Светлана Наборщикова

Большой балет споткнулся на «Этюдах»

Большой балет представил две премьеры. Художественные достоинства «Клетки» в хореографии Джерома Роббинса сомнений не вызывают, а вот «Этюды» Харальда Ландера можно считать неудачей прославленной труппы — проблематичны как выбор спектакля, так и его подача.

В 1948 году датский хореограф и педагог Харальд Ландер инсценировал класс, которым танцовщики ежедневно поддерживают форму. Постановщик включил в спектакль все этапы балетного тренажа — от простейших движений у станка до сложнейших вращений и прыжков. Премьера «Этюдов» состоялась в родном Ландеру Датском королевском балете, а далее опус отправился по труппам мира. В 2004-м добрался до Мариинского театра, им в то время руководил Махар Вазиев, ныне возглавляющий Большой балет. «Этюды» — его первый большой проект в новой должности.

По мере просмотра крепнет убеждение, что директор твердо решил ликвидировать пробелы в образовании своих подопечных. Причем сделать это на публике. От обычного класса — кто-то вовсю старается, у кого-то что-то не получается — этот отличают поставленный свет, парадные костюмы и наличие клакеров, механически выкрикивающих свои «Браво!». Ну и, конечно, музыка — не в пример Ландеру у концертмейстеров ГАБТа хороший вкус. Что касается Игоря Дронова, вставшего за пульт премьеры, то ему следовало бы принести соболезнования. Есть подозрение, что маэстро еще не приходилось иметь дело с такой слабой партитурой. 

К автору оригинала Карлу Черни не может быть претензий. Свои упражнения он писал для учеников, осваивающих азы фортепианной игры, и никаких художественных задач перед собой не ставил. Композитор Кнудаге Риисагер, оркестровавший «Этюды», исходил из качества материала и не предпринял усилий по его облагораживанию — медь в его подаче гремит, струнные визжат, тутти обрушивается на ни в чем не повинного слушателя с тяжестью кувалды, отдельные политональные моменты, привнесенные, видимо, с пародийной целью, оборачиваются неприличной какофонией.

Маэстро Дронов, кажется, решил поскорее избавиться от этого кошмара и прогнал партитуру в полтора раза быстрее, чем полагается по метроному. Артисты его почин не подхватили, но не потому что вникали в детали хореографии, а оттого что хореография у них по большей части не вытанцовывалась. Не припомню, чтобы в каком-либо премьерном балете танцовщики Большого, включая солистов, допускали такое количество ляпов.

Причин, вероятно, множество — и малое количество репетиций, и пропасть, отделяющая вольную московскую школу от скрупулезной датской, и неготовность шлифовать ремесло непосредственно в зрительном зале. Всё это со временем можно исправить — вопрос, зачем?

Приобщиться к датским ценностям можно в таком шедевре, как «Сильфида»: в Большом идет постановка Йоханна Кобборга. Если имеется желание вынести на сцену балетный класс, у театра есть собственная гордость — «Класс-концерт» Асафа Мессерера, возобновленный его племянником Михаилом. Этот апофеоз большого советского стиля, обрамленный праздничными фанфарами Дмитрия Шостаковича, ко всем своим достоинствам еще и очень музыкальное зрелище.

Можно понять педагогические резоны руководителя Большого балета, но с точки зрения художественной эстетики включение в репертуар «Этюдов» — ход более чем странный. Пианист, решив блеснуть техникой, не выйдет к публике с Черни, а сыграет этюды Шопена, Скрябина или Гласса — тот же жанр, но пребывающий на качественно ином уровне. В балетном искусстве тоже есть свои «этюды» — не привязанные к станку и прочим фазам тренажа вдохновенные гимны чистому мастерству. 

Почему танцовщики осваивают Ландера, когда у них есть Баланчин (скудно, но представлен в репертуаре Большого) и Форсайт (в афише ГАБТа отсутствует), для автора этих строк — загадка. Да что автор.... «Не могу проникнуть в закоулки балетного ума», — жаловался Стравинскому Дягилев, казалось бы, досконально изучивший балет и его представителей.

Кстати, о Стравинском. Небольшой, на четверть часа спектакль на его музыку стал приятным впечатлением вечера. Название опуса — «Клетка». Хореограф — соратник Баланчина Джером Роббинс, известный широкому зрителю как создатель «Вестсайдской истории». Свой первоначальный протест против агрессивного феминизма балет давно утратил, и сегодня его сюжет — племя паучих-амазонок завлекает в паутину и поедает чужаков-мужчин — можно трактовать как иронический триллер.

У труппы Большого уже имеется опыт в освоении историй из жизни насекомых. В 2009-м британский хореограф Уэйн Макгрегор ставил в Москве «Хрому». Постановщик, правда, настаивал, что его трактовка телесного восходит к обезличенной компьютерной графике, но на деле проявил себя как прирожденный энтомолог. Однако в том атлетическом силовом балете танцовщики ГАБТа были слишком академичны и зациклены на собственной красоте. В изящном, несмотря на «жесткости», балете Роббинса эти качества оказались востребованы и хорошо легли на элегантный «саунд» Базельского концерта для струнного оркестра.

Ну а кульминацией вечера стали идущие в Большом с 2008 года «Русские сезоны» Леонида Десятникова и Алексея Ратманского. Состав наполовину обновился, но удовольствие от этого музыкально-хореографического шедевра — величина неизменная.

http://izvestia.ru/news/672878