<1914 год>

"Германские аэропланы летали над Парижем, сбрасывали не очень разрушительные бомбы и не очень удачные прокламации. По ночам глухо доносилась отдаленная канонада; бои как будто приближались к столице. Говорили, что в Шербуре высадились три русских корпуса. Клемансо и Эрве об этом не писали ни слова — верили в те дни только их статьям, да и им верили не слишком. То, что позднее было так удачно названо промыванием мозгов, процветало. Газеты сообщали, что казаки в пяти переходах от Берлина и должны его занять, по всей вероятности, в будущий четверг. Сообщили также, что германские снаряды не разрываются, что штыкового удара немецкая пехота не выдерживает, что в Германии начался лютый голод, что войны в наше время далеко не так кровопролитны, как когда-то. Несколько позже в Стокгольме я видел образцы немецкого промывания мозгов — он был еще лучше. Нужно ли было все это? В те дни мне казалось, что не нужно: ведь никто все равно не верит. Но теперь результаты разных выборов и плебисцитов поколебали мою веру в нецелесообразность цензурного гнета. Быстрота, с которой тупеют люди, поистине безгранична."

(Марк Алданов «Мольтке младший», 1934 г.)

Весной в Ботаническом саду прекрасно, но Ахиллесова пята в выходные дни – пардон муа, туалет. Цивильный домик с буквами эМ и Жо, мальчики налево, девочки направо. Как водится, налево – пусто, направо – приличная очередь-ручеек.

Подошли две пары. Молодые ребята, лет двадцати двух-трех, видно – дружочки, и их подружки – между собой знакомы, но шапочно. Парни налево, девочки заняли очередь за мной.

- А я, - говорит одна второй радостно, – сегодня из больницы сбежала!

- Из больницы?

- Ага, у меня гайморит!

- Да ты что! Какой ужас!

- Ага. Заболела, думала, простуда, пошла в поликлинику – врачиха сказала: «Ангина», назначила антибиотики пить. Но я не купила, решила, что и так пройдет, лечилась калиной-малиной, ела лимон. Утром проснулась, а у меня правая щека и глаз опух – такой кошмар! Вечером еще ко всему разболелось ухо. А потом ночью начали болеть все зубы верхние, такое мучение. Мама, глядя на меня, не выдержала и утром вызвала на дом врача. Врач выписала направление в больницу, в больнице нашли гайморит, положили в отделение. Четыре дня пролежала, а тут Сашка сказал, что вы собираетесь в Ботанику на сирень, ну, я и сбежала. Но на лодке кататься не пойду, боюсь ветра.

Одуваны уже в пушистых головах, а в воздухе летает тополиный пух.

Вчера в сирингарии так надышалась сиренью, что даже сегодня, не смотря на "внезапно" рабочий день, хочется кружить и -ться, быть прелестницей. 

Тетушка Полина после нашей последней встречи звонила маме рассказать, как старшенький за последнее время возле меня расцвел. Теперь в минуты особо милых чувств зову его "Мой цветик!", не забывая вслух загадывать желания. 

Вчера, не нарушая традицию, совершили большое переселение рассады с городских этажей на землю, Поли, Миши и их кота-аксакала Барсика (коту, на минуточку, двадцать лет!) на дачу, на целебный воздух. Мои, конечно, бодрятся, но возраст, увы, берет свое, силы уже не те, здоровья после каждой зимы все меньше и меньше, как-никак в этом году семьдесят девять лет. Но, ум пытлив, глаз жив, память отменная, интерес к жизни не иссякаем, задора хоть отбавляй, планы вменяемы, рациональны и цельны, взгляд на жизнь философский, но не ригидный, речи мудрые, но без надменного с высоты лет нравоучения, а с чудной толикой иронии и самоиронии. Мне кажется, что, если мне удастся перенять у них опыт перепроизводства внутри позитива, то счастливая старость будет гарантирована.

По приезду вялый, немощный кот к всеобщей нашей радости внезапно ожил. Выпрыгнул из машины, на правах хозяина обошел вокруг дома, все обнюхал, поел травы, после чего зашел в дом, поднялся с первого на второй – проверил, спустился, затребовал обеда, подкрепив силы, мяукая, мотнулся с первого на третий, мансардный этаж, – все, как и прежде, все на месте. Вернулся к нам успокоенный, запрыгнул в столовой на стул, принял позу старика- церемониймейстера, и на подслеповатый глаз, щурясь, пристально следил за мной – правильно ли эта девка накрывает обед, с той ли стороны кладет нож, не забыла ли подставную тарелку…

Я, честно говоря, пребываю на позиции: место котам под столом, но со своим уставом в дом к генералу не ходят. Опять же, зачем омрачать радость Мише с Полей в такой-то день! Кота, к слову, ветеринары еще полгода назад похоронили, сказали: Всё! Глянули на его асцит, заглянули в паспорт, равнодушно предложили выход – усыпление. Поля возмутилась, нет, не ветеринарами, а их негуманным отношением. Сказала: Всегда есть два выхода! Это я, как врач знаю. Взяла кота на руки и ушла величаво через дверь, где светилось табло «Выход», в окно ломиться не стала. Будучи по первой специальности педиатром, легко рассчитала дозировки лекарства на килограмм веса, исключительно симптоматическое лечение – мочегонные, гепатопротекторы, метаболическая терапия и успокоительная валериана. Кот на терапию откликнулся – асцит, насколько это возможно, уменьшился вместе с возрастной капризностью, живот спал, проступила худоба, старческий горб и вот – как теперь вчерашний день показал – прежний интерес к дачной жизни.

Теперь про дачную жизнь в картинках.

Стол показывать не буду, все было как у всех: два праздника переплелись в одно. Зато потом мы ходили гулять к Десне, дышали цветоносным воздухом и грелись солнцем.

"Восхожу к высокой степени безумства" так много свежих прибилось, что самое время в канун ночи В. устроить перекличку.

Все, что требуется от вас - нет, не новая метла, а всего слова: Я - Ирина (Света, Юля, Лёша), люблю жареную картошку и ненавижу спаржу. У меня теперь новый велосипед и невозможная дура-соседка, которая на полную громкость слушает...

Кстати, что там слушает ваша соседка? Давайте уже знакомиться, да? 

А те, кто давно в моем безумстве, срочно дайте сквозной линией ссылку на книжку, к которой вы за последний месяц прикипели. Если к книжке дадите рецепт весеннего салата, то я ваша на век. На век выдам бонусы. Пожалуй, кулинарными ассоциациями. Есть у меня тут одна задумка, не смотря на то, что цикл "31 декабрьский для начала жизни" еще не завершен. Но, козероги такие козероги - медленно запрягают, а быстро едут. Тельцы - это не про них.

...и разгадать его тайны не по силе нам.

Вышла сегодня на работу еще той красавицей – глаз слезами от не прекращающих чихов замылен (какой идиот признал в нем маленький оргазм?), походка, наконец-то, не привычно резко-стремительная (вижу цель – не вижу препятствий!), а плавающая, с пошатыванием кормы, зато губы влажные и сочные (современные косметические технологии, таки, творят чудеса). Вышла потому, что в моей Вселенной, может быть, незаменимых людей и нет, но я не приучена делать подставу (так уж меня воспитали: пацан сказал – пацан сделал; взялся за гуж, не говори, что не дюж).

Короче, явилась в приемную за ключом от рабочего кабинета во всей своей неземной красе. А утром там бабская сходка.

Начала меня рассчитывать, подошла дамочка с вопросом о домашней колбасе.

Со вчерашнего обеда болею носом, горлом и чихаю безостановочно. Пломбир, увы, как прежде, в этот раз не помог. Работа в ужасе, но великодушно приказала: Не смей приходить! (но с маленькой поправкой - до пятницы), семья оказалась добрее и терпимее: кроме жаркого чая, жгучих припарок, ингаляций и насильно одетых на меня кусючих шерстью носков, великодушно предложила на сегодня ко мне приставить сиделку старшеньким или младшеньким – только выбери. Отказала. Добрые они, конечно, но очень наивные люди, совсем ничего не понимают в простуде моей, которая не освобождением, а предложением в одиночестве завершить ряд дел.

Лежалицей с утреца, наконец-то, опрокинула буквами в себя "Лестницу Якова" Улицкой. Дико злилась. Нет, не на Улицкую, а на фотоаппарат, который до сих пор в ремонте. Жутко хотелось встать резко с постели и втихаря ото всех отравиться фотографировать, пусть и с насморком, то, что Улицкая про дореволюционный Киев в тексте жутким образом налажала-переврала. В первую очередь дом Якова Осецкого по Кузнечной, 23 (ага, дом сохранился до наших дней) и улицу жительства Маруси Кернс – Мариинско-Благовещенскую. Во вторую очередь хотелось взять в руки «Киевские типы» Куприна, и, зачитав вслух, настучать автору ими по голове про Провалье, и про другие топонимы, вооружившись известным всем киевскими записями про те дни Паустовского, Булгакова, Эренбурга. (Заметьте - это еще я к газете "Киевлянин" не отсылала. А надо бы!)

Но, потом выдохнула: А стоит ли! Не смотря на свое отрешение от текстов когда-то любимого автора, того автора, который своей Медеей так глубоко на перешейке столетий в меня вошел не только буковками, но и нитями-судьбами ее героев, проник, сплел и оплел… в общем, после прочтения "Лестницы Якова" осталось субъективным одно: Люся, зачем так неуклюже врешь? Даже страсть к большим деньгам, выложенным грантом, не стоят такой спешки, такой насмешки над историей киевских евреев.

Короче: ври, Люся, но не перевирай! Странно, забавно, но сегодня я от тебя чешусь. Чешусь дико. По телу то ли экзема, то ли аллергический дерматит на тебя и тобой перевернутые образы, перевратые буквами письма Якова, попытку высосать из еврейской халабуды букв чистый смысл. 

Вот ты пишешь: "С этой минуты и началась та новая жизнь, по которой она так долго томилась."

Моя жизнь, таки, с этой минуты началась (когда я перевернула последнюю страницу романа), но, вряд ли, он или я по друг другу томились.

Старшенький отмаяковал, что фотокамеру починили, она ко мне едет-едет. По такому случаю не грех поделиться последним прочтенным, душу радующим.

«Когда ушли из дома люди, его покинули мыши, потом крысы. За плинтусами оказалось великое множество битого стекла: им затыкали щели, борясь с грызунами. А глубже, под полом и даже под печами, лежали пожелтевшие куриные косточки, которые все сто лет жизни дома мыши уволакивали к себе в подполье. И вспоминалась "яростная мышь", описанная М. Булгаковым в романе «Белая гвардия», досаждавшая «домохозяину».

<…>

«Под полом на первом этаже обнаружились порожние бутылки: узкогорлая «рейнская» старинного фасона и толстенная, с сильно втянутым коническим донышком – от настоящего французского  шампанского вина с полуистлевшей этикеткой, на которой угадывалась корона, девиз на ленте и слова «COMTE’F,deCA…CHAMPAGNE»

(Это были воспоминания Д. Малакова - инженера-строителя, краеведа, волей то ли судьбы, то ли судьбины, оказавшемся в группе тех, кто исследовал и создавал в Городе в 1989-1991 гг. мемориальный дом-музей Мастера по адресу Андреевский спуск, 13)

...и сладковатый дух сирени. Небеса, спозаранку намытые до скрипучего блеска, заглядывают во все его окна, как в зеркало: Ой, как же мы пригожи!  На нижних этажах зеркал то ли явью, то ли навью, а, может быть, даже и правью, как на театральном заднике, развернутом глубоким, широким и высоким небесно-голубым вечно живого неба,  в легком волнении ветра кружатся зеленокудрые клены, сбивчивым ритмом неторопливо поправляют прическу, обрюхаченные завязью цвета, рябины,  а конский каштан неистово ржа, жжет свои свечи…

Даже тополь – привычно величав и нетороплив – в этом кружении буйства весны выстрелил листом, как из пушки. Стрельнул и оглох. Стоит теперь на Бибиковском бульваре стройным рядом в новом зеленом мундире, боясь, лишний раз в свете солнца шелохнуться. Только шумит. Шумит тихо-тихо, нежно-нежно, шепчет половодной весной в ухо прохожему: Ша-аа… шы-ыы… все образуется…

Воды Днепра прибыли, утки созрели – разбрелись парами. Ходят под легким дуновением ветерка под берегом. Она в поисках трапезы вышагивает впереди серой, типа неприступной, королевой, шатко-валко виляя гузкой, он – ее шаг своим пестрым шагом накрывает. Такая игра. Это люди, в большинстве своем, ужинают молча «будто супруги, истомленные тридцатью и тремя годами брака, очень скучного, что ни у кого не осталось сил ни на ненависть, ни на заботу». Утки же ужинают звонко и задорно, покрикивая. Но, недели так две, до цвета акации, а после без прощания расстаются раз и навсегда.

Солнце льет на Киев-град. И каждой твари жаждется пары.

У магазина «Мясо» сидит лайка. Сидит и смирно ждет хозяина. Рядом примостился субъект без определенного места жительства, в аббревиатуре – БОМЖ. Пьян, рван и жутко воняет. Так воняет, что даже собака от него отвернулась, кривит мордолицо.

Вчера стоял дождливый холод, сегодня - уходит.

Позавчера ходила в обед нюхать грушу и сегодня пойду, не смотря на.

Куплю пачку пломбира, а может даже и две, надо же как-то изгонять внезапно наскочивший на меня из мокрого неба фарингит.

В автобиографической повести «Серебряный герб» (как ее окрестил сам автор – детской, ибо повесть о детстве) Корней Чуковский пишет про маму:

«Чернобровая, статная, с благородным профилем и величавой осанкой, она как будто впервые заметила свою красоту, впервые за многие годы купила себе новую шляпку, а на зиму сшила у портнихи «ротонду» –  модное пальто без рукавов».

Ох, уж эти мужчины! Зрят, видят, подмечают все в нас, женщинах, и на нас, но редкий из них понимает про «то пальто».

...вырос быстро и стремительно, что соседский ребенок: будто позавчера принесли из роддома кульком, перевязанным подарочной ленточкой, будто вчера во дворе бегал, прыгал, стучал неистово лопаткой под твоим окном, а сегодня глядь – вполне половозрелый юноша, хоть и озорной щенок. Отрастил вторичные половые признаки, всю эту рослую траву, пышные кусты и курчавую зеленую бороду, огрубел голосом, оформился телом, пошел в гормональный разгул и разнос. Давеча клеился к Полнолунной, пусть неумело, но лихо: практически на все деньги, оставленные ему в наследство старшим братцем Мартом, скупил фейерверки из цветов одуванчиков, сакур, яблонь, груш, нарциссов, многих тюльпанов и вкраплением сирени, на мелкую сдачу взял свечи каштанов; принарядился пышно и цветасто, чуб зачесал хохолком, вместо цыган позвал с собой певчих птиц и дурниной орущих котов. Пришел посреди ночи к ней и давай выдавать коленца, рулады и неистово скакать. А Полнолунная, сучья дочка, раскухкудахкалась, как квочка: «Я маю-месяцу отдана, я буду век ему верна!»

Так бы и пропал, сгинул наш пацан в начале любовной тропы, если бы вчера, в пятницу, на крутом повороте судьбы не повстречал старого пройдоху Ветра. Этот и приютил, и напоил, и фольклору «Напился, ругался, сломал деревцо – стыдно смотреть людям в лицо» обучил.

Вчера апрельские погоды бесновались, буйствовали ветром, швырялись неистово сломанными зелеными ветками. Добиралась домой по вечеру короткими перебежками. Если бы не по вилку молодой капусты в руках, нервически прихваченной на рынке для салата весенних будней и голубцов выходного дня, точно бы взлетела не Мери так Поппинс вместе со всеми своими шпильками и булавками, туфельками и шляпками, с джентльменом седым и мальчишкой любым.

Ночью снилось страшное, типа «Все пропало!». Утром вышла в наружный мир с закрытыми глазами, как в открытый космос, разлепила веки ярким солнцем, глядь – а всё и все на месте, даже лучше, ярче и прозрачнее прежнего.

И небо высочит, и Борисфен течет, и даже зеленый пацан Апрель, опохмелившись пивом, вышел стройными рядами спортсменов-рыбаков в надежде клева.

Верить в клев – хорошо, жить клёво еще лучше, вот и я побежала. На базар, с базара быстро домой (с творогом, редисом и многой зеленью), потом тут же, снова на свою привычную тропу  десяточки, после отдыхом на балконе пить кофе-чай вприкуску с книжкой. Там отхватила неожиданно-нежданно у солнца эритему голыми руками, расслабленным лицом и свободой декольте. А вечером театр. Опять на Андреевском, все то же "Колесо". Нарядилась то ли городской дурой, то ли городской потешницей: чулки цвета крови, разбавленной чернилами, цвет сумки под хвост, на грудь – платьице серенькое, простенькое, в облипочку, в глаза – буковки через очки. В общем сразу, с кондачка, и не разберешь: то ли нас выбирают, то ли мы выбираем.

Вышла после спектакля и серой шейкой захотелось… нет, не селедки, не мяса куском с кровью, и даже не шоколадного «Кайзервальда», а простой и прозрачной, как слеза, водки.

Мой апрель, мой "настоящий" месяц рождения, мать его опять заново за ногу, это ведь то самое мое внутреннее время, когда жизнь поминает смерть, а смерть поминает жизнь (с каждым годом, прибывающим календарем, ты выстреливаешь все ярче и контрастнее). Две клетки встретились, соединились в зиготу с превращением в морулу, тутовую ягоду цвета крови, разбавленного чернилами. И этот год, похоже, меня не обойдет – ни чернилами, ни кровью. Не обойдет меня апрель, не пройдет мимо, выстрелит в самую ту тутовую ягодку.

Но, памятуя напутствие Штирлица о последней фразе, кажу очередное субботнее. У кого-то сто видов из одного окна, а у меня – вместо окна мост. Мост «Хава Нагила». Есть такая еврейская песня радости, поется звонко. Текст, на самом деле, очень прост: будет веселье, будет веселье, будет веселье, радость и жизнь!

Удивительная, конечно, штука. Вот они мне периодически говорят, мол, какая у тебя разнообразно насыщенная жизнь. - Ничего сложного, секрет прост: спонтанность и легкость на подъем. - О, да мы такие, если что, бери с собой. -  Да не вопрос - всегда пожалуйста!

И что? Вчера выгорело приглашение на сегодняшнее открытие Книжного Арсенала. По очереди предложила шестерым. И все шестеро отказались: "Ах, у меня планы! Ох, если бы ты заранее предупредила." И так не в первый раз. Ну да ладно, мне от такого поворота уж точно ни холодно ни жарко. Я для выхода в театр, на выставку, на концерт, просто по городу погулять, давно не завязана на компанию. Хотя слышала, что у многих с этим делом без компаньона возникают трудности похлеще выхода на медведя без друга.

Теперь про сам пятый международный книжный фестиваль "Книжный Арсенал". Очень коротко, тезисно, субъективными впечатлениями:

18 апреля - первые цветы сирени и спиреи (в народе - невеста), еще несмелые, нежные и трепетные. Очень уж торопливая эта весна! Из детских ассоциативных воспоминаний сирень - это праздник 9 Мая, тюльпаны и сирень - вечный мир, вечная весна. Спирея - это день рождения Михаила Афанасьевича, а вместе с ним Поли, Лиды. 

Природа буйствует. Выходишь утром на улицу и сердце радуется, какое все зеленое, какое все красивое, ко-ко-ко-ро-ко-ко.

Я еще тот глотатель шпаг и вертец в желудке перца-чили. Без этих жгучих персонажей в кулинарной истории дней не нахожу себе места. Мерзну, грущу и плохею не только характером, но и лицом. А лицо для женщины моей профессии - это визитная карточка. Вот приезжаю, к примеру, к балетной Ирэн румяная, свежая, веселая, и сразу пациентке становится легче, ведь ясен прогноз: Доктор здоров и задорен - жди облегчения. Но, если вдруг доктор окажется бледной и тошной дурой, то и Ирэн не сдержится, тут же без стеснения вырвет ночному доктору на коленки вчерашний обед геркулесом  (хотя, Ирэн можно и простить - сущая девочка, каких-то десять до ста).

Но, в самом деле, когда в моем рационе присутствует хабанеро, халапеньо или птичий глаз, я ж настоящий человек. Живой! Женщина!

Это я все к чему рассказываю. Старшенький вчера вечером притащил подарочком баночку маринованного перца. Сказал, что жгучий. Откуда, - спрашиваю, - взял, что жгучий? - Так на банке же было крупными буквами написано "Mama africas".  - Ясно. Ур-ля-ля, ур-ля-ля.

Иногда мужчины такие ассоциативные романтики. Уж точно больше десяти лет прошло, как мы с ним под "Запрещенных барабанщиков" в кукурузных полях... не доехав, съехав съехавшими. В общем, кто это познал, тот понимает.

А теперь, собственно, те семь нот джага-джага-джага.

Те, кто давно мое про меня тут читают, в курсе, что у меня было в этой жизни три собачки, две из них  - русский спаниель, оба два разделили наши дни со старшеньким сообща. Поэтому, мы, зная мой нрав, четко определились, что, если без собаки в нашей семье дальше никак, то выбор падает  только на охотников на водоплавающих, на подносных ушастиков. Младшенький, конечно, если бы его голос имел преимущество, тут бы сразу ухватил ирландского сеттера, да и я не против, но есть одно но - я такую лошадку на ручках не унесу. А вот спаниеля всегда могу.

Псевдодекорашек, типа кокеров, у нас нынче в Киеве пруд пруди, а вот русский спаниель - редкость. Перевелись истинные охотники. Поэтому, старшенький шлет запрос в интернет. 

Ездили со старшеньким на Птичку за витаминками радости, повышали в организме градус мимимишности. Сейчас буду подробничать.

Киевский Птичий рынок, в народе просто "Птичка", зоорынок не простой, а особенный. Здесь, на Куреневке, можно приобрести не только привычных домашних зверушек, аквариумных рыбок, голосистого кенара или пестрого попугайчика, но и самую что ни на есть домашнюю птицу - утку, гусика, перепела и цесарочку. Жители ближайших сел, из пригорода, в хорошие дни привозят сюда на продажу даже поросят.

Утята, цесарки, курицы-несушки и петух "Иван Иваныч не снимает штаны на ночь".

Объясните мне, может я чего-то не понимаю, но как можно такое носить?

По рынку между рядами, пританцовывая, крупным шагом идет человек Мефистофельской внешности с истрепанной многими веками холщевой торбой в левой руке. Нездорово худой, будто иссушенный изнутри диким жаром, скроенный весь из кривых углов. К тощей шее дивным образом прилеплена увесистая, тяжелая голова, изрытая ото лба к темечку двумя параллельными глубокими оврагами-залысинами. Лицо ядовито-острое, на заточенном мастеровитой рукой подбородке торчит вперед рыжим клином бородушка, брови вразлет, кривая усмешка под резными ноздрями, в глазах не стихающий жар. В руках пожар: левая торбой пляшет, правая производит сложные пассы над рыночным товаром – картошкой, морковкой, зеленью, огурцами, редисом, соленьями и прочей едой под громкий рык: Санитар-ррноэпидемиологическая станция! Сан-ннэпидемстанция! Сан-ннстанция! Сан-ннация!

Базарные, видно – привычные, ленно, но умело отмахиваются, забрасывая в бездонную торбу скудно жертву – то корнеплод, то  огурец, то яблоко, по одному то, что под руку скупую подвернется.

Сан-ннация! – грохочет громовито между рядами. Покупатели шарахаются. Сан-ннация!.. сан-ннация!.. – нарастает гул. – Я сказал сан-ннация сан-ннынсцаныч! Тот, кого назвали сан-ннынсцанычем, едко сплевывает под ноги, достает из кармана тугую пачку денег, вытягивает из нее краснеющую бумажку – десятку, бросает метко в торбу: А теперь на хер пошел! – Пошел, уже пошел, но я еще вер-ррнусь!.. ррнусь… усь… сь… – хохочет буйное эхо, взлетая высоко-высоко, до самого неба, со шлепком ударяется и камнем тяжелым падает вниз.

дворовое

На Город лег теплый дождь - густой и плотный. Но у меня зонт-дом, а в ушах магрибианка Зара, пойду домой вприпрыжку.

Гадские синоптики противным женским пышнотрудным голосом по радио поведали, что завтра всего-то плюс девятнадцать. Черт, вот бы завтра никуда не пойти, а залечь на безлюдном пляже Венеры ленивой пингвинихой, щуриться довольно на солнце, и не ворочаться, а специально обученные люди пусть меня насильно ворочают, ворочают, а я им супротив почитаю стихи. Например, Нарбута Вольдемара из города Глухова.

...нет, не кораблекрушением, и не каторжной ссылкой, а, допустим, отдыхом (исправлением кармы, послушанием, для постижения истины и дальше синонимы придумайте сами), и можно взять всего лишь одну книгу. Одну только можно с собой взять! Что, кого бы вы с собой взяли? И чем руководствовались - погружением, развлечением, познаниями?..

Спрашиваю, если что, для не для праздного интереса, а потому, что задав себе этот вопрос, не смогла однозначного ответа дать.

Неделю назад внезапно открыла для себя наш киевский ТЮЗ спектаклем "Наш городок" по Т.Уайлдеру. Да, не стану скрывать, что пошла исключительно из-за режиссуры папы-Богомазова (пригласили) и сценографии сына-Богомазова (подтянулся), люблю их - не буду скрывать. Спектакль по факту оказался очень и очень семейным и в прямом, и в переносном смысле, как и сам театр. 

Идти, смотреть и душой воскресать! В антрактах (их два) обязательно заглянуть на второй этаж, там мини-музей, театру есть, что про себя рассказать - ведет свою историю с 1924 г. А на первом у них там, к слову, страна Зазеркалье.

То у меня это -- прибывающее и не выключаемое солнце, наконец-то, раздеться и редиска. 

А ваши три уникальные синонима весны?

...растет на солнечных витаминах не по дням, а по часам. Вчера был малыш, лысый головастик, карапуз голожопенький, а сегодня уже уверенно скачет по дорожкам, посыпая щедро молодую траву из нежнейшего шелка желтым конфетти из одуванчиков и лютиков, не успеешь оглянуться, как отрастит усы-кусты, буйную зеленую шевелюру и пойдет к Полнолунной женихаться.

Невероятные дни настали – дни прибывающей жизненной силы. Город проснулся, выпростался, от зимней спячки отряхнулся, живой водой умылся, и как заново родился. Хожу, вновь узнаю, не могу налюбоваться. Очарована, околдована напрочь. Не могу налюбоваться его величавыми, нависшими над Днепром, кручами, подернутыми легкой зеленой дымкой, белоснежной Киево-Печерской Лаврой, выступающей из раннего утреннего тумана высоко в небесах, как Летучий голландец, улочками и переулочками, залитыми солнечным медом, кружевной тенью чугунной ограды Мариинского парка, принаряженным, как девка на выданье, Подолом, Старым ботаническим садом, где уже выпорхнули, распушили хвосты ранние пташки – белые магнолии, своим милым, таким родным и близким левобережьем, его Предмостной, Никольской и Кухмистерской слободками, купающимися нынче в пене абрикосового цвета.

Как по мне, то в эти дни апреля всем горожанам надо выдавать выходные, дабы ненатужно впитывали в себя прибывающее солнце во избежание рахита. Но, если человек не дурак, то он и так знает, что солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья.

Нынче вечером на улице не протолкнуться. И стар, и млад весне рад, выходишь в окружающий мир – ощущение муравейника. Сегодня по дороге домой наблюдала в старом уютном печерском дворике среди пляшущих солнечных пятен роскошное. Две дамочки довольно солидного возраста (не исключено, что ровесницы юмористической газеты «Чертова кукла»), такие сухенькие, аккуратненькие, в милейших шляпах на головках-одуванчиках и с лаковыми ридикюльчиками в цепких птичьих лапках привычно вышли кормить ужином стаю дворовых котиков.

- Кысс-кысс-кысс! – позвала басом та, что повыше, в выцветшем черном клоше, тихим  несмазанным скрипучим голосом.

И враз, откуда не пойми, выскочили на нее два толстых бегемота-кота – рыжий и черный, и три, похоже, кошечки – были меньше и шагали за котами вальяжно, без нахальности во взгляде.

- Купчихи что-то не видно... – подала голос линялым сопрано вторая, пониже ростом, и в беретке цвета усохшей вишни.

-Кысс-кысс-кысс! – повторила зов шляпка-клош.

- Вот, вот! Идет! – хлопнула в ладоши беретка, и звеняще, падающим по цинковой крыше апрельским дождем, засмеялась.

И вправду, из-за угла уверенно выплыла пушистая трехмастная кошка. Шла не спеша, горделиво, тяжело подволакивая большое пузо, которое вот-вот разродится слепыми котятами.

- Действительно, купчиха! – откликнулась шляпка-клош, и неожиданно проворно клацнув замком ридикюля, высыпала из него большую горку кошачьего корма.

Ни ридикюльчиков, ни кошечек в этот раз картинками не будет, а вот немного цвета абрикосов и набухшего зеленого, ухваченного у окружающей среды во время вечерней пробежки, покажу.

Ночью прошел дождь и все поперло. Зацвел ранний абрикос, на солнечных холмах одуваны, а каштан вот-вот выстрелит фейерверком молоденьких листиков. По такому случаю куплю на ужин карпа, ведь рыбный день.

И погоды выровнялись и стали идеальными, как для начала апреля. Это, когда вечером  прохладно и хочется кутаться в дружочка, как в любимый плед, когда утром от свежей буйности нарождающихся запахов щиплет нос, а в обед на солнечной стороне улицы лето-леточко и ты сам не замечаешь, как подгорает нос.

А всего-то потому, что … в общем, расскажу вам лучше

"Во Франции селедку на жаргоне называют "жандармы", в России же мелкую бочковую рыбу называли "арестанты".

("Saveurs" № 11.2014)

... когда вы проснетесь, поговорите со мной срочно об окрошке. Любите ли вы окрошку или не очень жалуете? А, если любите и жалуете, то расскажите срочно свой рецепт, как  вы наш традиционный новогодний салат "Оливье" превращаете из зимних брюк в весенние шорты. 

Докторская колбаса или отварная телятина, квас или сыворотка, а быть может просто кипяченая вода, сдобренная сметаной? Укроп добавляете? А горчицу?

Вареников так и не налепила, обошлось пирогами. Дрожжевыми. С капустой и с яйцом-зеленым луком, последние для облегчения опознания притрусила семенами льна. Сегодня не шибко хороводила, завела тесто на стакан молока, ровнехенько на один противень (опытным путем проверено), а счетом установлено, что это 30 пирожков. Да, я в кулинарии предпочитаю не манерность, а малые формы, но с размахом: хочешь есть -- ешь!

Так вот, эти два моих их за полдня и умяли, на вечер осталось три сиротки. Вот чем хороша выпечка в моем случае в выходной день, так это тем, что не приходится у доменной печи напрягаться, все в удовольствие. Вот, к примеру, сегодня: легкой походкой от бедра тесто завела, не роняя книгу надолго, пирогов под чтение старшенького налепила (да, у нас тут с сентября прошлого года, когда мы вернулись из трудной поездки в мой родительский дом, крепчает традиция -- ежедневно, пусть и пару страниц перед сном, читать друг другу вслух, такие мы слегонца стали старомодные), а дальше -- читай свое не вслух и нюхай, запахло до невозможности -- через пять минут вынимай, полотенцем льняным нежно прикрывай для дозревания. А там уже и борщ выходного дня готов, утомленный по всем правилам и с фасолью.

Борщ, пироги, рукотворная аджика и крестьянская сметана с субботнего базарчика опционно, вперед закуской легкий салат из весенней радости (редис, огурец и много жизнеутверждающей зелени, соль, перец по вкусу, заправить тыквенным маслом, перед подачей вспушить). Ну, чем не обед выходного дня, да? Настоящий обед, пусть и ленивцев, учитывая, что в это время в Петропавловском-Камчатском, таки, полночь. Зато у меня новая скатерть, зато у меня сервировка с тактом и расстановкой, но я не выпендриваюсь, я этим живу. Как жила Муся, моя бабушка по маминой линии. У Фроси все было проще, но пироги и борщ вкуснее. А я -- их продукт, ассорти генов и винегрет вложенного. Как научили, так и живу, слагая, превозмогая, ошибаясь, лажая, падая, поднимаясь, хохоча, плача, выпрямляя, кривляя, порицая, ободряя. Короче, иду, бегу, лечу, плыву по этой жизни просто женщиной. Нет, не трудной судьбы, но и не легкой, просто судьбы, моей судьбы. А где женщина, там и кров, стол, обед, уют; а совместные трапезы -- это цемент семьи, по крайней мере, обе бабушки меня так учили. 

***

Вчера было шикарно -- почти двадцать плюсов, а сегодня утром всего-то три, как в реакции Вассермана, да и погода напоминает спирохету. Но субботнюю традицию "делать базарчик" никто не отменял.

Небо хмуро и сердито, что похмельное. На канале спозаранку только собачники, рыбаки и чайки. Чайки прилетели -- жди рыбацких соревнований. Эти рыбаки-спортсмены у нас тут каждую весну своими удочками меряются, старшенький-то мой тоже все к ним примазаться норовит, ведь у живого человека должна быть охота. Правда, у каждого она своя. Вот у меня, например, субботний базарчик. Сегодня к традиционному творогу и овощам поймала шестилитровую баклажку березового сока. Теперь уж точно можно выдыхать -- весна пришла. А то, что небо сердито-бусое, так бывает, зато трава зелена и абрикос в бусинах завязи цветов.

Наша весна тут не просто проснулась, она танком прет. Трава растет не по дням, а по часам, южные склоны уже несколько дней как в живительной зеленце -- сантиметров так на тринадцать, абрикос набух розовой девственностью, вот-вот выстрелит цветом. А вечерние небеса такие слоистые-слоистые, многообещающие-многообещающие, что я их вместо пломбира на ужин ем. Ем, отмахивая ногами семь верст (хорошо бы рядом собаку, но пока место Семёна вакантно).

Многие в курсе, что женщины в отличие от мужчин лучше отличают цвета, их оттенки и переходы между цветами, так устроено природой. Просто у человеческих самок колбочек -- чувствительных рецепторов сетчатки, отвечающих за остроту зрения в светлое время суток, и соответственно цветовосприятие, больше. А вот с ночным зрением, за которое отвечает второй вид фоторецепторов -- палочки, в процессе эволюции дело обстоятельнее сложилось у человеческих самцов, на то они по природе своей и охотники, которые желают знать, где сидит фазаниха. 

Зная это, я особо не нервничала, когда старшенький мою фуксию, мадженту и марсалу стриг под одну красненькую гребенку. С оттенками синего и зеленого у него тоже не сильно разнообразно. У младшенького с цветовосприятием вышло получше, но не слишком, ведь ген-то не клоп, пальцем не раздавишь.

И все ничего, и можно было дальше жить просторно, если бы порой своя сестра-женщина, носящая в себе такую же пару половых хромосом ХХ, не говорила, что я немного выпендриваюсь, когда различаю между собой "пепел розы" и "пыльную розу" или "индийский зеленый" и "мусульманский зеленый", а на мою характеристику типа "цвет влюбленной жабы", "цвет бедра испуганной нимфы", "вердепомовый", "вердепешевый" или на ее бокал с кампари -- типичная "размытая кошениль" артистично не закатывала глаза...

Но теперь у меня на них всех есть диагноз, интернетом поставленный: я жрица цветов и охотница ночи. Писала же постом ниже про поиски новой метлы, а вы все хихикали, в меня не веруя. Теперь верьте!

http://www.playbuzz.com/rlrtzt10/3-28-2016-12-40-05-pm

33% мужского; 77% женского. Ваши глаза устроены таким образом, что до старости будут способны различать почти все оттенки цветов. В сумерках вы видите намного лучше, чем большинство окружающих людей. 

А что у вас? 

Скоро ведь открытые сезона. Лысая гора, тирлич-трава и все дела. Вот активно предлагают, типа винтаж всегда в моде. Нет, каблуки под псевдобалетную пачку -- это однозначно не мое. Значит, буду искать дальше. 

...и души томленье, а я, как в студенчестве, ушла в загул. Такие стоят погоды невозможные, что грех сидеть и чахнуть.

Днем последней мартовской субботы открыла новый сезон больших прогулок по Городу, вечером неожиданно экспромтом выгорел девичник. Как в старые добрые времена, разошлись среди ночи, если бы не планы на воскресенье, продолжали бы и продолжали хохотать до утра. Утром воскресенья неожиданно обнаружилось, что на дворе уже летнее время, солнце в глаза и воздух голубой звенит. Посему был открыт сезон гуляний в парке и дебют шашлыков на летней веранде, а вечером я совершила театральную дефлорацию -- впервые удрала со спектакля, потому, что фу-фу (ну, реально невозможное гэ "Однорукий" в Молодом).

Солнце спозаранку льется через край, холод из души отступает. Вот что значит вовремя поколдовать зелененьким. Надену туфли цвета мха, накручу на шею шарфик, да и пойду гуляти. И не просто так, а тропами Булгаковскими, по следам героев "Белой гвардии". Давно собиралась, а тут и случай подоспел -- весна пришла, солнце дали. 

Гостиница "Франсуа", "Салон мадам Анжу", конфетница "Маркиза", Малопровальная, погреб "Замок Тамары"... ох, сколько музыки в этих словах!

"Под тенью гортензий тарелочка с синими узорами, несколько ломтиков колбасы, масло в прозрачной масленке, в сухарнице пила-фраже и белый продолговатый хлеб. Прекрасно можно было бы закусить и выпить чайку, если б не все эти мрачные обстоятельства..."

А не зачесаться ли мне гладко, одеться неброско в маленькое черное, нарисовать на лице настроение -- смоки айс и вишневые губы, да и выйти куда-нибудь вечерком в место приятное выпить коньяку?! Очень уж настроение дерзкое, потому, что последняя пятничка марта повисла в воздухе и звенит щемяще.

О, какой гранд-скандал разразился в нашем погодном доме! Новенькая горничная, эта девка Весна, не отработав еще и трех недель испытательного срока, нос задрала, себя возомнив. Решила, что раз сделала себе пронзительно высокую небесную прическу, научилась пить шампанское у Клары и Розы и играть веером Ветра проворнее куртизанки, то ей все двери открыты. Пока госпожа Зима была в командировке с инспекцией северных регионов на предмет выполнения циркуляра «Смена сезонов», эта шалопайка разошлась не на шутку – позавчера пробралась  в хозяйскую спальню и всю ночь кувыркалась с Ветром на мягких перинах.

Вчера ранним утречком вышла на улицу делать субботочку, а вокруг пух любовных утех. Борисфен, негодуя, шумит, над ним чайки-насмешницы нервно кружат, крича «Ай-ай-ай!», Ветер бьет в глаз: Не гляди!  Ша! – говорю ему, натягивая капюшон на голову крепче. – Давай в этот раз без нервочков. Мне всего-то нужно перебраться на тот бережок, ухватить у Ларисы творога, да и тут же сразу обратно, твоим шашням я не свидетельница. Творог ухватила, принесла. Правда, фасоли так и не нашла, слишком скуден оказался базарчик. Ох, а надо бы! Мелодия постного борща с бычками от ноты "фа" строится.

А вечером, когда возвращались со старшеньким домой с лекции, догоняли закат, жуя кайзервальд, нам на горизонте в ярчайших красках транслировали, как две бабы – Зима и Весна между собой буйно Ветер делили. Госпожа оказалась далеко не развалина, а еще тетка хоть куда, сегодня все вокруг белее белого.

На днях наш март, старшенький сын весны, тянулся, тянулся высоким плюсом к верхней звонкой ноте До апреля, но не дотянулся, сорвал, посадил голосовые связки. Теперь хрипит, сипит и, обмотав вокруг петушиной шеи веселенькой расцветки шарф, носит его уже четвертый день, завязав французским узлом на манер парижского пижона. Ему, конечно, больно и обидно, но мне не гибло. Наконец-то, наступило то время, когда возвращаюсь после работы домой засветло. А это -- уж точно укрепляющаяся верой и расширяющаяся надеждой любовная радость.

Синоптики говорят, что на выходные станет всем горожанам морозно и зябко, не только марту, но я, не страшась, подписалась на экскурсию на Зверинецкое кладбище. Хватит уж мне там фланировать по-соседски обеденными променадами, дыша туманами и грезами, пришло время брать киевоведов за жабры, выпытывая пристрастно, кто кому и чем здесь похороненный.

Кстати, для тех, кто интересуется Городом, и в субботу хочет и может загрузить свои мозги вкусным, сообщаю: лекции по картографии Города возымели интересное продолжение благодаря чудесному Михаилу Борисовичу -- моему любимцу из любимцев.

Подробности здесь: https://www.facebook.com/events/1528761984086076/

Блюдо не просто мясное народов Балканского полуострова, а настоящая палочка-выручалочка, даже среди глупой ночи. Даже тогда, когда на твой пост о скромном ужине камбалой, припорошенной укропом -- зеленым снегом весны, душистой рыбьем жиром, прилетают сплошные легкокрылые девочки,  всегда найдется свой Юрий Мишенев, который грубо-инженерно пригрозит колбасой и даже застрашит слоновьим хоботом. 

Короче, делюсь тайной. Если к ночи в вам забредет такой Юрий и вежливо запросит в пост мяса -- подайте ему чевапчичи.  Это быстро, легко и впечатляюще отрезвляет охальника, делает его ручным и веревчатым, хоть макраме плети. Единственное -- не жалейте перца. Перец как всегда ваш брат, сын, отец и защитник-омела от всех залетных.