Петр Семеныч, большой грузный мужчина с водянистым, растекшимся добродушием лицом, после того как его моложавая лицом и телом жена Галочка вопреки флегматичной хронической стабильности семейного уклада и материальной обеспеченности послезавтрашнего дня, тронулась умом, и неожиданно, в один вечер, в состоянии аффекта - гонке за свежими чувствами, переехала жить к молодому кобелю-альфонсу Жоре, прихватив с собой все то, что могла увезти: украшения, тряпки, целюллит, невроз и скуку быта, остался почти один. Пару раз в месяц его навещала дочка Шурочка. Порой сама, но чаще в паре со своим очередным бой-френдом из богемной тусовки, к которой она неровно дышала своей мягкой упругой, раздатой до пятого размера, грудью. Не смотря на то, что бой-френды у Шурочки менялись, как погода в мае, все они случались одного фенотипа: нечесаные-небритые, какие-то скукоженные, скомканные в плотный конгломерат из худосочных, немытых костей и кожи, покрытых снаружи интенсивным волосяным покровом и заскорузлым комплексом невостребованности, как покрывается хрупкое, несуразное подростковое тело на фоне гормональной перестройки вязью из цветущих гнойным соком фурункулов с набухшими багровыми пиками-стержнями, переполненными липкой вязкой жаждой, рвущейся на свободу, и не находящей своего входа-выхода. Все они были на одно лицо, ну, разве что, отличались именем да родинками на теле. Но, Петр Семеныч не опускался до столь тонких интимностью подробностей и, дабы избежать нелепого конфуза, звал их просто, без обиняков: «молодой человек».
Шурочка навещала отца не то, чтобы регулярно, но систематически. Внезапное ее появление на пороге отцовского дома приобрело характер приметы: Шурочка на пороге – деньги на ветер. Деньги, выданные отцом, таяли в дочкиных руках, как прошлогодний снег. Иногда она напоминала о себе нервными, настойчивыми телефонными трелями сквозь обледенелое пространство пустоты, что их разделяло, и тогда Петр Семеныч, выкроив лекалом родительского долга из своего плотного рабочего графика скудные тридцать-сорок минут в обеденный перерыв, мчался в назначенное место на родительское свидание. Проглотив спешно под перекошенный шаткий диалог, без участия вкусовых рецепторов, жидкий, как их разговор, грибной суп, какой-то салат, напоминающий формой гору Говерлу, на которую он когда-то, почти, что в прошлой жизни, поднимался в пору стройной мыслями и формой молодости, маленький ошметок говядины, одиноко раскинувшейся на огромной, как материк Евразия, тарелке в окружении мусса из кровавой клюквы, он с чувством облегчения кидал взгляд на часы, оповещающие нервным тиком сношающихся стрелок об окончании встречи. И, не смотря на лишний вес и возраст, срывался с места пулей-дурой, на прощание нервно выгребая из карманов наличные деньги, которые, с неизвестно откуда взявшейся брезгливостью, вкладывал во влажную прохладой руку дочери скомканным долгом. Садясь в салон служебного автомобиля, каким-то сырым, поспешным, не выверенным эмоциями жестом махал ей на прощание широко расставленной пальцами пятерней. Вслед за психопатическим хлопком дверью на него лавиной опускалась стариковская усталость. Сковывала, ослепляла, оглушала. И он, тужась из последних сил, побелевшими губами шептал водителю Сеньке: «Трогай!»
(прод. следует)
 

Серия сообщений "Чужие родные":
Часть 1 - чужие родные
Часть 2 - чужие родные (продолжение)