-У вас, наверное, в школе была золотая медаль?
-Да.
-И диплом с отличием?
-Нет, в институте я поумнела.

***
Младшенький, почти случайно, нашел на папу компромат. Теперь, когда у папы случается пароксизм нравоучения в духе дедушки Ленина, у этого все козыри на руках, в смысле козырь-папин аттестат.

***
Кстати, он никак не может поверить, что золотая медаль вовсе не из золота была и стоила каких-то четыре с половиной порции пломбира. Требовательно настаивает на доказательствах. Но, "золотые" доказательства моя мама, по традиции, просрала.
А, может, это и не мама, а чертов коллайдер все засосал.

Мама с оказией передала банку соленых огурцов и ведро слив, а вот главное, что предполагалось с оказией - свидетельство о моем рождении, извините, она где-то просрала в своем ремонте. В этом вся она, как есть.
Вообщем, я теперь грусть хрущу огурцами и благоденствую сливами направо и налево.

-Мама, зачем нам ведро слив?
-Съедите! Сливы отлично регулируют стул. А правильный стул-это правильный цвет лица, ты, как доктор, должна это знать.

Спасибо маме, я вспомнила о своей профессии и занялась профилактикой внутри коллектива. На работе теперь все коллеги ходят с облегченными лицами.

Пацаны мои купили хлебопечку. Младшенький теперь у нас за пекаря. Очень старательный. Даже руки моет перед действом.

Я, наконец-то, поняла, чем мужчина отличается от женщины. Местью! Мужик мстит только тем, кто сильнее или равен ему силой. Женщина же, без разбора.

Милые мои мальчишки!
Я почти соскучилась, люблю-априори.
Я не была с вами целую вечность.
В моей жизни произошло много интересного: я сменила карету на служебную машину, но конюха по-прежнему зовут Володей. Это, наверное, карма. А от кармы просто так не уйдешь. Карма-не таракан, тапкой не прихлопнешь.
Я теперь ношу каблуки не только вечером, и совсем не в дуэте с голым телом.
Волосы мои отросли и приобрели удачный оттенок перезрелой вишни.
Хотя, вишню в этом году я пропустила, как пропустила цвет сирени, запах сеновала, закаты-рассветы, теплые лужи босиком и прочие мирские радости.
Наверное, это тоже карма. Как впрочем, и то, что с апреля по сентябрь я о вас даже и не вспоминала, не пила, не состояла, не мечтала…
Собственно не жила!
А за это мне стыдно. Потому, что еще Островский нас в школе учил, что жизнь нужно прожить так, чтобы женщине моей зрелости не было мучительно больно за…
Вообщем, я опомнилась, с приходом осени проснулась, опростоволосилась, сняла каблуки и стала обычной русской бабой.
Собственно, здравствуйте!

У нас тут любовь-морковь и все такое. Любовь на второй круг пошла, второгодница. Бегбедер уверяет, что она живет три года. Тоже мне Америку открыл! Мы-то плавали, мы-то знаем, а этому только одиннадцать, все в первый раз и нечего ему этого сноба-пататора Бегбедера читать, спрячу в кладовку, пусть пылью припадает.
В прошлом году Катя принимала несмелые ухаживания мальчика снисходительно, величественно - сущая королева, но от пирогов моих не отказывалась. У королев, а то, тоже есть свои слабости.
Лето, каникулы смазали симптоматику любви. Солнце, воздух и вода - это да! Но по случаю сентябрю случился рецидив, ведь по осени не только цыплят считают, но и хроников.
А тут оказалось, что цыпленок и хронь в одном флаконе.
И любовный треугольник тут как тут, без него в этом деле никак. *пошел вон, Бегбедер!*
А велосипед – катализатор.
Даже и не знаю, что будет, когда выпадет снег.

Выгорело, высохло, скукожилось, выстыло. В сквере уже падает ниц крупный ржавый лист. Падает, падает, падает…
Вечера куцые, ночи густые, плотные, как агар-агар.
За щекой мятная карамелька. В кармане фига. Босоножки все еще носятся, но как-то уже нелепо, не к месту.
Утром зыбко, к обеду томно, вечер незаметно переходит в ночь.
Мальчик вернулся. Загорелый, вытянутый ввысь и переполненный сыновей нежностью.
Лето на излете. Два дня всего-то осталось!
А я его вовсе и не застала в этом году. Мимо, мимо, мимо…

Знаете, когда он, впопыхах стягивая штаны, проговаривает внутрь себя: «Люся, я тебя люблю, но буду ебаться с другой!» - я его вот понимаю, и даже почти верю ему. Но, вот разомлевшей от чужой постели Люсе, утверждающей, что намертво любит другого, но жизнь так повернулась, в коленно-локтевую поставила, что пришлось, так сложилось, верить как-то не выходит.

Нырок-младшенький ловит мидий, а неплавающий старшенький их жарит.
Очень неплохой тандем у них сложился. Кто бы мог подумать?!
Да, и вообще, вдруг оказалось, что у них очень много общего: любовь к прогулкам на осликах, аквапарки и жуткая непереносимость тормознутых женщин.

У Леночки Хмелевской были изумительные ноги, скверный характер и посередине дырочка. Ногами Леночка завлекала, характером отпугивала, а страдала дырочка.

Говорят, что с субботы на воскресенье луна пряталась в затмении. Поди, не врут, потому, что мое внутреннее естество в воскресенье спозаранку проснулось женщиной-лошадью и смело на своем пути все то, что копилось мужем и сыном годами на тех уютных полках, которые я в прошлую ревизию своим копытом не снесла в пух и прах.
Кстати, в воскресенье я еще состригла гриву и сделала педикюр. Хотя, тети-лошади и без этого прекрасно смотрятся.

Как оказалось, быть замужней, одинокой женщиной, работающей по 24 часа в сутки, очень тяжко. Особенно тяжко, как оказалось, возвращаться домой. Но, мы не ссым, не в такие шагали дали.
Всего-то нужно на поздний ужин: малосольная скумбрия, обильно сдобренная ялтинским луком, два помидора, краюшка ржаного с маслом... и супруг может не волноваться, спать спокойно под шум прибрежных черноморских волн, не думая о нападении, в его отсутствие, на вассальские наделы моего размера.
Кстати, вы не знаете, как переключить мобильный телефон в режим виброзвонка, дабы получить полное удовольствие?

Едут они, едут! Вдвоем. Да-да, капля долбит не силой, а частотой падения.

Это лето совсем не похоже на те, которые были досель, но все равно, это мое лето.
И старшенький у меня оказался удивительно замечательным, как золото, ей-ей! Только для того, чтобы он заблестел, нужно было мне уйти в работу по самую щитовидную железу и стать совершенно непригодной в быту. Вон оно как оказалось.
Дни жаркие, ночи липкие-хлипкие, утро приходит вовсе невовремя. Я уже боюсь даже что-то загадывать, потому, что оно обязательно сбывается.

*А Виктор Федорович, действительно, душка и офигенный специалист по прорезыванию крыльев. Я, правда, еще не левитирую, но мы с ним на правильном пути.

Это невыносимо, эти двое сговорились и едят свой мозг. Ну, ладно бы свой только ели, но, они нахрапистыми темпами подбираются к моему. А для меня это лишнее, знаете ли. В виду того, что у меня лето в аврале и отпуск не светит, я решила, что все же это не веская причина отказываться моим пацанам от моря. Они, похоже, таки поедут. Вдвоем. Теперь по причине «вдвоем» мама моя треморит, старшенький треморит. Я каждый вечер успокаиваю маму по телефону, а деточка папу: «Пап, не волнуйся, я за тобой присмотрю!»

Знаете, позвоночник оказалась у меня недолговечным, особенно грудной отдел. Все-таки, уже не девочка, под кремлевские куранты и тазик оливье тридцать пять скоро стукнет! Хрящики давно окостенели, роднички закрылись, то, что раньше прикрывалось ярлыком «девичья память», уже нынче не прикроешь-моветон, обозначить маразмом, как будто, срок еще не подошел. Вот и живу с этой стыдобой неприкрытой, уже и не девочка, но, и еще не старуха. Странный возраст. Седина, морщины, маразмы, запоры и прочие сердечные ишемические хвори возможны впредь, но, это так далеко, что думать нынче некогда. А вот спина дала маху, решила проявить характер, обозначиться симптомами подточенного изнутри временем, как термитом, тела и эпизодическим чувством кола в том месте, где раньше чесались проклевывающиеся крылья.
Жить со всем этим багажом из раздела нервических болезней оказалось не то, чтобы тяжко, но накладно. Я, конечно, помню, что Omnia mea mecum porto (все свое ношу с собой), но, знаете, нынче мне как-то ближе Vale et me ama (Будь здоров и люби меня).
Последним и успокоилась, в смысле увлеклась.
А то!
Виктор Федорович-мужчина в расцвете сил, молод, симпатичен, интеллектом не обезображен, руки мягкие, но сильные, голос вкрадчивый, адепт здорового образа жизни, спортивен и предсказуем, в грубых приставаниях не замечен, пользуется шибкой популярностью в определенных кругах, запись за несколько месяцев вперед, по знакомству-месяц. А тут счастье в наших краях опоросилось-ждала я его участия в судьбе спины, особенно грудной части, всего-то две недели.
Пришла к нему в обед. Красавица, не то слово! Вся в белом, как в последний путь. Пришла и оторопела. Плечи-во! Руки-во! А у стены кушетка. Вообщем, здравствуйте, я готова!

-Раздевайтесь!
-Как?
-До пояса.

До пояса, так до пояса. Я девочка понятливая, юбку белую снимать не стала.
Стою перед ним дура дурой: босая, сиськи вперед, руки по швам.
-Юбку, - говорит, - приспустите.

Приспустить-то я приспустила.

Дальше было приятно, но, когда все закончилось, юбка от таких нахальств по отношению к ней застегиваться отказалась.
А он оказался душкой, даже это осилил, в смысле застегнул.

Завтра опять к нему пойду. Обещал, что через две недели вместо кола между лопаток опять проклюнутся крылья. И, знаете, я ему верю.

Дали горячую воду.
А завтра Виктор Федорович начнет мять мне бока.
Кажется, это лучшее, что произошло со мной за последнюю неделю.

На работе новое начальство. Как и предыдущее, развлекается стратегией и тактикой. Плюс ко всему прежние такто-Людочки заменяются новыми такто-Катечками. У новых Катечек рот стратегически больше, ноги постройнее, а в остальном-пизда пиздой. (уж, извините за мой французский, как-то, утомилась я от этих реорганизаций).

-Кофе?
-Нет, спасибо.
-Чай?
-Нет, уволь.
-Тогда давай по тарелочке борща! Знаешь, какой у меня борщ сегодня вкусный, только с пылу-с жару, и по стопочке холодной водки, а Марусь?
-Давай по водочке холодненькой, давай, по стопочке, а потом еще по одной! И борща давай с пылу-с жару, с хлебушком черным и со сметаной! А потом, когда водка закончится, потом, когда упьюсь, стану слезы глотать, ты меня, пожалуйста, держи крепко за руки! И телефон от меня спрячь, мне его в руки не давай, ни под каким предлогом, даже, если я кричать стану или на колени становиться буду, ты не давай, очень уж тебя прошу. И даже, когда он звонить станет, ты плюнь на все это дело. Хотя, не плюй, ты возьми и ровным голосом скажи ему, чтобы больше по этому номеру не звонил, скажи ему, что его Маруся умерла, нету ее, сдохла вся Маруся для него.
-Дура ты, Маруська! Ох, и дура!
-Дура, но водки налей! И этого борща своего насыпь!


Когда он уходил, она хваталась за тряпку и вымывала все углы своей квартиры. Тщательно, усердно, особенно у порога старалась, все песчинки его, все молекулы в ведро собирала, орошая горькой бабьей слезой. Говорят, мол, примета такая: коль вымоешь за ушедшим, то не вернется. А потом валилась изнеможенной на мятые, скомканные торопливой встречей, простыни и глядела в потолок сухими глазами. Так и засыпала, проваливаясь в сон, как в прорву, где он к ней всегда возвращался, возвращался навсегда.

И он возвращался назло приметам, а, может, и не назло, но возвращался на время, потому строил жизнь по собственному разумению. А по чьему еще, не по Маруськиному же?
У него была иллюзия счастья, жизнь в двух параллельных мирах. В одном уютный брак, как разношенные старые любимые тапки: не жмущие, не давящие, обволакивающие ногу теплом и комфортом. В параллельном – острота желания обновки, феерия и прочие всплески эмоций новизны, бликующие на солнце гладкой кожей, не знающей пыли и дождя быта.

Разбирала сундуки прошлой жизни. Фотографии, открытки, письма... письма прошлых лет, прошлого века.
Все больше и больше в сундуке прошлого.
Жизнь уходит сквозь пальцы, как песок.
Мы никому не пишем, нам не пишут - обычное дело.
Работа-дом-работа. Иногда встречи, иногда друзья-подруги, любовь, разлуки, осложнения, чувства, как-то вскользь, второпях, на бегу.
Чашка кофе в кофейне, две чашки кофе - с близкими. Ночные посиделки до утра на кухне все реже и реже. Мы все куда-то торопимся, бежим, летим, дышим полугрудью, живем полужизнью или уже и не живем, просто существуем. Существуем сейчас, без прошлого и без будущего. Так легче и проще, так практичнее, не вникая, не оставляя следов, без писем на бумаге, без пенентрации друг в друга…
Разбирала сундуки своего прошлого. Ничего не разобрала. Все законсервировала таким, как оно было двадцать лет назад.

-У меня тут зуб выпал очередной, третий.
-Надеюсь, молочный?
-Молочный, наверное. Он не то, чтобы сам выпал, я его вырвал и в кока-коле замочил на неделю. Ты говорила, что это гадость, вот, я и проверю. Если растворится или дырками покроется, то эту кока-колу никогда больше пить не буду.

Сегодня развлеклась основательно.
В отсутствии своих мальчиков выбросила все то, что для них было ценно, но второстепенно. Дышать стало намного просторнее, да, и им польза-свободные горизонтали для складирования всякого гуана.
Тс-ссс, только вы им ничего не говорите!

У нее мягкая грудь, ямки на щечках, тусклые волосы, костная мозоль на правой ключице, губки пухлые, нервы кроткие, ноги короткие, тридцать один, ни разу замужем. Отягощенный анамнез разлуками, несовпадением нравами, разбухшие от слез ресницы и сквозная дыра внутри, через которую утекает время.
У нее свое гнездышко, свой дом, пусть и не крепость: светлый, с окнами на юго-восток, и махонькой кухней, где две тарелочки, две чашечки, две ложечки, две вилочки и тупой нож. А еще хрустальная пепельница во главе стола – для него. Для него одного, но, так редко в последнее время он смахивает туда, сыплет то, что осталось от огня внутри - пепел, смахивает, как сплевывает. Больно, как больно, но лучше так, чем без него совсем.
А в доме напротив, что так близко, через двор, особенно близко, когда вечер и окна горят, полыхают изнанкой той жизни, в которую ей теперь не вернутся, крутят кино. И она каждый вечер садится у окна и ждет его в главной роли, пусть и эпизодами.
Если очень хотеть, то обязательно сбудется, если долго ждать, то обязательно придет. И он приходит, сбывается. И целует ее жадно в губы пухлые до холода боли внутри. Но она не чувствует боли, только горячее дыхание с привкусом табака, что обдувает адским жаром, начиная с губ, вниз, по груди мягкой, по впалому животу, вниз...
Закрыть глаза и ничего не видеть, только чувствовать тяжесть его головы на мягкой груди, чувствовать сквозь молчание и слепоту, как он лениво, искусно прядет сигаретные кольца, нанизывая одно на другое, смахивает остаток огня, пепел, в хрустальную пепельницу.

У нее мягкая грудь, дыра внутри, через двор, в доме напротив, мать и отчим.

Он ушел от нее слишком рано. Настолько рано, что она не успела наиграться в девочку-куклу. В те два месяца, когда он умирал живым, она забылась. Держалась еще сорок дней, когда занималась организацией похорон, кремацией, поминками, с фарфоровым застывшим лицом куклы она принимала соболезнования, подставляла бледные щеки для липких холодных поцелуев, зябко куталась во тьму черной, как ночь, одежды, и сухими умершими глазами смотрела внутрь себя.
А потом враз «ожила»: надела пунцовое на щеки, черные одежды перекрасила розовым, веселым, жизнерадостным. За спиной недобро шушукались: «Как же так?! Недавно мужа похоронила, а вся цветет, ни слезы, ни печали, хотя бы людей постеснялась!»
А ей наплевать на этих убогих людишек с их ничтожным, ничего не значащим мнением, наплевать на эту серую аморфную массу из саранчи, питающуюся человеческими эмоциями. У нее защита – веселая обертка из тряпья, цветущая маска на лицо и взгляд внутрь себя. Она для них кукла Барби, девочка без возраста и точка.
И только оставшись наедине, в том доме, где живет прошлое, где каждый угол пропитан его духом, она снимает с себя ненавистную оболочку напускной радости и сытости жизнью, упивается коньяком до бессознания, рыдает сухими глазами внутрь себя. С каждым днем пустота внутри становится все больше и больше, растет, как кастровая пещера. Но, кому до этого есть дело?!
Она в той жизни, на виду, разменяла старость на бесшабашную оголтелую радость застывшей молодости и свежести, оголила коленки, расчехлила декольте и улыбками стреляет направо и налево по мишеням-мужикам, без дифференциации возраста. Жизнь теперь для нее не цель, а процесс.
Девочка без возраста, с паспортными данными в пять десятилетий. Все у нее хорошо по правилам игры выходит, вот только, когда коньяк в кровь запустит, глаза застывают и плачут, плачут внутрь себя...
и кастровая пустота растет, растет...

Хочется снега, снега белого! Чтобы под ноги и в гриву. И на ресницы капельками, которые бы ты пил вместо живой водицы. А, если бы и не пил, чтобы чувствовал где-то там, на уровне ветра, что наши следы один в один ложатся, как ложечки. И, когда все срастется, сложится, как пазлы, чтобы ветры смолкли, заткнулись и все застыло шатко, как водится в конце первого акта, после которого антракт и голые белые зимние плечи в театральном буфете, вздрагивающие в такт сквозняку, губы пустые, размазанные помадой по краю бокала с полусладким «Советским», которое я так ненавижу, но, опрокидывая внутрь себя, чувствую брютом, нервно дрожу в ожидании выстрела во втором акте из ружья прямо в лоб, в самую середину, в то место, где живет мой третий глаз.
И, чтобы снегом белым, белым-пребелым все затянулось, даже следы ложечкой!..

Любимые овощи недели-это толстопузые огурцы и огромные садовые ромашки. Я бы в другие влюбилась, но после восьми вечера возле закрытого рынка других не предлагают.
Вот и люблю то, что доступно, мое сердце в любви не привередливо.
Любовь-штука тонкая, сегодня есть, а завтра нету, сегодня доступно, а завтра-зысь!
Я уже выросла из того размера, когда любят то, что недоступно, мне, по-большому счету, уже половину жизнь отмерила, так что нечего играть в иллюзию, нужно хавать то, что дают и радоваться каждому мигу.
Мне сегодня пьяный мужик подмигнул, когда я полтора кило упругих, взрослых размером, огурцов купила, и полкило садовых ромашек в нагрузку. Хорошо так подмигнул, понимающе, проникся моим положением и не пристал, хотя, рубль на опохмел стрельнул.

Купила камбалы - вкусно и полезно. Нажарила, выложила в тарелочку манерно. А этот засранец сказал, как отрезал, что это гуано кушать не станет, потому, что караси.
Кулинарный вопрос знатокам: где и как я поступила неправильно?

Сегодня пятница. Выписала себе два дня выходных, авось, пойдут на пользу!
Ем брют с поздней клубникой, играю в аристократку. Кожные покровы бледные, влажные, на бедрах отметины синевой страстных прижатий. В голове дурь, в грудной клетке синусовый ритм, на плите дозревают фаршированные перцы.
Синоптики на выходные пророчат дождь, два дня кряду, и холод для наших широт.
Но, чур их, чур! Надену свитер, улыбку и поеду искать радость в близлежащем радиусе. Если найду, обязательно поделюсь!
Хотя, радость прошлых выходных, ведь, заныкала внутри, законсервировала в себе... потому, что эмоциональной жадиной стала.

Спускалась в метро, наблюдала за живой природой.
Самцы потные и вонючие, видать, метят территорию.

в режиме прямой трансляции с места событий комментирую мужу пошагово процесс надевания чулков и накладывания помады цвета "спелая вишня" на губы.
Сказал, что через пять минут будет.
Кажется, он задумал военный переворот.
Следите за рекламой.

помыла шею под глубокое декольте и оголила голени.
Если этот гусь, мой муж, сейчас не вывезет меня куда-нибудь "на веранды", пусть пиняет только на себя, что в это лето протекшее мохито на мое декольте будет слизывать кто-то другой.

Поговорите о мной, а?!
Я целый день мучаюсь молчанием и бездельем.
Почти всем понравилось.
Даже муж от меня сбежал. Хотя, не факт, что не вернется к ужину, потому, что желудок, любовь, привычка...

Пойду-ка я, да испеку для мужа пирог с вишнями, чтобы не забыть, как оно быть женой.
За время отсутствия деточки я стала совсем бесполезная в быту.

Грязь терпеть не могу, но внутри такая идиосинкразия к тряпкам-пылесосам и прочим средствам, что портят руки и слух, выросла, что полдня валяюсь обнаженной Махой на кровати, читаю книги в окружении грязных чашек. Взращиваю в себе терпимость.

Страна волшебная ОЗ умирает. Это уже не предагональное состояние, это чистой воды агония. Остались только безумные фанаты своего дела и дебилоиды. Но людям, влюбленным, фанатически влюбленным в свою профессию, тоже что-то нужно кушать и чем-то кормить свою семью. На эти жалкие гроши не проживешь, даже на полторы ставки. Уходят, кто куда, больше вон из медицины, та же кассирша в супермаркете имеет за месяц больше, чем врач высшей категории с выслугой лет на полторы ставки. Он за 10-11 суток, выхарканных кровью, потом, слезами, нервами, ранней сединой, нервами-струнами, что так гудят натянутой тетивой… получает жалкие гроши, что, как плевок-ешь, да не подавись!
Из шести бригад на смене работает только четыре, только на одной врач, остальные три - «переноски», да, и на тех по одной девочке худенькой, маленькой...
Вы давно были в поликлинике? Давно? Так сходите! Средний возраст медицинского персонала пять лет до пенсии. Участковая сеть вся из пенсионерской рати. Но, спасибо им, что работают! Худо-бедно, как-то так, лечат зеленкой и касторкой, но, и на том спасибо! Уйдут они, никого не будет. Никто не придет, как бы, не говорили, что незаменимых людей не бывает.
Стационары-отдельная тема. Хирургов и всяких ологов до хуя, а лечь под скальпель не к кому, если вы не родились под счастливой звездой, то молитесь, молитесь, авось, пронесет и вы, вопреки стараниям врачей, выживете, пусть и не здоровым, но таким, как были до того, как лечь в стационар...

Мне больно, мне очень больно, что все вот так пиздец, как хреново. Моя медицина в этой стране безнадежно больна. Она больше мертва, чем жива.

Хотя, по данным Всемирной Организации Здравоохранения, здоровье человека только на 10 % зависит от качества медицины, а на 50 % от образа жизни. Поэтому, наше здоровье только в наших руках, тем и успокоимся.

-Я буду патологоанатом. - Говорит детеныш.

Ну, вы в курсе, да? Я думаю, что все уже вокруг в курсе, ведь он третий год об этом говорит. Правда, пароксизмами у него случаются желания быть клоуном, хакером и актером кино.
Так вот, он сегодня опять:
-Я буду патологоанатомом.
-Так ты, что в мед. институт собрался? - С легким налетом ужаса в голосе спрашиваю его.
-Ну, собрался, а, что ты против? Я тебя спросить хотел, какие предметы там нужны.
-Да, нет, не то, чтобы категорически против, кричать, что только через мой труп я не буду, но, ты хорошо подумай-то! Вот, например, криминалистика очень интересная профессия.
-А чем занимаются криминалистики?
-Криминалисты в лаборатории с помощью различных методов исследуют материалы с места преступления…
-А знаю, знаю. Это профессор. Не-ее, не хочу быть профессором. Я лучше детективом буду. В Москве на детективов учат, вот туда и поеду.

***
-Мам, тут в лагере в меня одна девочка влюбилась и прислала мне sms «Привет давай переписыватся» (с), а я не хочу, что мне ей ответить, чтобы она не обиделась?
-Можно вежливым отказом, а можно и полным игнором отделаться.
Знаете, он ей ответил, но то, что он написал, как-то, меня шокировало.

У меня мало денег.
Вот, что он ей написал.

Что же это так левую щеку у дневника раздуло? Никто не знает, как вскрыть и раздренировать этот флюс?

Ездили сегодня деточку проведать. По лагерю важно ходят пышногрудые блондинки. Сразу и не поймешь, то ли первый отряд, то ли вагоновожатые.
Даже муж мой не умолчал от такого дива.
-О-ооо!-Говорит.-У тринадцатилетних сиськи больше, чем у тебя.
-Что поделаешь! Кто-то идет в рост сиськами, кто-то умом...
-Мама наша растет умом!-Встал на защиту моих сисек детеныш. (Хороший мальчик!)

На самом деле, странная штука нынче всплыла: зоны роста моих молочных желез, почему-то, этим летом открылись. И эти гадины так поперли, так поперли, что боюсь за свой ум.

Время сейчас душистое, пряное, сочное, вольное, вкусное, босоногое, пахнущее разнотравьем и запахом загорелой кожи. Такое случается летом. По крайней мере, я помню так из детства. Я помню, все еще помню, тот вкус черешни, сок первых персиков по губам, сладкие, как сахар, горячие с грядки крымские помидоры, нарезанные большими, щедрыми ломтями в щербатую тарелку и стакан козьего парного молока.
Сколько лет-то прошло! Уже и бабушки восемь лет, как нет. И сестра ее Прасковья давно на небесах. И в том ее домике, в крымских степях, уже давно живут чужие люди. И детство никогда не вернуть, как не вернуть тот вкус первой черешни, вкус махровых розовобоких персиков, и помидоры уже не те, хоть и большие, теплые, напитанные солнцем, да вкус у них другой, как у пищи, разогретой в микроволновке. И козье молоко я двадцать пять лет, как не пила. Хотя, сегодня видела в маркете по семь долларов за литр. Но, это уже не то, суррогат, смешная подделка под детство.
Но, я почему-то цепляюсь за прошлое. И каждый год в начале лета покупаю кабачки, морковь, лук, помидоры, сочное зеленое разнотравье с грядки. И возвращаюсь туда, где было нам так вкусно с братом Гришкой, где было так вкусно и сладко, как никогда больше не будет. И готовлю овощное нехитрое рагу из кабачков: шинкую лук, крошу кабачки, тру охровую морковь на крупную терку. Все на раскаленную сковородку, под крышку, а в конце мелко покромсанные, как мои воспоминания, красножгучие томаты и еще много, много, много зелени.

Да, только не то, не то... суррогат...

В субботу праздновали. Хорошо получилось, вкусно и нежно, даже не смотря на проливной дождь стеной с градом под раскаты грома. Водка была холодной, мясо вкусным, друзья приятно язвительными и местами сентиментальными. Открыла купательный сезон. Вода меня все еще выталкивает и держит на плаву. Значит, будем жить, будем жить, пока все гуано не выйдет.

Дни летят, офигенно, быстро. «Ужас!» - Думала я пару недель назад - «Скоро лето!»
И что-то писала в астрале про то, что весна в этот раз мимо меня, мимо зелени свежесть и запах сирени, и нарциссы, и тюльпаны, и прочие лютики весны цвели не то, чтобы не для меня, но мимо, мимо, мимо…
Два месяца полного цейтнота, два месяца вдоха без выдоха. И каждый раз только фабула «продержаться!» Продержаться в себе, в адеквате, не растерять себя, потому, что такие нагрузки-это еще тот тест на выживаемость и стойкость эмоциональных реакций.
Наверное, пора писать кровью, соплями, слезами о том, как закалялась сталь, моя сталь. Но, кому это нужно?! Кому это надо?! Это только мой опыт, моя кровь, мои слезы и сопли, которые все в подушке и гомеопатией в канализационных стоках…
Эти два месяца за два года, за две жизни какой-то чужой, совсем не моей. Но, я потихоньку вживаюсь в образ, и уже умею надевать чужую улыбку, чужую маску на себя, надевать, как вторую кожу.
Жизнь там – еще та штука коварная, но я помню самые главные правила: жизнь-это движение, спать с чистой совестью и не гадить там, где ешь!
Мы выдержали и в этот раз, выстояли, сделали... вопреки и наперекор всем палкам в колеса, всем тем, кто не верил в наши силы. А-то! Скорая немощь-это каленая сталь. И те, кто сомневались, строили козни, истерически ухмылялись за спиной, сегодня пали.
Мы, все-таки, сделали это!
Это очередная маленькая победа, но так сладко-то, а!
А послезавтра дадут пряник-маленький кургузый отдых в три дня. И в субботу будут шашлыки на лоне природы в честь профессионального праздника, как было до этого год, два, три, пять, десять тому назад. И я верю, и даже не только верю, а знаю, просто знаю глазами, ушами, кожей, нутром, что это уже не только условный рефлекс, а на уровне генома, генетического материала любовь и чистая вера в моих любимых ХХ и ХУ особей, которые МОИ! Мое лекало, зеркало моей крови, плоти, слез и соплей. И с ними не нужно играть, надевать, примерять маски, а просто можно быть собой, такой, как я есть изначально: с хорошим, плохим, нервным, расслабленным, просто быть вывернутым наизнанку нутром из патанатомки.
В эти три дня нужно так много уместить и даже лоном можно будет расслабиться...
Черт побери, послезавтра я сниму с себя весь этот дресс-код, смою ресницы, губы и стану такой, как я есть. Собственно, я о том, что нужно всегда, во всех обстоятельствах, во всех перипетиях жизни оставаться самим собой, чтобы потом на смертном одре не было мучительно больно за пробы-ошибки.

Все же, как елей на сердце. Пойду дежурить в волшебную страну "ОЗ". Наберу целую котомку сказок, авось, и Вам чего-нибудь перепадет.

Всякая - разная ненужная разноцветная дневная хуйня в полночь превращается в черно-белую. А потом на утро бугрится, кочевряжится, куксится, вскрывается тоненькой, слабой извивистой лентой зловонного гноя, вытекает в астрал извивистым худосочным тельцем, шелушится, отпадает лохматыми чешуйками-перхотью, осыпается немощью и безысходностью, спелым вызревшим снегом, пропитанным дурью околобродной, ложится под ноги тысячам прохожих…
На теле остаются стигмы-отметины, тоненькие розовые шрамы-полосочки. Да и те белеют со временем, затихают, умирают в белоснежной завирухе.
Не говорите мне про истину. Истины нет.
Есть только бинты субъективные, да и те со временем изнашиваются, затираются. Мы их меняем периодически, прикрываем свои шрамы-отметины.

Слизкое, липкое, муторное, обхватывающее цепкими клешнями, холодом изнутри зловонящее, чувство одиночества накатывало на Семеновича пароксизмами, когда случались жидкие, как разбавленное водой молоко, выходные. Тогда приходилось туго: сердце ныло, стонало, сжималось в болевой сгусток, который, как тугой упругий тромб перекрывал наглухо глубокий вдох полноценной жизни. Может, и чаще-гуще, вплоть до хронического было бы, может, какой-нибудь другой Петр Семенович умер бы скоропостижно от обширного инфаркта миокарда на фоне таких жизненных коллизий или, как вариант более распространенный,-спился, осунулся, опустился, захлебнулся бы в рвотных массах лицом в серую подушку. Да как-то так повелось с самого раннего восхождения Петра Семеновича на вершины карьеры, что он научился, в рефлекс заложил отделять зерна от плевел и не растекаться дурной мыслью по древу. Работал, как вол, тем и спасался.

Приятелями жизнь Семеновича не обделила, ничего не поделаешь - издержки положения. Они крутились, вились вокруг него, липли, как осы на мед. Но друзей настоящих, самых-самых, было двое, как водится из детства: Матвей и Василий.
Матвей недавно вышел на пенсию. Жизнь его, после выхода на заслуженный отдых, текла размеренно, довольно, выверено расписанию: шесть дней на неделе он нянчил розовощекого, пухлого карапуза-внука, в воскресенье брал выходной и с чувством глубокого удовлетворения вальяжно, как откормленный кот, отправлялся на рыбалку.
Второй, Василий Алексеевич, трудился всю жизнь в районном психоневрологическом диспансере. Был галантен, учтив, хронически холост, но дам любил. Очередная его зазноба, Нинель Матвеевна, была дамой сочной, статной, энергичная вдова без особых претензий и бремени из детей-внуков. Носила гордо на показ фигуру контрабаса, зычный голос и взбалмошный характер. Слыла известной театралкой и бойкой сводницей.
(...)

Серия сообщений "Чужие родные":
Часть 1 - чужие родные
Часть 2 - чужие родные (продолжение)

С деточкой держим связь в телефонном режиме. Голос звонкий, настрой философский «ничего не поделаешь, придется срок отбывать». По сводкам: кормят хорошо, пятиразово, бассейн, в синхрон лету, еще не включили, предложенные развлечения скучны и нелепы. Много рисует. Надеюсь, что начал осваивать женскую натуру. Включат бассейн, возможно, дойдут руки и до хрупких, проклюнувшихся нежным соком, девичьих ню.
Бабушку тоже не забывает, звонит ежедневно. Тон держит менторский:
-Бабушка, в следующую пятницу 13!.. Как ты не знаешь?! Все знают, а ты не знаешь! Спешу тебя предупредить, чтобы ты была осторожна.

Отправили сегодня деточку в концлагерь отдыха, дней на двадцать. С этими лагерями у нас сплошная традиция: деточка каждый раз отправляется туда, как на этап, в процессе грустит и шлет ноты протеста, по возвращении ностальгирует и пару недель просится обратно.
Удивительно, но привычное чувство «Я опять девушка», которое появлялось раньше в подобных ситуациях, у меня не проклюнулось. Видать, это первый звоночек о том, что я уработалась в хлам.
Запретите мне работать, а?!

Моему мальчику уже одиннадцать. Сегодня, полчаса как. С ума сойти можно, как быстро все в этой жизни случается!

Мальчик мой вернулся со съемок в половине десятого с улыбкой чеширского кота и перекинутым через левое плечо пиджаком. Принес домой, не расплескав по дороге, первую зарплату, мешок удовольствия и осиплость голоса. Устал, как Бобик, а то! С непривычки пять часов скакать по партам с диким ором: «Ура, ура, ураааа! Каникулы!» - не пряник.
Фильм, кстати, носит пилотное название «На Х»
-Мам, я забыл как фильм называется, то ли «Хуторок», то ли «Хохол»… не помню. Вообщем, на Х.

Петр Семеныч, большой грузный мужчина с водянистым, растекшимся добродушием лицом, после того как его моложавая лицом и телом жена Галочка вопреки флегматичной хронической стабильности семейного уклада и материальной обеспеченности послезавтрашнего дня, тронулась умом, и неожиданно, в один вечер, в состоянии аффекта - гонке за свежими чувствами, переехала жить к молодому кобелю-альфонсу Жоре, прихватив с собой все то, что могла увезти: украшения, тряпки, целюллит, невроз и скуку быта, остался почти один. Пару раз в месяц его навещала дочка Шурочка. Порой сама, но чаще в паре со своим очередным бой-френдом из богемной тусовки, к которой она неровно дышала своей мягкой упругой, раздатой до пятого размера, грудью. Не смотря на то, что бой-френды у Шурочки менялись, как погода в мае, все они случались одного фенотипа: нечесаные-небритые, какие-то скукоженные, скомканные в плотный конгломерат из худосочных, немытых костей и кожи, покрытых снаружи интенсивным волосяным покровом и заскорузлым комплексом невостребованности, как покрывается хрупкое, несуразное подростковое тело на фоне гормональной перестройки вязью из цветущих гнойным соком фурункулов с набухшими багровыми пиками-стержнями, переполненными липкой вязкой жаждой, рвущейся на свободу, и не находящей своего входа-выхода. Все они были на одно лицо, ну, разве что, отличались именем да родинками на теле. Но, Петр Семеныч не опускался до столь тонких интимностью подробностей и, дабы избежать нелепого конфуза, звал их просто, без обиняков: «молодой человек».
Шурочка навещала отца не то, чтобы регулярно, но систематически. Внезапное ее появление на пороге отцовского дома приобрело характер приметы: Шурочка на пороге – деньги на ветер. Деньги, выданные отцом, таяли в дочкиных руках, как прошлогодний снег. Иногда она напоминала о себе нервными, настойчивыми телефонными трелями сквозь обледенелое пространство пустоты, что их разделяло, и тогда Петр Семеныч, выкроив лекалом родительского долга из своего плотного рабочего графика скудные тридцать-сорок минут в обеденный перерыв, мчался в назначенное место на родительское свидание. Проглотив спешно под перекошенный шаткий диалог, без участия вкусовых рецепторов, жидкий, как их разговор, грибной суп, какой-то салат, напоминающий формой гору Говерлу, на которую он когда-то, почти, что в прошлой жизни, поднимался в пору стройной мыслями и формой молодости, маленький ошметок говядины, одиноко раскинувшейся на огромной, как материк Евразия, тарелке в окружении мусса из кровавой клюквы, он с чувством облегчения кидал взгляд на часы, оповещающие нервным тиком сношающихся стрелок об окончании встречи. И, не смотря на лишний вес и возраст, срывался с места пулей-дурой, на прощание нервно выгребая из карманов наличные деньги, которые, с неизвестно откуда взявшейся брезгливостью, вкладывал во влажную прохладой руку дочери скомканным долгом. Садясь в салон служебного автомобиля, каким-то сырым, поспешным, не выверенным эмоциями жестом махал ей на прощание широко расставленной пальцами пятерней. Вслед за психопатическим хлопком дверью на него лавиной опускалась стариковская усталость. Сковывала, ослепляла, оглушала. И он, тужась из последних сил, побелевшими губами шептал водителю Сеньке: «Трогай!»
(прод. следует)
 

Серия сообщений "Чужие родные":
Часть 1 - чужие родные
Часть 2 - чужие родные (продолжение)