Слизкое, липкое, муторное, обхватывающее цепкими клешнями, холодом изнутри зловонящее, чувство одиночества накатывало на Семеновича пароксизмами, когда случались жидкие, как разбавленное водой молоко, выходные. Тогда приходилось туго: сердце ныло, стонало, сжималось в болевой сгусток, который, как тугой упругий тромб перекрывал наглухо глубокий вдох полноценной жизни. Может, и чаще-гуще, вплоть до хронического было бы, может, какой-нибудь другой Петр Семенович умер бы скоропостижно от обширного инфаркта миокарда на фоне таких жизненных коллизий или, как вариант более распространенный,-спился, осунулся, опустился, захлебнулся бы в рвотных массах лицом в серую подушку. Да как-то так повелось с самого раннего восхождения Петра Семеновича на вершины карьеры, что он научился, в рефлекс заложил отделять зерна от плевел и не растекаться дурной мыслью по древу. Работал, как вол, тем и спасался.

Приятелями жизнь Семеновича не обделила, ничего не поделаешь - издержки положения. Они крутились, вились вокруг него, липли, как осы на мед. Но друзей настоящих, самых-самых, было двое, как водится из детства: Матвей и Василий.
Матвей недавно вышел на пенсию. Жизнь его, после выхода на заслуженный отдых, текла размеренно, довольно, выверено расписанию: шесть дней на неделе он нянчил розовощекого, пухлого карапуза-внука, в воскресенье брал выходной и с чувством глубокого удовлетворения вальяжно, как откормленный кот, отправлялся на рыбалку.
Второй, Василий Алексеевич, трудился всю жизнь в районном психоневрологическом диспансере. Был галантен, учтив, хронически холост, но дам любил. Очередная его зазноба, Нинель Матвеевна, была дамой сочной, статной, энергичная вдова без особых претензий и бремени из детей-внуков. Носила гордо на показ фигуру контрабаса, зычный голос и взбалмошный характер. Слыла известной театралкой и бойкой сводницей.
(...)

Серия сообщений "Чужие родные":
Часть 1 - чужие родные
Часть 2 - чужие родные (продолжение)