: «Да». Он: «Руслан Имранович, позвольте пожать вам руку». И везде, где бы я ни был, кто-то подходил и говорил: «Руслан Имранович, вам помочь?» Это происходит часто — и в Москве, и в других городах России. Я благодарен людям, сожалею, что не сумел обеспечить их более благополучную жизнь двадцать лет тому назад.

Валерия Сычева. Журнал "Итоги"

=============================================================================
Досье

Руслан Имранович Хасбулатов

• Родился 22 ноября 1942 года в Грозном, Чечено-Ингушская АССР. В ходе депортации чеченцев был переселен в Казахстан, где прошли его детство и юность.

• В 1965 году окончил юридический факультет МГУ им. Ломоносова; в 1970 году — аспирантуру. В 1970 году защитил кандидатскую диссертацию, в 1980 году — докторскую.

• С 1978 года преподавал в Московском институте народного хозяйства им. Г. В. Плеханова. В 1990 году был избран народным депутатом России от Грозненского национально-территориального избирательного округа.

• С 5 июня 1990 года — первый заместитель председателя Верховного Совета РСФСР.

• С 10 июля 1991 года — и. о. председателя Верховного Совета РСФСР.

• С 29 октября 1991 года — председатель Верховного Совета РСФСР.

• Сначала сподвижник первого президента России Бориса Ельцина, Хасбулатов стал его основным оппонентом и активным участником конституционного кризиса сентября — октября 1993 года.

• 21 сентября 1993 года Ельцин подписал указ о поэтапной конституционной реформе и распустил Съезд народных депутатов и Верховный Совет. Руслан Хасбулатов созвал заседание президиума ВС и, ссылаясь на статьи 121.6 и 121.11 Конституции, констатировал прекращение полномочий президента Ельцина и переход их к вице-президенту Александру Руцкому.

• 4 октября 1993 года после расстрела из танков Дома Советов, где находился Верховный Совет, Хасбулатов был задержан и помещен в следственный изолятор «Лефортово». В феврале 1994 года освобожден из-под стражи по амнистии Госдумы.

• С 1994 года — заведующий кафедрой мировой экономики РЭУ им. Г. В. Плеханова. Автор многочисленных работ по различным аспектам экономики и политики.

ertata