Милая Мама, что мне до тайн принцессы Марии! Я люблю ее, и я скорее откажусь от трона, чем от нее. Я женюсь только на ней, вот мое решение!” — писал цесаревич Александр в мае 1839 года из Дармштадта. Все, кто знал близко дочь великого герцога Гессенского Людовика II, прекрасно понимали чувства наследника российского престола. Да и его родители не имели бы ничего против выбора сына, если бы не... 
Причиной их опасений послужил не юный возраст будущей невестки, которой к тому моменту еще не исполнилось и пятнадцати. Государей волновало другое. “Сомнения относительно законности ее происхождения более действительны, чем ты полагаешь. Известно, что из-за этого ее едва терпят при Дворе и в семье, но она официально признана дочерью своего венценосного отца и носит его фамилию, следовательно, никто не может ничего сказать против нее в этом смысле”, — делился Николай I с наставником сына графом Орловым. Вероятно, этот факт все же показался Николаю I достаточно убедительным для того, чтобы позволить Александру связать себя узами брака с любимой девушкой. Благодаря чему в сентябре 1840-го Гессенская принцесса Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария — так звучало ее полное имя — прибыла в Россию. В декабре того же года приняла православие, став Марией Александровной. А 16 апреля 1841 года Александр и Мария обвенчались. Молодой муж души не чаял в Машеньке, стремившейся постичь обычаи и нравы своего нового отечества. “Выросшая в уединении и даже некотором небрежении в маленьком замке Югедгейм, где ей даже редко приходилось видеть отца, она была более испугана, чем ослеплена, когда внезапно была перенесена ко Двору, самому пышному, самому блестящему и самому светскому из всех европейских Дворов”, — вспоминала дочь поэта Федора Тютчева фрейлина Анна. Но со временем заботы о детях — шестерых сыновьях и двух дочерях, беспокойство о муже, который, став императором, пережил шесть покушений, навсегда привязали ее к этой стране. 
Мария Александровна прославилась своей благотворительностью: она патронировала больницы, приюты, институты и гимназии, содействовала учреждению Красного Креста. “Это прежде всего была душа чрезвычайно искренняя и глубоко религиозная, но эта душа, как и ее телесная оболочка, казалось, вышла из рамки средневековой картины... — восхищалась мадам Тютчева, уточняя: — Черты ее не были правильны. Прекрасны были ее чудные волосы, ее нежный цвет лица, ее большие голубые, немного навыкат, глаза, смотревшие кротко и проникновенно...” Именно такой увидел ее один из самых известных салонных портретистов XIX века Франц Ксавье Винтерхальтер, о котором в 1859 году писатель Александр Дюма говорил: “Дамы в течение месяцев ждут своей очереди, чтобы попасть в ателье Винтерхальтера... они записываются, они имеют свои порядковые номера и ждут — одна год, другая восемнадцать месяцев, третья два года. Наиболее титулованные имеют преимущества. Все дамы мечтают иметь в своем будуаре портрет, написанный Винтерхальтером...” 
Сословные привилегии избавили и Марию Александровну от необходимости ожидать очереди на сеанс к мастеру, но они не помогли избежать того, что нередко доводится пережить простым смертным: измены обожаемого супруга. “Она, без сомнения, не была счастлива в семейной жизни. Не любили ее также и придворные дамы, находившие слишком строгой: они не могли понять, отчего это Мария Александровна так близко принимает к сердцу “шалости” мужа”, — писал князь Петр Кропоткин. Но главный удар судьба нанесла позже. 
...Впервые Александр II увидел двенадцатилетнюю Екатерину Михайловну Долгорукову летом 1859-го, гостя в имении ее отца Тепловка близ Полтавы. Государь приехал туда на празднование годовщины победы своего прадеда Петра Великого над шведами. В тот год юная дочь хозяина показывала Его Величеству достопримечательности парка и самой Полтавы. Несколько лет спустя князь Долгоруков разорился, и Александр взял его детей на попечение. Вторая встреча с Катенькой произошла 28 марта 1865 года, когда император посетил Смольный институт, где ему представили Долгорукову. К тому моменту ей исполнилось восемнадцать... С тех пор, говорят, они начали встречаться. 
Оправдывал ли себя Александр Николаевич тем, что увлекся этой красивой девушкой исключительно из-за болезни жены, которая не смогла оправиться после смерти старшего сына, наследника престола Николая, в 1865 году? Или, плененный прелестью юной княжны, гнал от себя любые мысли, способные омрачить вновь обретенное счастье? Известие о связи Александра и Екатерины разделило двор на два враждующих лагеря, восстановив против отца даже его собственных детей. И лишь супруга, смиренная Мария Александровна, оказалась одной из немногих, кто никак не комментировал этот факт. Со временем Екатерина, подарившая царю четверых детей, прочно обосновалась во дворце. 
“А моя истинная беда состоит в том, что жизнь приобретает для меня полный смысл и многоцветие красок лишь рядом с ним, не важно, принадлежит ли его сердце мне или другой, моложе и красивее. Он не виноват, что значит для меня больше, чем все остальное, просто я так странно устроена. И я счастлива, что могу уйти раньше него. Страх за его жизнь измучил меня!” — призналась Мария своему лечащему врачу доктору Боткину незадолго до смерти. Она умерла от чахотки 22 мая 1880 года, не зная, что бесконечно любимый Сашенька отправится вслед за ней девять месяцев спустя, погибнув 1 марта 1881-го от рук народовольцев. Люди роптали: “Наказал Господь за матушки государыни слезки!” Ведь царь, блюститель законов, сам преступил их — и божеские, и человеческие, — обвенчавшись с Долгоруковой до истечения срока протокольного траура. 
Но Мария Александровна, вероятно, простила бы ему и этот грех. И никто так и не узнал от нее, как невыносимо щемят душу невыплаканные слезы. Недаром Федор Иванович Тютчев сказал однажды об этой женщине: 

Как неразгаданная тайна, 
Живая прелесть дышит в ней — 
Мы смотрим с трепетом тревожным 
На тихий свет ее очей. 
Земное ль в ней очарованье 
Иль неземная благодать? 
Душа хотела б ей молиться, 
А сердце рвется обожать.