Как же она нестерпимо пахнет моречком и леточком!

А вот укроп из теплицы пахнет банально укропом.

Это я так сегодня мартовским вечерком вместе с котиком Пашей Конте пою.

... опять, как вновь, в плену, в осаде весны. Вокруг, куда не глянь, она – курчавая, молодая, статная, синевой пронзительна, из земли древней мощной силой напитанная, зеленоглазая, сладкоголосая сирена-весна, то ли девка, то ли видение. Полуптица, полурыбица, полуженщина.  Качает погодные качели, укачивая: то лупит солнечным лучом по линялым после зимы картофельным лицам, то нежно утренним холодком в румяную щечку целует, да все легкокрылым взмахом ветреных крыльев песню песни в уши напевает: «Ша, милые, ща, милые, жизнь теперь у нас с вами одна! Новая позабытой старью, старая позабытая новью.»

Одна на всех полновластная, неделимая, несокрушимая. Жизнь – это движение соков. Жизнь – это набухшая липкая почка каштана, прущая неистово наперекор смертной черни зелень травы, рассветная звонкая птичья перекличка, внезапно рано куцые шорты на девичьих голых ногах в гусиной коже, ересь неусыновленного восьмимартовского тюльпана, вывернутого наизнанку в подземном сезонном переходе. Жизнь – это именно те лики трех братцев весны (марта, апреля и мая), внезапно вынырнувшие из подворотни чудным образом не во время катетеризации вен Города в качестве доктора волшебной страны ОЗ, рыскающего в поисках адреса вызова, а в час прогулки такой себе по образу выходных принаряженной горожаночки, напитанной и пропитанной расслабленной послезимней свежестью. И мне кажется, что это – тоже знак, символ непересыхающей любви вечности.

На следующей неделе, правда, синоптики грозятся похолоданием, практически нулем грозят, но тут же успокаивают: «Не сильно тревожьтесь, люди! Весна в конце марта разогреется до плюс двадцати-двадцати двух!»

"Лето умирает. Осень умирает. Зима – сама смерть. А весна постоянна. Она живет бесконечно в недрах вечно изменяющейся материи, только меняет свои формы." 

Наверное, есть те, кто с Катаевым спорит, а я в этом случае категорически нет. Еще бы срочно новое платье успеть к тому сроку сшить – шуршащее и летящее, и вовсе не будет разногласий ни с весной, ни с внутренним восприятием вечной весны.

P.S. А еще, знаю, бельевой стиль опять в этом сезоне в тренде, и голые ноги с носками, всунутые в босоножки. Новое белье, носки и даже босоножки есть, я даже эту моду, вопреки привытому стилю, внезапно в этот раз одобряю, а вот свои ноги в этом образе "Вскочила с постели и по первому зову полетела за тридевять земель к любимому" нет. И дело ведь, на самом деле, не в моде, и даже не в любимом, все дело в возрасте весны во мне.

Сегодня солнце капризничает, лежит под хмурыми ватными одеялами, глядит на мир букой. То ли несварение у него, то ли зубы ломит.

Вчера же целый день  по улице скакало щекастой румяной деточкой, щекотало мир за самые темные переулочки.  С самого раннего утра  из своих насиженных зимних нор в проклюнувшуюся весну повылазила живность – люди, звери, дети, птицы; кричали, лаяли, хохотали, сновали туда-сюда, как муравьи, деловито. Даже местная достопримечательность – древние старушки, напомазав морковной помадой ротики, выпрямив спинку, накинув на плечи горжеточки, фланировали по набережной, помахивая задорно лаковыми ридикюльчиками: Нет, милочки, мы не догуливаем свои последние деньки, мы показываем вам вечную молодость.

А на Днепре рыбаков видимо невидимо, пришел сигнал: «Плотва пошла!»

О, тут и мне сигнал пришел. Пошла-ка я с девками в баню, как Клара и Роза нам завещали.

А что вы, как вы, уже блинов откушали?

Котики, вот тут вы часто пишете "Хочу на ручки".  А что это значит? Чтобы вас приласкали, за ушком почесали, покачали, как деточку, разрешили враз все ваши проблемы или что и как? Я не насмехаюсь, я реально не понимаю, что значит вот это ваше "Хочу на ручки", а понять, таки, хочется.

Ходили на премьеру туда, где нет подмостков и все действо среди зала. По ходу спектакля актриса в образе бедной певички с незаконнорожденным дитя, худо-бедно перебивающаяся с хлеба на воду, вручила мне, синьоре, "младенчика" -- наверченную простыню приглядеть, пока она "делает номер шансонетки". Такая, в общем, задумка режиссера: зрители тоже актеры. После пришла забирать дитятко, спрашивает: Ел? -- Отрицательно мотаю головой. -- Кричал? -- Отрицательно мотаю головой. -- Как так? -- Вот так. Даже и не дышал.

А зал, как дурачье, хохочет. Похоже, наши люди окончательно устали от трагедии и этот смех -- не то, чтобы хороший светлый знак, симптом реконвалесценции, но, по крайней мере, в очередной раз напоминание всем нам, что смех -- это не худшая из защитных реакций.

Весенне-зеленые блинцы. 

В первую пятницу марта, в предверии первых весенних больших выходных (а их еще будет и будет!), когда мимоза запахами голову кружит, проще и не придумать такого быстроужина.

Всего-то делов: завести тесто на блины, пюрировать в блендере пучок шпината с небольшим количеством воды, тесто и шпинат соединить, дать смеси немного времени на дружбу. После любовно пожарить блины. Для начинки размять фету, немного ее разжижить сметаной, нарубить туда же, в начинку, пук зеленого лука и кинзы (или что там у вам из травы в холодильнике), вспушить, выложить начинку на блин, скатать рулетиком, нарезать по косой на порционные кусочки. Подавать со сметаной, декорировать радостной легкостью и прыгучим настроением.
 

Если в тесной толпе рядом с собой углядел бабку (бабка в этом случае, прошу заметить, не паспортный возраст, а состояние души) в курточке цвета взбесившейся розы и вязанном беретике набекрень того же цвета розы, но пеплом, стиля "а тут, сбоку, над левым ухом, мы хитро вывяжем рюшечку, да и украсим ее для полного счастья черными пайетками", так и знай -- держись от нее сразу подальше, если твоему мировосприятию чужда хабалка в окружающей среде.

Я – настоящий молочный человек. Последние несколько лет жизнь без молока мне не мила, овсянка или гречка с молоком – это мой стандартный завтрак, иногда творог, но чаще утром именно каша, да и какао с молоком пью нередко. Но до своих тридцати я молоко совсем не употребляла, избегала и сторонилась, в детстве же люто ненавидела, полдник в садике в виде молочной каши или стакана молока с пряником был для меня сущим наказанием, это при том, что я, как редко кто, всеешка. Да, что-то люблю, к чему-то равнодушна, но, чтобы до отвращения можно по пальцам одной руки пересчитать. Так вот, до тридцати лет в этом списке отвращений молоко всегда было на первом месте, а потом внезапно что-то в организме произошло и порушилось или, наоборот, наладилось. Как сейчас помню: лето, жара, я на дежурстве в своей волшебной стране ОЗ, возвращаемся с вызова, и тут меня, как молнией пронзило: понимаю, что, если сейчас не выпью молока, то сдохну. Не сдохла, остановила гравицапу у первого по пути гастронома, купила литр молока, и пока ехали на базу, весь его, не сходя с места, жадно вылакала. Вот так меня настигла зрелая молочная любовь вразрез научно сложившемуся мнению про инволюцию фермента лактазы.

Сегодня, возвращаясь домой, специально забежала на рынок купить себе обуховского молока и нежирного творога в вакууме у знакомой торговки (почему-то в нашем околотке продукты заводика с миленьким названием "Лукавица" только в одном месте продаются, а я их адепт, в них чувствуется натуральность коровок; даже то, что молоко привычной жирности 2,5%, если перелить его из пакета в стеклянную банку, поставить  в холодильник и до утра не тревожить, образует на поверхности слой сливок, небольшой, конечно, с полпальца, жирность-то невелика, но натуральных, настоящих сливок, о чем-то да говорит). Пока покупала молочку у знакомицы, мило с ней болтая о том, что весна – это очень здорово, так как всегда дарует новые подкрыльники, не заметила, как в хвост мне стал какой-то мужик. Я отступать, оказалось, что каблуком ему на ногу. Извиняться – он злобно рычит: Смотреть надо! – Как же смотреть-то, когда в моей модели изначально зеркала заднего вида не предусмотрены. Но, если у вас есть претензии, мы всегда готовы их рассмотреть, желательно в письменном виде конструкторскому бюро. Хотя впредь, дабы обезопасить себя, все же, неплохо держать дистанцию. – Да какая же тут дистанция, –  размягчился голосом  мужик, – когда на улице весна. И на этом мы все втроем разулыбались друг другу. Ох, уж эта весна, ох, уж этот животворящий март! Сам, поди, не знает-не ведает, что с людями творит-сотворяет.

Чтобы два раза не бежать, заодно купила у Коли феты (завтра наверчу с ней весенне-зеленых шпинатных блинчиков). Встретила в рядах знакомую с мясного. Она всегда мила и приветлива, а сегодня как-то особенно, по-весеннему, улыбалась: Здравствуйте!  К нам идете? – А утки есть? – Завтра подвезут. – Тогда до завтрашней встречи!

Вот за это человеческое живое, натуральное  я и люблю базарчики и рыночки, обожаю их всей душой и, чего уж тут скрывать, желудком. И, если уж некоторые заверяют о  том, что у каждой, уважающей себя женщины, должен быть свой личный парикмахер, гинеколог и косметолог, то я в свою очередь спешу этот список дополнить  молочницей, мясником и зеленщицей.

У зеленщицы я сегодня отхватила кинзы, зеленого лука и неожиданно уматерила букетище мимозы. Стоит теперь  в домике-заварочном декоративном чайнике, неистово на всю кухню пахнет прибывающей силой, потому, что братец-март, таки, пришел. Ай, и плевать теперь нам с подружкой-мимозой на то, что на завтра синоптики грозятся снегопадом.

Март чего-то темнит: пришел и взахлеб рыдает. Утром еле проснулась, еле вынырнула из сказочных сновидений про лоскотух, гнетух, летавцев, русалок прочих демонов и вредоносные силы. А все потому, что до середины ночи читала чудную книгу Людмилы Виноградовой "Народная демонология и мифо-ритуальная традиция славян", не могла оторваться. Если кто интересуется нечистью на научной основе, то, таки, рекомендую. http://www.rodnovery.ru/knizhnaya-polka/407-narodnaya-demonologiya

Придя на работу, нечаянно грохнула блюдце любимой кофейной чашки -- вот такая я сегодня балерина.

Небо пусть уже и весеннее, и света с каждым днем все больше и больше, но тепла не хватает. Каждый греется, как умеет, а я сегодня собачками.

Когда сегодня впервые за многие тёмные месяцы проснулась не по будильнику, а по солнцу, то поняла: ну, всё, зиме таки каюк! А я, вопреки  или благодаря сильному Сатурну в своем козерожьем гороскопе, каким-то чудным образом пережила эту беспросветную хмурь и  стыль без больших потерь,  опять выжила, выстояла, не замёрзла душой вусмерть, не погасла очами, сохранила ту прежнюю себя – лёгкую, звонкую, певучую. Конечно, агонирующая старуха Мара ещё зло потрепыхается, пока не выпустит на нас свой последний морозный дух, но, можно уже за девку-весну не волноваться – она идёт. Крепкая, звонкая, ладная, соками и красками мир наполняющая, наши крылья теплом расправляющая. Чую, знаю, скоро взлетим.

Поутру субботы под высокими, напитанными мартовским голубым, небесами ходила за мосток к селянам делать привычный базарчик. Глядела в оба широко раскрытыми глазами. Южные склоны канала уже проснулись – проклюнулись нежной дымкой зелёного бархата, ещё чуть-чуть и буйно заколосятся. Ой, как же я этого жду! Жду травы-зелены, молодцеватого листа на дружочке клёне, жажду подснежников, ландышей, нарциссов, тюльпанов у метро, гроздей акации душистой на улицах, своих голых ног и открытой всем ветрам окрылённой души, чтобы, наконец-то, опять, как вновь, ощутить прелесть истинной жизни, прочувствовать её жадно на губах, в очах, в сердце.

Наш базарчик всегда был чувствительный к смене сезонов, и в этот раз не подкачал. Среди картошки, морковки, свёклы заколосился зелёный лук, большими щедрыми пучками – набегай, бери! Взяла. Конечно, взяла, шла домой и нюхала, нюхала, ненатужно заныривая в кулинарные воспоминания детства (мама по ранней весне часто готовила нехитрый салат из яиц, зелёного лука, щедро его заправляя домашним майонезом).

Пришла домой. Собиралась дальше бежать, но старшенький пауком заманил меня в кроватные сети. Проснулась уже ближе к обеду, и побежала в проклюнувшийся  март. Господи, как же хорошо и легко бежать, когда всё опять у тебя только начинается!

Нынешний февраль, засунув вострый нос в календарь високосного года, тут же вообразил себя матрёшкой: выдает по утру каждый новый день расписным деревянным полым, с загадкой в себе, во мне и в нас. Местные бабы подсказали, что нужно мне срочно свой женский ресурс прокачать. И я уж тут в угоду этому февралю и скатерть красными перцами начала вышивать, и платье себе новое отшила А-силуэта, посадила по фигуре -- грудь, талия, бедра, и длину подобрала, как раз, под острый высокий каблук, как когда-то учила меня в босоногом детстве соседка Ефросиния Поликарповна, ходившая еще до революции  девочкой в то ателье, где учили таких способных на белошвеек; даже старшенький таким фокусом проникся (а знакомы-то не первый день), углядел, признал  во мне призрак Леди Годивы, а этот паразит-февраль никак не ведется. Не ведется, как гад. Кружит, вьюжит, хохочет, посыпая через день эту бренную землю снежным пеплом, и каждую ночь под утро сновидениями шепчет о том, что самой маленькой куколкой в нем, таки, окажется март -- месяц настоящих мужчин, а не дам, прости господи, на каблуках. 

Мимоза, слышишь, мимоза, мы к тебе идем, рассекая лужи, фанфанами-тюльпанами!

А вы уже приготовились к встрече марта новыми туфлями?

Как же дивно наша общая рана жизни шьется. Я -- игла, всегда игла, правда, последнее время атравматическая. А он -- нитка, раньше шелковая, теперь вот кетгутовая. Рассосется -- весна придет, но пока ловлю снег на очи слепо.

Весна, таки, к нам идет! Шагает широко, задорно, размашисто бравурным шагом, лихо кромсает края черного полотна беспросветной зимней ночи на лоскутки, тут же перекрашивая глупые ошметки светом в цвета нарождающейся жизни. И можно уже, наконец-то, выдыхать. И нужно уже выдыхать, особенно, если ты старалась в тусклые времена держать себя в руках, не выдавая на-гора протухлые чувства и прогорклые эмоции. Выдыхать, выпускать, проветривать и наполнять себя сызнова и вновь румяными горизонтами рассвета, голубыми, будто промытыми ливнем, высокими полуденными небесами, глубинным голубиным цветом вешних вод Днепра, и закатными небесами того исключительного цвета синего кобальта, который бывает в этих краях только раз в году – в канун прихода братца-марта.

Выдыхать, выпускать, проветривать и наполнять себя жадно по одной простой причине – еще одну зиму пережила, еще один тулуп сносила, еще один килограмм ваты на законопачивание от ерунды чужеродной пурги израсходовала, но, сколько еще будет отпущено ресурсов на выживание, никому не ведомо, в отличие от глубинных, на генотипе выгравированных знаний, что умрешь ты в самую темную, самую глухую ночь на исходе года.

Мне кажется, что наша народная художница-примитивистка Мария Примаченко, по рождению Козерог, тоже много про смерть с самого раннего детства понимала, поэтому, всю свою долгую творческую жизнь и оставалась наивным ребенком. 

Если по дороге домой неожиданно выловить карпа -- немаленького и небольшого (килограмма на полтора), если выловить его уже потрошенного, то даже среда может стать рыбным днем, а ужин превращается в сказку, которая легко и непринужденно сказывается. 

Карпа, конечно, как каждого приемыша, нужно вначале помыть, отмыть от чужеродного, жабры -- черту на фиг, дальше обсушить и фантазийно помассировать со специями, с теми, чем дом богат (у меня в этот раз случился кориандр, куркума, пажитник, три брата-перца -- черный, белый и красный, еще мускатный орех  и кунжут, но, это больше во здравие). Ну, и под конец завершением поглаживание солью везде, куда рука достанет. Острым ножом сделать по карпу порционные насечки, не надрезы, а именно  насечки.

Параллельно намыть картофель, как есть в кожуре, так и намыть, но, тщательно до скрипа, как для первого свидания, после разрезать на четыре части вдоль, чуть-чуть присолить крупной морской солью. Опционно можно добавить нарезанную по-деревенски толстыми кружочками морковь.

Рыбу поместить в рукав для запекания, обложить ее картинно овощами, концы рукава завязать. Все про все занимает минут десять вашего активного участия, а дальше -- дело за духовкой. Вначале на максимуме закалить жаром минут пятнадцать-двадцать, после огонь убавить до двухсот градусов и запекать до готовности в общей сложности где-то около сорока пяти-пятидесяти минут, но, вообще-то, стоит ориентироваться не на часы, а на запах: запах достиг самой высокой ноты -- все, готово. При любви к румяной корочке на рыбе минут за десять до окончания запекания рукав разрезать и дать духовке рыбу заласкать жаром.

В дополнение к картофелю гарниром к рыбе хорошо идет маринованный зеленый горошек мозговых сортов, а соленый бочковой огурец картину вкусов только украсит. 

Возвращались со старшеньким прогулочным шагом из театральных "темных аллей" Бунина, спускались с пригорочка, шагали аллель в аллель, плечо к плечу, ткали в маслянистом свете поздних фонарей узор -- уток к основе. 

-- Вот, -- говорю я, поглядывая на прорезавшийся холодным светом Крещатик сквозь стеклышка очков для близоруких, -- будто бы вчера было воскресенье, а уже среда на подходе. Да что там очередная среда, даже чернильница февраля в этот раз стремительно опустошена,  осталось всего-ничего -- на донышке! От такой скорости кружится голова и кажется, что жизнь проходит мимо.

-- Отчего же мимо? -- парирует старшенький. -- На выставки ходишь, на концертах бываешь, вот, опять же, театр часто-густо.

-- В том и дело: такое ощущение, что последнее время мои календарные дни отличаются друг от друга только театральным репертуаром.

-- Вот оно как! -- долго молчит. Потом, как человек, распутавший внезапно хитросплетенный узел, выдает. -- Зато мы с тобой в этих днях, как те два попугайчика Примаченко.

Ох, скорее бы звонкая весна, крепкое настоящее тепло, чтобы желтое платье в открытую без всяких стесняющих факторов!  А там, гляди, и мои глаза опять жизненным зеленым отзовутся вместо этой болотной патины при взгляде на окружающий мир.

Практически два с половиной десятка лет с того момента прожито, больше, чем моя половина жизни, а я до сих пор остро-свежими воспоминания недоумения пронизана инициации латыни  на первом курсе меда, когда узнала, что реnis (penis) – это femenina, а вот uter (uteris) – это masculine. В переводе на человеческий эта абракадабра значит, что пенис на латыни исключительно женского рода, а вот матка – мужского.

Если бы не капризы нынешнего февраля, не факт, что нынче про такое написала, хотя, нам, дурам с побочными ассоциациями, и не такое в капризах погоды видется.

Вот взять тот же февраль. Мужик он? – Вроде, на первый взгляд, мужик, но, зачем-то, требует чернил исключительно для женского плача. Кстати, его близнецы-месяцы на - ль  (апрель и июль) обычно тоже феминным кувыркаются.

Короче, буду краткой: весь наш вчерашний снег сегодня истероидно схлынул в декорациях ярко-голубого неба, мажорной капели и обещающего весну солнца. И даже птицы пели, как впервые, –  ободряюще и обещающе.

Когда женщина выбирает предпочтением женщину, я еще могу понять, но, когда мужчина – мужчину, то нет, мне каждый раз видится, что мою сестру не то, чтобы обижают, а вразрез природе обделяют...

Ветер несколько дней неистово буянил, Борисфен ему вторил: ревел и стонал, ломая последние редкие зубы – хрусткие льдины. Небо тяжелое, грузное низко висело над Городом, куксилось, плаксиво кривилось. Ну, давай! – шептала ему. – Поплачь, прорыдайся!

Дошепталась. Вчера в поздний вечер, как расплакалось колючими и хлесткими слезами, так всю темную ночь взахлеб и прорыдало. К утру даже ветер испугался, сник, а небо  разродилось тяжелым, как мокрое пальто на ватине, снегом, который без устали все валит и валит, валит и валит, засыпая все, что было хорошо – подсохший асфальт, пробивающуюся зеленым прошлогоднюю траву, острые каблучки…

На завтра, кстати, обещают плюс шесть. Ой, люди добрые, извините, что к вам обращаюсь, хелп ми, сос ми, помогите номером телефона Деда Мазая, не дайте завтра бурным водам погубить моего внутреннего зайца.

Солнце сегодня с самого раннего утра улыбчивое и звонкое, а у меня карамелизированный мандарин в шоколаде и торт "Сметанник" -- старшенький запросил.

Душа к полуночи обычно запросила минеральной водицы, так сказать, затребовала восполнить водный баланс. Кинулась в закрома, а нету, испило семейство всю. Всего два человека, кроме меня, а не углядела. Проглядела я. Ночь, за полночь. Старшенький уже спит, младшенький где-то не спит, натянула штанцы, куртейку, кудри на голове рукой вспушила и пошагала в местный лабаз. Вышла в окружающий мир и обомлела: ночь бархатная, на небе звезды жгучие, окна в окружающих домах в ритме вальса на "раз-два-три" ярко светятся, а воздух так востро пахнет настоящей жизнью -- котлетами, жареным луком, пирогами, мокрой псиной и разлитым кем-то щедро пивом, что сразу вдруг все  понимаешь про весну, которая, таки, идет, торопится.

Коты орут, скамейки молодежью полнятся, у лабаза живенько. Думала очередь -- оказалось столпотворение: подвыпившие молоденькие мальчики-щенки с веселыми девочками-ровесницами нехитро знакомятся. Но даже от этой чужой физиологической суеты на душе стало вдруг так хорошо-хорошо, весело-весело, как будто календарный бог щекотно поцеловал в ту самую мою откровенную родинку, что в пятом межреберье слева. Поцеловал, подул и тихо прошептал: "Весна грядет!"

Нынешний февраль шагает борзо, горячечно шпалит. За неполную неделю жадно все остатки январского снега выпил, вслед хрустким ледком закусил, и засоловевший, разомлевший разлегся в серых чащах, слился с окружающим миром. Только порой под вечер сквозь пелену прокисших овсяночных небесных век хмельными прозорливыми синими глазами блеснет, блеснет и скроется до темноты – не время. Фавн, истинный Фавн! Зато ночами снами вьюжит, кружит, бабам является во сне, дразнит собак (те, конечно, воют).

Была б собакой – завыла, а так терплю. Засела в засаде – в шерстяных юбках и свитерах, а внизу живота уже остро тянет завести новое платье. Новое платье летней красотой невозможное, чтобы грудь, талия, бедра и душа на свободу. Например, такие (юбку и шляпку ту тоже завернуть!)

Утешаюсь тем, что недолго осталось ждать, всего-то до 13 февраля перетерпеть, а там уже после весенней Фавналии истинная женская свобода для трех О портняжных (ОГ-ОТ-ОБ) – свобода для ног, для кошелька и для души.

В поисках подарка одному близкому человеку надыбала вот на такие посудные игрушечки. Вот не знаю как вы, а я млею.

Набор для разделки рыбы (Франция, нач. 20 в.) 

Шла сегодня долго в своей легкой размахайке и с непокрытой головой по нашей сизой оттепели след в след за дамой в длинной-предлинной мохнатой шубе и в нахлобученной глубоко по уши, бывшей когда-то белой, шапке, даже мысли не было обогнать. Так величественно и важно она подметала подолом снежную грязь, так грузно прокладывала свой последний путь в роли перестарки-Снегурки, что мне показалось обогнать ее -- это, как насмешливо, по подростковому, нарушить февраля календарный строй. Выскочить -- и суицидально заблаговременно в чернилах снежных сгинуть, даже опыта жизненной тоски не испив.

Перед этим ехала в одном вагоне метро с дико бородатым мужиком в амбре перекисших дрожжей. Он, как фокусник-самоучка, вытаскивал из всех карманов мелкие купюры, неумело пытаясь их пересчитать, но в трясучке рассыпал их щедрым размахом, рассыпал, поднимал, ронял и хохотал, хохотал заутробным басовитым гоготом кривоногого, перекошенного оттепелями, Деда Мороза из папье-маше, забытого под прошлогодней елкой, и никому не нужного.

Пришла домой. Зажгла огоньки на елке. Вроде, как впору разбирать, а душа все еще не насытилась сказкой. 

Фибула, аграф и брошь – это семейство застежек, скрепок для одежды. Но, если термины «фибула» и «аграф» известны узкому кругу историков да интересующихся более-менее глубоко модой, то слово «брошка» знает даже пятилетний ребенок, особенно, если это девочка. Потому, что брошка – это красиво. Нынче зачастую просто красиво, broche–бгошь, пройдя сквозь века, растеряла свою утилитарную функцию длинной иглы-скрепки и из функционала превратилась в аксессуар.

Наши бабушки и мамы обожали броши, носили их и в пир, и в мир, но руководствовались модой и собственным вкусом, а не языком символов, как это было, например, в 18 веке при французском дворе. Зато небезызвестная Мадлен Олбрайт – большая любительница брошей, в свое время волей случая, изобрела новый, свой личный язык – язык «ювелирной дипломатии». За что и прозвали ее у нас не иначе как Мадам Брошкиной.

Это случилось в 1994 году. После выступления постоянного представителя США при ООН Мадлен Олбрайт, в котором она раскритиковала Саддама Хусейна, в иракских газетах было опубликовано стихотворение "Неуважаемой Мадлен Олбрайт". "Олбрайт, Олбрайт, олрайт, олрайт, хуже тебя нет никого... ты непревзойденная змея",— писал анонимный автор. В тот день она надела свою первую знаменитую брошь в виде золотой змеи. Тогда она еще не придавала особого значения этому аксессуару одежды и вряд ли думала, что иракцы поймут её мотивы. Но в тот же вечер, когда камеры телевидения крупным планом взяли её брошь, она улыбнулась и сказала, что это её способ делать политические заявления. В тот же вечер она отправилась в магазины и закупила себе несколько брошек, которые отражали её различные настроения. (с)

Посеянное зерно проросло щедро, превратившись в женский дипломатический язык, наполненный метафорами и символами. Настроение, намерения или взгляд на ситуацию дипломатических переговоров она несла, как настоящая женщина – невербально. Ну да, вот так, с помощью декоративной бижутерии:

Все это после вылилось в книгу «Читайте мои броши: истории из дипломатической шкатулки» и выставку из двух с хвостиком сотен брошей в Музее изобразительных искусств и дизайна в Нью-Йорке (2009–2010 гг.).

Я, конечно, вовсе не Олбрайт, но страсть к брошам у меня не так давно разгорелась новым огнем, видать – возрастное или сезонное. Рыскаю по винтажным барахолкам, грею душу, почесываю руки, тешу красотой вгляд. Вот не смогла удержаться и вам в подоле ярких красок принесла для разбавления этой промозглой серости окружающего мира.

В Новый драматический театр на Печерске влюбилась неистово. Вот как на исходе прошлого театрального сезона их для себя открыла с "Salida cruzada -- 8 шагов танго", так и возлюбила жадно. За это время посмотрела семь спектаклей из репертуара. Как на меня (не критика, а зрителя-эмпата), то ни одного промаха, после каждого хожу хрустальной вазой, боясь расплескать. Даже сегодняшняя неоднозначная постановка Пелевина, сотканная из пяти рассказов ("Хрустальный мир", "Миттельшпиль", "Бубен Верхнего мира", "Тарзанка", "Проблема Верволка в средней полосе"), меня, конечно, не так, как предыдущие спектакли воспарила, но, таки, прошла навылет. После уже, по дороге домой, заехали со старшеньким в "Сельпо" за гречневым багетом и копченой скумбрией, дабы хоть как-то заткнуть образовавшуюся в душе от несовершенства мира сквозную дыру. 

А еще в антракте совершенно случайно стала свидетельницей проявления кинестетической любови, а, может быть, даже кинестетического фетиша. Он стоял напротив нее, что-то сбивчиво душой рассказывал глаза в глаза, но его руки удивительнейшим образом жили отдельной жизнью -- теребили, гладили, комкали, расправляли, лохматили, опять расправляли ее длинные русые волосы, распущенные по плечам.

А Мару, сучью дочку, цыгане, таки, обманули, обвели вокруг пальца – продали давеча бутафорную шубу под видом настоящего белоснежного песца. За неделю шуба износилась, обтрепалась, превратилась в паклю. Мара, ну чисто баба, от такой обиды изрыдалась вся, исхудала, истончилась, почернела, подурнела, упала на землю, лежит-валяется: «Не хочу, – говорит, – быть больше Королевой снега, осточертело, хочу быть Царицею воды!». А черти-то не дремлют, стоит их только позвать – они в миг тут как тут. Плюсом и дождем поработали крепко, теперь хвост января имеет вид морды марта, псевдоморды, потому, что пахнет не просыпающейся жизнью, а дохлой кошкой. 

У меня все, что заливается кипятком, чай. Клубнику с сахаром растер, кипятком залил, вот тебе и чай -- клубничный. Старшенький, правда, с терминологией не согласен. Но, это из детства, вряд ли такое выправишь-вытравишь. 

В полнолуние горящая душа требовала остроты да пряности. Терла имбирь, мешала с кардамоном, перцем душистым, гвоздикой, корицей, услащивала медом, лимоном выравнивала ноту счастья. А теперь, когда луна пошла на убыль, душу нежу: ромашка, лимонная мята и чуть-чуть душицы (материнкой звала ее моя Фрося). 

Зима в этом январе расщедрилась не только на мороз, но и на снег, сегодня целый день без устали сыпет его лопатой. Вечером вышла с работы, якобы, ехать домой, а оказалось, что отправили в экспедицию на Крайний Север – все вокруг белее белого, тихое, девственно-чистое и сугробистое. Прокладывала путь челюскинцем, пока добрела к теплу превратилась в снежную бабу, но в метро оттаяла. На пересадочном узле толчея, шум, гам, нервический голос работницы метрополитена динамически что-то повторяет. Прислушалась – оказалось, что движение на красной ветке по техническим причинам временно приостановлено. Море людское волнуется раз, море людское волнуется два, кто куда бежать: на поверхность из-под земли или в стороны – вот она синяя, зеленая, выбирай; но я – сангвиник, я не рыпаюсь истероидно, вытянула из рукава последнюю страшилку Теорина Юхана, да и читательской фигурой замерла. Когда детей из садика «Полянка» при тюремной клинике Санкта-Психо вывели на прогулку в лес, тут же из туннеля повеяло ветерком и защипало в носу от запаха креозота. Человеческое море качнулось, еще качнулось, и инфернально серо-черной пеленой по платформе поплыло, задрожало, заблеяло, и даже на мгновение послышалось, как вороны каркают где-то там, по ту сторону снегопада. 

Сказочный Борисфен пересекала практически вслепую и втихую, одни тревожно-молчаливые шубы и шапки кругом в стойке «Смирно!». Ну, чисто заколдованный лес, если бы не две дамы в тесном, горячем соседстве в отложных воротниках из пушистого зверья на выдающихся верхних формах, что всю дорогу, поглядывали на мужчину в запотевших очках, и что-то друг другу горячо шептали на ухо, страстно смехом брызгая.

«Мама, маа-маа, скоро буду!» – кричала на платформе девочка в шапке с красным помпоном в телефонную трубку. Снег кружил и падал, трубка молчала, девочка удивленно в нее заглядывала и нервно трясла. – «Мааа, ты меня слышишь? Я еду, уже еду, скоро буду. Тут какой-то кошмар: поезда не ходят, людей море, страшное море, я еле уехала!» Ла-ла-ла напевал в унисон красный помпон, задорно подпрыгивая.

А снег кружил и падал, кружил и падал. Купив селедки в домашнем лабазе и «Бородинского», проложила по девственно-чистому снегу тропу к дому. Вот теперь сижу в тепле и добре, пью травяной чай, кусаю краюху черного с тмином, слегонца умасленную крестьянским, а сверху щедро гора селедочной икры, гляжу в окно на окружающий мир, туда, где зима щедро белым-пребелым снегом покрывает мои редкие следы. К утру занесет, точно занесет, делать нечего – начну заново. Начну заново опять и снова прокладывать свой одинокий путь челюскинцем по бескрайней равнине жизни. Не так уж страшен черт, как его малютка – толпа.

… счастливая толпа, гневная толпа, колеблющаяся толпа, свет, блеснувший на мгновение… с разумом не рождаются, «разум мы постоянно сами создаем»…

Грипп распростерся, разнуздался, косит народ не по-детски, укладывает вялыми тряпочками в штабеля. Сегодня на дежурстве побили рекорд по вызовам, с гравицаппы практически не слазили, пили чай на ходу. Уже во второй половине дня, наконец-то, между подворовыми обходами на пару минуточек пересеклись с Валечкой. "Что ж это такое? -- говорит Валечка. -- Даже поговорить некогда!" Поговорить-то некогда, а вот посмеяться в компании дружочков до колик от Валичкиного задорного -- это мы всегда успеваем.

В районе появилась новая хронь. Фертильного возраста, активна, бодра, тревожна, баб презирает, как класс, а вот мужчин из страны волшебной ОЗ обожает, состоит на учете в ПНД, все соответственно классике жанра: вызывает регулярно, систематически, внутренним будильником лихо заведена на лунные циклы, да и время встречи назначает в самое-то время -- между часом и тремя ночи.

Накануне, за три дня до полнолуния, выехали к ней наши мужики, причина к вызову хронически-привычная -- "Задыхается" (поди ж ты, от переполняющей нежности). Оказалось, что задыхаться пришлось нашим, когда удирали с вызова, а она их догоняла с тарелкой наперевес и ложкой в правой руке: "Мальчики, вы куда? Я же для вас фруктовый салат приготовила..."

А вчера, практически в самый канун полнолуния, у нее что-то там в циркадных циклах сбилось, наложилось -- вызвала днем. Выехал наш Славик. Славик -- это, конечно, отдельная история, но кольцо-то она только ему посмела на палец одеть со словами "Вы -- врач от Бога, не откажите, не обидьте, возьмите сей скромный дар!" В общем, пока наш Славик, цацколюбитель, павлиний хвост пушил и хвастался перед честным народом кольцом-пауком со стразиками на две фаланги безымянного пальца левой руки (народ тихо в кулак ржал), эта дура повела себя не дурой, и тут же звякнула в полицию: "Меня скорая немощь обокрала. Унесла самое драгоценное  -- талисман женских надежд". Конечно же, тут же, после сигнала Славик немедленно, безотлагательно, поехал это кольцо арх-бижутерии возвращать. Вернул, как будто все замял, но смех коллег -- не паутина, веником не смахнешь.

Если в этом Городе верить в сказку, то она с тобой всегда случается. По дороге на джаз набрела на хоббичью нору, за сущие копейки (примерно 25 долларов) стала хозяйкой собрания сочинений Чуковского в 6 томах (1965-1969 гг.), Куприна в 9 томах (1964-1965 гг.) и Чехова в 12 томах (1954 г.), а вот "Жизнеописание Михаила Булгакова" Чудаковой эльфы мне в честь праздника подарили.

Вот и дожили до старого нового года и до старого нового счастья. День растет и ширится, холода скоро отступят, весна обязательно во всей зеленой красе распустится, а я напоминаю, что песочник на грядущий сезон нужно шить в середине января.

В этом сезоне, как никогда, будет актуальный желтый в пчелках.  

Кто заинтересовался моделью, выкройку может найти в ленте друзей друзей.

За окном льет дождь, настроение хмурое. Еще и местные бабы, завидев, пристают с просьбой потрогать мою левую грудь. Нет, я понимаю, что она у меня сегодня красоты неземной, но сил на вежливые слова все меньше и меньше.

Последние дни вокруг меня так много говорили про "Лобстер", что я его вчера, таки, отсмотрела. Натужно. Еле-еле осилила, как говорится на характер. Жаль, конечно, потраченного времени, но этот минус компенсирован саундтреком, открытием для себя нового имени -- Данаи Стратигопулу. 

Зима вчера на Город лопатами накидывала снег. Все тонуло в белом и пушистом, только не мы -- команда-банда, закаленная в первоянварских морозах. С раннего утра попытались взять квест "Антимузей" на грудь -- не подняли, зато, Музей игрушки утолил нашу печаль и напрочь развеял грусть. Детство, золотое, дорогое, снова здравствуй! И ты, милая Варенька, здравствуй! Ведь в тебе я сегодня неожиданно признала свое альтер-эго. Надеюсь, что завтра, когда соберусь ехать кататься на северных собачках, я ни за что не забуду надеть теплые штанишки, потому, что в этих погодах, дорогая Варенька, мы с тобой без теплых штанишек обе дуры две.

Морозы только попугали сухим треском, да и отступили с прибытием снега. Второй день каких-то минус семь-восемь, но дикая влажность и, вывязанная крючком из туманности, густая, увесисто-провисшая сетка неба, а в ее проплешину вместо брызжущего молодой силой новорожденного Солнца уныло глядит какой-то старорежимный блёклый пятак, давным-давно закатившийся под тяжеленный шкаф, и нечаянно найденный в процессе смены хозяев-сезонов.

«Шесть сорок!» – поет мой будильник. – «Шесть пятьдесят… Семь…» – На «семь тридцать» уже ором кричит: «Тебе срочно пора вставать!» На семь сорок неожиданно смягчается: «Ладно-ладно, поспи-поспи, посплю заодно и я всласть».

В полдень на улице людно, на собачьих тропах не протолкнуться. Вот королевский пудель – белый, большой не стриженным – важно вывел хозяина, по-царски не спешит, ждет, когда помятый со сна хозяин подкурит свою первую утреннюю сигарету, не торопясь затянется сладко, выпустит в низкое небо кольцо и еще одно, и тут же, как рванет его в одинокую кучу снега (спасибо, водитель снегоуборочной машины постарался): Эй ты, соня, давай уже валяться! След в след за ним торопиться самоед, этот не церемониться, какие могут быть церемонии со снегом! А дальше к куче мале скачет лабрадор чернее черного и брат его золотистый ретривер, и пойнтер, и ушастый спаниель, и хвостатая такса, и комочек энергии джек рассел терьер. Только бабушки стоят кучно в сторонке осуждающе, нервно натягивая поводки. «Мася, не нервничай!» – надрывно кричит та, что в лохматой песцовой шапке, нахлобученной на древний пуховый платок, как нетающие снега на гору Эверест. –  «Мася, я тебя убедительно прошу: не нервничай!». А толстый Мася не слышит, у Маси давно уже уши торчком, хвост бубликом, задние лапы приняли позицию толчковых, передние – неистово воздух молотят: еще, еще, еще чуть-чуть поднажать и собачье счастье опрокинет на голову безудержное веселье. «Кульбиту не быть!» – говорит туго натянутый поводок, «Как тебе не стыдно!» –  выносит приговор хозяйка.

Беговая тропа вдоль реки в этот зимний полдень полна летящих задором разноцветных возрастом детишек. Ну, чисто конфетти, что летит навстречу ветру! Кто на санках, кто на ледянках, самые смелые – снимают с горок тонкий слой снега до промерзлой черноты пятой точкой. «Костик! Ко-оостик!» – кричит где-то с горы, как с небес, строгая женщина в красном мальчику в шапке с помпоном, валяющемуся в приступе смеха у кромки льда со своей ледянкой. – «Срочно встал и поднялся ко мне!» – «Ну, ма-аа!» – просительно отвечает малыш. – «Я кому сказала!» Тот, кому сказали, поднимается, вяло бредет под горку, таща за собой на веревке поникшую ледянку, на половине пути делает «Алей-ап!» и, упав на санки плашмя, с улюлюканьем скатывается вниз. «Вот я к тебе сейчас доберусь!» – догоняет меня по ветру красное эхо.

А я, как тот мальчишка, солнечно хохоча, убегаю, возвращаясь, и возвращаюсь, убегая, потому, что шалопайка-Зима по секрету и мне в оба уха насвистала волшебный мотив: «Э-эй, забей, не отвлекайся!»

На финише меня встречают пингвины. Не успела река стать, а они уже тут как тут. И неважно, что ныне сводки МЧС чуть ли не каждый день пополняются выловленными из пучин Борисфена кадаверами, вот вчера, к примеру, у нас тут рядом – на канале поймали двух холодных с вечным льдом в глазах, но любителям зимней рыбалки все нипочем, ведь они – люди без страха и упрека.

Да и по большому счету, все, кто в этом зимнем мире продолжает жить наружу, а не впадает в спячку, это – люди без страха и упрека. Но, весна, таки, идет, я уже слышу ее неторопливые шаги – шаги моей традиционной утки а-ля по-пекински на Рождественский ужин (полтора суток на маринование, шесть часов приготовления, блинчики обязательные, а на завтрак следующего дня, конечно же, будет подано сладкое – оставшаяся от нее холодная грудка, тонко нарезанная, на свежем с пылу с жару домашнем багете под черный-пречерный горький кофе и большой чайник чая с медом).

Короче, люди, время просыпаться!

За моим окном с каждым днем крепчает север, и пусть и без сугробов, но Мара очень старается – колотит морозами. А проза жизни, как всегда, одна: тот, кто при декабрьских плюсах на Мару молился и кричал задорно «Пли!», нынче отсиживается в уютном домашнем окопе под ёлочкой, на улицу даже нос не кажет, а вот расплачиваться за щедроты приходится нам – птицам весенней любви.

Вышла сегодня ехать на работу в образе то ли зрелой барыньки, то ли купчихи: теплая шуба-дуба фигуру крадущая, платок на голову повязанный «замужем давно и не подходи», правда, губы вырисовались красиво, потому, что ярко-красным напомажены. Вышла – и раз: щеки морозным девичьим румянцем горят, все мимические морщины враз выровнялись и лицо застыло гладью заиндевелой. Так и вплыла в метро богемским стеклом. А там, однако, живенько: толкаются, стукаются, только и гляди – могут уронить, разбить, расколоть на тысячу мелких искристых, потом ни один клей не склеит.

Как-то приспособилась, втиснулась  в своей шубе-дубе, пытаюсь целиком сохраниться, не рассыпаться, не расколоться до конечной пути, и тут же чую – вот та коробочка с новогодними стеклянными игрушками, аккуратно завернутыми в вату, что однажды летом в моем детстве нашел в нашей каморке соседский внучок Толечка, и молоточком нежно в хлам поколотил – это я.

Правда, Толечка и его молоточек за эти десятилетия, как и следует приветам из далекого детства, выросли, повзрослели, отрастили щетину и приобрели перегар с запахом прошлогодних дрожжей.

У меня есть традиция: без страха и упрека готовить на новогодний стол одно блюдо дебютом, получится – пойдет на стол, не получится – не беда, голодным без него, уж точно, никто не останется. 

В этом году это был рийет (паштет по-нашему) из скумбрии. Традиционно рийет готовят из мяса свинины или птицы (типа утки, гуся) с добавлением пряностей посредством долгой термической обработки, но не худосочная рыба, как оказалась, для него тоже дивно хороша. Особенностью такого паштета является специальная небрежность в измельчении, никакого пюреобразного состояния, только видимые мышечные волокна, при этом паштет должен быть мягким и таять во рту, ничего лучше, как назвать это "неприкрытой грубой нежностью" я не придумала. Так вот, если с мясом нужны кулинарные навыки и время повозиться, смягчить его, но не переварить, а сделать именно грубо-нежным, то с рыбой все намного проще. 

Короче, дебют удался, всем пришелся по вкусу, однозначно рийету из скумбрии на моем столе и впредь быть желанным гостем. Картинки, увы, сегодня нет (не до картинок 31 декабря было), но я спешу поделиться рецептом. Вдруг кто любит рыбу скумбрию, как люблю ее я, и в этой череде праздников возьмет, да и захочет приготовить рийет, тем более что там возни – ерунда, а вкус достойный.