Даниэль Гарбер - американским художник-импрессионист, член художественной колонии в Новой Надежде, в Пенсильвании. Он известен прежде всего сегодня большими импрессионистскими сценами Новой Надежды, в которых часто изображал Делавэрскую Реку. Гарбер также создал фигуративные картины и заметные работы в гравюре. Художник более сорока лет преподавал искусство в Пенсильвании в Академии Искусств.

 Гарбер родился 11 апреля 1880 в Северном Манчестере, в Индиане, изучал искусство в Художественной Академии Цинциннати, в Академии Искусств Пенсильвании с 1899 до 1905. В это время он встретил свою будущую жену, Мэри Франклин, которая была также студенткой отделения гуманитарных наук. Гарберс женой, по традиции американских художников, отправился в Европу, чтобы закончить гуманитарное образование. Возвратясь в Америку в 1907, Гарбер по совету художника Уильяма Лэнгсона Лэтропа обосновался в Cuttalossa. Как и большинство импрессионистских живописцев, Гарбер создавал пейзажи на воздухе, передавал впечатления непосредственно от природы. Его работы получили национальное признание и многочисленные премии, включая золотую медаль Международной Выставки в Панаме (1915) в Сан-Франциско, Калифорнии. Художник был избран членом Национальной Академии Дизайна в 1913. Гарбер умер 5 июля 1958 после падения с лестницы в своей студии.

http://www.encore-editions.com/artists/daniel-garber?page=1

Индиговое утро окрасило комнаты, мягко заполнило собой все пространство, целуя мои волосы, лоб, руки… Оно всегда будит меня мягко и нежно, боясь испугать разноцветные сны, что мотыльками вьются у подушки… И я просыпаюсь, ощущая его миндальный вкус, улыбаюсь…открываю глаза… И утро сидит на подоконнике, задумчиво глядя куда-то вдаль…

- Ты веришь своим снам? – спрашивает…

И я отвечаю:

- Верю…

Оно бывает разным, утро, – то белоснежным, то сиреневым, то синим, то розовым, то серым, то оранжевым… И у каждого свой характер, свои привычки и манеры… У каждого свои мечты и песни… Оранжевое утро, например, всегда врывается юной девчонкой… Оно щекочет меня за нос или за пятку… Вообще, я не боюсь щекотки, но оно делает это так изощренно и настойчиво, что я взрываюсь смехом, сбрасываю одеяло, распахиваю окно, чтобы выпустить на волю свою “мучительницу “… Но мы не ссоримся… Наоборот, она всегда оставляет мне на прощание много смешинок, лучиков, задоринок…и весь день получается похожим на праздник…

Но все-таки больше всего я люблю индиговое утро, нежное, мягкое, задумчивое… Когда-то оно первым пришло ко мне, когда я только-только появилась на свет… Неслышно пробравшись в палату, оно на цыпочках подошло к маленькому орущему свертку и, мягко поцеловав, прошептало: “Не плааачь, вот тебе разноцветные нежные утренние сны, они будут с тобой всегда!” И примостившись рядом, стало тихо петь мне песенки о далеких странах, о звездах и морях, о снежных псах и свободных птицах… Эти песни вошли в мое сердце, и я слышу их внутри себя каждую минуту… Даже когда мне очень плохо…

А иногда индиговое утро вдруг спрашивает:

- Ты счастлива?..

При этом оно всегда смотрит в глаза…и все вокруг замирает… Даже время, кажется, слегка притормаживает свой бег в ожидании ответа…и ломаются мои пятиугольные часы…и, как в одной из песен, на дальних планетах перестают рождаться моря… и снежные псы выпрыгивают из снов и нетерпеливо толпятся у двери…

Счастье…

Разве оно бывает в реальном мире, когда каждую секунду кто-то погибает… или умирает от болезней?

Но счастье – это нечто большее, чем просто радость от полученного удовольствия…

И я отвечаю:

- Пока у меня будет болеть сердце за кого-то… пока будет кого спасать… о ком заботится… за кого радоваться или печалиться… пока будет кому дарить индиговое утро или просто улыбку…я буду ЖИТЬ… а значит…Любить… Ведь счастье находиться внутри любви…

Индиговое утро улыбается… Время снова принимается отсчитывать минуты… А снежные псы растворяются в свете…Начинается новый день...ведущий нас к счастью…

Ольга Милош.

Сотрите... Его из меня !... Уберите, пожалуйста!
Устройте мне праздник- "Сияния чистого разума"....
Я не передумаю... Всё, до намёка... Без жалости...
Пытаться забыть -эту пытку не вынесла сразу я...

Я не вспоминаю... Я помню... И только хорошее...
Он просто застрял- в моём сердце огромной занозою....
Сотрите мне этот кусочек.. безумного прошлого!
Со шквалом страстей и напрасных надежд "Передозами"!

На клетку грудную - висячий замок, чтоб не вырвалось....
Пускай себе плачет одно, сотрясаясь неделями....
Сотрите все коды- на кнопках для быстрого вызова...
Эффект "Дежавю"- своё чёрное дело доделает...

Я счастлива! - Слышите?... Я полноценна и счастлива!
Но только опять не хватает, как водится, малости...
Он пишет три слова- "Мне так одиноко", и "Здрассьте вам"...
Я вновь сумасшедшая... Хватит! Сотрите, пожалуйста!

Улыбку... И голос... И мысли довольно бесстыжие...
Погладьте головушку:- "Спи, это просто весеннее..."
И я обещаю вам - Я обязательно выдержу...
Оставьте лишь право надежды -на "Службу спасения ".....

Молли Брилл (Molly Brill) 

(С)

Сказка
Сказки, которые пишут дети иногда такие... особенные.
Эту сказку написал подопечный детеныш (по хоспису) моего друга - Мишка,
ему 12 лет. С прошлой осени он "отказной" у врачей. Он написал ее на
школьный литературный конкурс, но это не так важно. Важно, что он
хочет, что бы его сказку читали. Что бы чувствовали - кому нужно и кто
захочет... Когда Мишка лежал в реанимации ему пообещали, что его сказку
будут еще читать. На сегодня - ему лучше. Но это одно из тех чудес, что
мы можем сделать своими руками - чтобы исполнилось желание ребенка, и
сказка прошла более длинный путь. Мишка заслужил это.

Сказка о лунном лучике

"Жил-был маленький золотистый лунный лучик. Он был совсем тонкий, с трудом пробивался сквозь густые тучи. В сумрачном лесу он часто терялся среди веток, и не мог попасть в комнату через окно, если шторы были
задернуты. Он мечтал стать таким, как старшие братья - сильные и яркие
солнечные лучи, что бы приносить всем тепло, жизнь и радость.
Лучик печалился: «Неужели я всегда буду таким слабым? Что я смогу сделать хорошего?"
Но однажды красивая серебряная звездочка сказала ему: « - Мы с тобой -
особенные. Мы умеем светить ночью и дарить миру волшебство. Просто гори от всего сердца и ничего не бойся!"
И лунный лучик побежал по темной воде реки и нарисовал сверкающую дорожку. Все птицы, рыбы и даже деревья на берегах залюбовались ею. Потом лучик пробрался в открытую форточку одного дома и ласково погладил по щеке малыша, который увидел сказочный сон. Лучик заиграл на лесной листве и помог заблудившемуся олененку найти свою маму.
А к утру он, усталый и счастливый, возвратился домой - в лунный диск. И спрятался там до заката, до следующих подвигов!"

Если вы разместите эту сказку у себя на странице - мы будем очень признательны.

СПАСИБО ОГРОМНОЕ ВСЕМ, КТО ПРОЧИТАЛ СКАЗКУ, КТО РАЗМЕСТИЛ У СЕБЯ - ВСЕМ, КТО ПОМОГАЕТ ДЕЛАТЬ ЧУДЕСА СВОИМИ РУКАМИ!

(Из блога Галины Рачек)

Мне кажется, что Бог создаёт одну душу на двоих. Создаёт, рвёт её пополам и две половины, с рваными и кровоточащими краями вкладывает в разные тела. Разнополые. Просто бросает сверху - одна может попасть на другой континент, но Богу это не важно - он наблюдает. Ему очень интересно, как потом, повзрослев, мы начинаем свой «поиск»: мы ищем... Мы спотыкаемся, падаем, шарим руками, иногда нам кажется, что вот! Вот - мы нашли, но рваные края не подходят, не совпадают... Мы бродим как дети, с завязанными глазами, играем в эти «жмурки» бестолково сталкиваемся и бестолково расходимся, потому, что каждому все-таки хочется НАЙТИ, что бы кто ни говорил... Мы взрослеем, умнеем, отчаиваемся... И тут происходит перелом.

Отчаяние и разочарование, холод внутри толкает на ПОДМЕНУ.
И те, кто на неё соглашается - несчастны. Кто-то мучается потом всю жизнь - он обречён на это, потому что согласился, сдался и сказал «да» - он кивнул, когда был спрошен. Он устал. И будет мучиться очень долго, потому что понимает, что это - НЕ ЕГО, это не то, и края разорванной души - они, чёрт их возьми, все-таки саднят, все-таки чувствуются, несмотря на время, все-таки напоминают о том, что где-то ходит человек с таким же рваным узором. Душа, которого подходит твоей, как puzzle и все неровности совпадут и все выпуклости лягут в нужные углубления... и тогда наступит покой.

Есть те, кто, согласившись на подмену, не особо переживают, так как они уговорили себя. Они успокоились и даже не мучаются от повседневного сосуществования с не их человеком. «Все так живут» - они ошибаются, потому что эти «все» уже ДАВНО НЕ ЖИВУТ. А просто так - растут как грибы. Они потихоньку изменяют, как нашкодившие дети, им нравится погоня за количеством этих измен, потому что так они затыкают пустые дыры в своей душе, те гнёзда, которые так и остались пустыми...

Есть те, кто никогда не смиряется. Они падают, разбивают носы, утираются, снова падают, но - ИЩУТ. Они не сдаются, пока живы, они не согласны жить подменой, они хотят найти своё, и время бежит мимо и мимо, и они никогда не кивнут просто потому, что ПОРА - и возраст, и время вышло, и нет сил...

Каскадёры бродят среди нас по этой земле, они живут поиском, они смотрят ВНУТРЬ, они научились видеть нас inside, как бы мы не скрывали и не притворялись, уверяя себя что всё - хорошо. Они падают, больно падают, и их сердца похожи на рваную рану - одну огромную сплошную и кровянистую массу, но они улыбаются, ведь на то они и каскадёры. И мы думаем, что всё это - только трюк и им не больно...

Но они ближе к Богу. И однажды Бог вознаграждает их за терпение и упорство до конца. Они находят половину своей оторванной души. Находят в другом человеке, и puzzle складывается в рисунок, и края тут же прирастают и вот уже и шрама не видно - но оторвать назад невозможно.
И Бог улыбается... Такое надо просто чувствовать.


Секс может быть сногсшибательным, но почему, же тогда, как только кончили, мы сидим и курим одну за другой, прислушиваясь к нутру, которое молчит оттого, что в нём - пусто и тихо? И - больше ничего...

Почему не отпускает ощущение, что хочется не прижаться, прирасти и дышать запахом, а собрать вещи и быстрее уйти - тихонько, на цыпочках, пока он (она) не проснулся, потому что не знаешь, как смотреть, и что говорить.

И непонятно, почему не проходит мысль о том, что на кровати лежит совсем чужой и незнакомый человек... И никакой опыт, и никакие заученные фразы и движения (пусть даже и очень-очень приятные) не восполнят отсутствие тепла.

Если души совпали - можно ничего не говорить, потому что остаётся ощущение РОДНОГО, не знаю, как это можно выразить... очень близкого и нужного, и непонятно даже - как ты жил до этого и БЕЗ этого

Рома Джин

Расскажи мне, любовь, про безумие прожитых судеб,
Про грибные дожди, и когда-то потерянный Рай.
Помоги отыскать ту звезду, что пророчицей будет
И по лунной дороге проводит в загадочный край ...
Расскажи мне, любовь, про несбыточность наших желаний,
Про забвение душ и оправданность скомканных фраз.
***
На заплаканном небе отмерь всю длину расстояний,
Что на сердце легли, отдаляя любимых от нас ...
Расскажи мне, любовь, как прожить на подмостках у веры,
Отыграв свою роль на кричащей от боли струне.
Как мечту отпустить, насладившись тоскою без меры
О хмельных поцелуях, подаренных вовсе не мне...
***
Расскажи мне, любовь, как найти одинокую пристань
Бесприютной душе, потерявшей однажды покой.
Переплыть океан, что деталями судеб исписан
Между Млечным путём и уныния вечной рекой...
Расскажи мне, любовь, про Ту, кто болеет в разлуке,
Про ее голубые глаза и волос серебро...
***
С покаяньем позволь мне упасть в ее нежные руки,
На пергаменте снов оставляя заплаткой добро ...
Расскажи мне, любовь...Хоть, в рассказы давно я не верю,
И не мне по утрам вдохновенно поёт соловей ...
Помоги отыскать дорогую для сердца потерю,
Поцелуем любви прикоснись ты к печали моей ...
***
Расскажи мне, любовь...

Оленька Лазарева

Все ответы - в тебе. Ты мудреешь, глотая утраты
размороженный всхлип, догоняющий вакуум зим,
средь которых упорно и тщетно считала заплаты
на безумье разрозненных судеб. Развенчанный нимб
недоношенных чувств подытожит заплаканность неба,
вычитая итог суетливостью скомканных фраз...

Всё ж равняешь шаги, сняв повязку из чёрного крепа?..-
Значит, с этой потерей ты стала сильней. И мой глаз
подмечает предвкусие первых глотков новой веры,
объявившей свой час, выбирая в союзники ритм,
написавший тома на победных витках ноосферы...
Я - в тебе - навсегда...А - ненужное - всё - отболит...

Глоток Эмпатии

А что будет завтра?
- А завтра приходит сентябрь,
И будет тревожно кружиться оторванный лист,
Он в ветре прохладном немного продрог и озяб,
Но что тут поделать? Природы осенней каприз...
И осень одетая вся - Золотая, в багровый сюрприз.
- А что будет с летом?
- А лето на время уйдёт,
И спрячется где-то… за синей полоскою в лес,
Всю осень и зиму на юге земли пропадёт.
Оно до весны в облаках очень тихо уснёт,
Да много у лета таинственных, сказочных мест...
- А что будет с солнцем?
- А солнце нам будет светить,
Но только не так, как светило весенней порой,
Скользнёт на мгновение, осветит, уйдёт,
Оно притаится за тучами, как за горой...
С осенним дождём, что на землю прольёт.
Его будет трудно, средь той непогоды найти,
Закружатся в вальсе осеннем с деревьев листы.
С безумством погоды осенней приходят мечты.
- А что будет с нами?
- А с нами останется дождь,
По крышам стучать, и заглядывать в наше окно,
Под зонтик заставит нас спрятаться дождь…
- Так осень уйдет, и наступит зима?
- всё верно мой друг, а за ней и зима...
Ты её появления друг мой наверно не ждёшь,
Да, снег белый – белый, а с ним - Новый год.
Метели и вьюги зима в феврале принесёт,
И реки, озёра замёрзнут, окутает лёд.
- Февраль улетит, и придёт к нам Весна?
- Всё верно дружочек, наступит рожденья пора,
Прольются капели, нальются водою ручьи,
Родиться подснежник, Весна прилетит.
Деревья проснутся, вернутся в леса к нам грачи,
И ясное солнышко будет нам чаще светить.
А с ним и тепло к нам на землю придёт,
Покроется зеленью всё, и в ковре расцветёт.
- А лето вновь будет? А лето придёт?
- Да, Лето дружок за Весной прилетит,
Проснётся, из стран, где гуляло, придёт.
Из леса, что видим за синею полоской,
И нас не забудет дружок, наградит.
Поедем на море дружок, там, где грот наш шумит.
И мы отдохнём, там, где берег морской,
Вдыхать аромат всех прелестных и нежных цветов,
Любуясь, дружок, лепестками от роз, и их рос,
И будут нам петь соловьи, заливаясь вновь трелью,
А мы умываться с тобою на росах с капелью.
Вот так и меняется всё, как цветное кино...
- А что будет с миром?
- Да с ним будет всё хорошо,
Изменчиво время, взлетаем мы вверх или вниз,
На то она жизнь, чтобы время менять, как каприз.
Ты жёлтый листок, как счастливый билетик нашла,
И дальше пойдёшь в эту яркую, долгую жизнь.

Автор: Василий Ива.

автор фото  Наталья Прийдак

Какая вселенская наглость – мы оба с непокрытой головой!
Я и Солнце.
Что мы, люди, знаем о Солнце?
Почти ничего, кроме горстки предположений!
Проверить наши предположения затруднительно.
Но это нам не очень мешает.
Мы думаем, что о Солнце мы знаем достаточно.
А мне и не зачем что-то знать о Солнце.
Оно есть, и Оно, как и я, с непокрытой головой.
Солнце ничего не знает обо мне.
Даже если предположить, что Солнце способно что-то знать.
А вдруг Оно – это глаз огромного светящегося существа?
Или даже не глаз, а мозг, который сразу и глаз.
Ух! Даже дух захватило.
Присмотрелся к Солнцу повнимательней!
Что я знаю о молекулах, из которых якобы состою?
Только то, что они есть.
С отдельной молекулой лично не знаком.
Так и Солнце.
Я для него, в лучшем случае, как молекула для меня.
Но это не мешает мне шагать с непокрытой головой,
Жмуриться от удовольствия,
Купаться в лучах ласковых,
Бормотать эти несуразные слова:

С непокрытой головой!
Вселенская прогулка.
Я и Солнышко – только вдвоем.

auka

Будем же отделять легенды от реальности. Интересно, что о схожести Венеции с его родным Петербургом Иосиф Бродский стал размышлять еще в молодости, задолго до того, как впервые посетил Венецию. Прочитав «Провинциальные забавы» французского писателя Анри де Ренье, переведенные на русский замечательным поэтом Михаилом Кузминым, где действие происходило в зимней Венеции, Бродский возмечтал об этом городе. Но в то же время понимал, что «человек, родившийся там, где я, легко узнавал в городе, возникавшем на этих страницах, Петербург, продленный в места с лучшей историей, не говоря уже о широте…».
Он сразу же и навсегда соединил Петербург и зимнюю Венецию. «И я поклялся, что если смогу выбраться из родной империи, то первым делом поеду в Венецию, сниму комнату на первом этаже какого-нибудь палаццо, чтобы волны от проходящих лодок плескали в окно, напишу пару элегий, туша сигареты о сырой каменный пол, буду кашлять и пить и на исходе денег вместо билета на поезд куплю маленький браунинг и, не сходя с места, вышибу себе мозги, не сумев умереть в Венеции от естественных причин».
Я с уважением отношусь к добросовестным литературоведам и краеведам, буквально по часам сверяющим его маршруты. Но не согласен в корне с их той или иной привязкой поэта к местности. Вот Иосиф Бродский завел своего друга Женю Рейна в дорогое кафе «Флориан», недалеко от площади Сан-Марко, попили хорошего кофе по 8 евро чашечка. И сразу же возникает легенда о любимом кафе Иосифа Бродского в Венеции.
Конечно, он, как и положено, водил своих друзей в фешенебельное кафе, где, согласно легендам, пили кофе многие знаменитые писатели, но, насколько мне известно, не было это кафе его любимым. Да и постоянно питаться в нем было поэту не всегда по карману. Даже когда он стал, условно говоря, состоятельным человеком, стиль его жизни был лишен буржуазности и элитарности. Он был другим до последних дней своих. Мог быть замкнутым, неразговорчивым, нелюдимым, но он не был напыщенным снобом, останавливающимся в самых дорогих отелях и предпочитающим самые дорогие рестораны. Конечно, не во «Флориане» он обычно ел свою жареную рыбу, запивая ее своей любимой граппой. Во «Флориан» он водил изредка своих уважаемых гостей. Как обычно положено на Руси – для гостей самое дорогое.
Еще об одном любимом заведении пишет Петр Вайль: «А последний адрес понравился лично мне больше других – харчевня «Маскарон», неподалеку от церкви Санта Мария Формоза. Там на простых деревянных столах бумажные скатерти, с потолка свисают лампочки на плетеных проводах, а в меню всего три-четыре блюда. Не хочешь – не ешь. Зато, если захочешь – не пожалеешь. Иосифу нравились эти непритязательность и отсутствие помпы, мне тоже».
Это и есть его Венеция. Готовят вкусно и дешево, никаких туристов, местный люд. А дальше и начинаются восточные районы Венеции с проспектом Джузеппе Гарибальди. До Гарибальди редко какой турист доходит, нет там картинной классической Венеции, нет ни каналов бледно-алых, ни замков дожей, ни горбатых мостиков Риальто. Типичный петербургский проспект. Я читал рассерженные заметки какого-то знатока и Венеции, и Бродского, уверяющего, что ничего общего с Венецией у Петербурга нет и не за петербургскими пейзажами ездил туда Иосиф Бродский.
Вот, уже в своих нобелевских чинах и званиях, он останавливается в роскошном отеле «Лондра» на Славянской набережной, там пишет свое прекрасное стихотворение «Сан-Пьетро» об одном из венецианских островков, который он обожал. Место «Лондры» очень удобное, рядом с его петербургскими проспектами. Но роскошь невообразимая, торжество швейцаров и лакеев полнейшее. И потому само написанное стихотворение «Сан-Пьетро» – о рабочем, рыбацком районе Венеции – противоречит всему этому напыщенному дорогостоящему отелю.

Электричество

Продолжает гореть в таверне,

Плитняк мостовой отливает желтой

Жареной рыбой…

За сигаретами вышедший постоялец

Возвращается через десять минут к себе

По пробуравленному в тумане

Его же туловищем туннелю…

Зайди он в этот отель для олигархов просто один, без друзей и провожатых, его швейцар бы не пустил дальше передней. Не тот вид. Впрочем, Иосиф и не скрывает, остановился в этом отеле благодаря любезности «Выставки несогласных». Для несогласных с Россией всегда находятся большие деньги и на отели, и на приемы. На этом биеннале инакомыслия Иосиф Бродский познакомился и с Андреем Синявским, и с Александром Галичем, и со своим будущим другом Петром Вайлем. В свободное от «инакомыслия» время бродил по «петербургской» Венеции. Насколько я понимаю, в тот приезд «питерская» Венеция ему и открылась.
Так что, когда гиды будут водить туристов по «Венеции Бродского», останавливая внимание туристов на таких палаццо, роскошных отелях или фешенебельных ресторанах, знайте: это не мир Иосифа Бродского. И не случайно в Америке больше всего на свете он обожал дешевенькие китайские ресторанчики. Там он чувствовал себя своим. Поэтом, бродягой, странником, пилигримом… Таким же он был и в Венеции. Поэтому понять Венецию Бродского можно, если бродить самому по неказистым районам, заселенным рабочим людом, заходить в непритязательные траттории среди кирпичных банальностей города. И на самом деле чувствуется даже некий питерский снобизм в привязанности к облупившейся штукатурке, к проглядывающим красным кирпичам. Он и в Венеции жил по своему питерскому образу и подобию.
Когда он приезжал в Венецию сам по себе, без всяких конференций и выступлений, то и жил сам по себе, так, как считал нужным, бродил по зимним безлюдным улицам, ел в местных тратториях жареную рыбу, запивал вином или граппой. Лето – фестивали, туристы – это не его пора. «В любом случае летом бы я сюда не приехал и под дулом пистолета. Я плохо переношу жару; выбросы моторов и подмышек – еще хуже. Стада в шортах, особенно ржущие по-немецки, тоже действуют на нервы из-за неполноценности их анатомии по сравнению с колоннами, пилястрами и статуями, из-за того, что их подвижность и все, в чем она выражается, противопоставляют мраморной статике. Я, похоже, из тех, кто предпочитает текучести выбор, а камень – всегда выбор. Независимо от достоинств телосложения, в этом городе, на мой взгляд, тело стоит прикрывать одеждой – хотя бы потому, что оно движется. Возможно, одежда есть единственное доступное нам приближение к выбору, сделанному мрамором. Взгляд, видимо, крайний, но я северянин…»
Ощущение такое, что он ездил в Венецию осознанно – доживать свою жизнь. В Америке он поневоле работал, преподавал, забывал про свою неисцелимость. В Венеции он не случайно написал свою «Набережную неисцелимых». Как считает его друг Роберт Морган: «Почему поэт назвал эссе «Набережной неисцелимых»? Рядом с набережной Дзаттере в свое время находилась «больница неисцелимых». Бродский сам был неизлечимо болен, и его постоянно преследовала мысль о неизбежности смерти…»
Я с интересом прочел толковую книгу журналиста Юрия Лепского «В поисках Бродского». Мне в ней не хватало разве что глубины понимания тех или иных замыслов Бродского. Журналисту трудно отделить мелкое от главного в жизни поэта.
Понять Венецию Бродского – это значит понять и весь путь жизни Бродского. Иосиф Бродский был однолюбом и в жизни, и в литературе. Он всю жизнь, до конца любил одну женщину – художницу Марину Басманову, всю жизнь любил один город – Петербург, и даже обстановку в своей американской квартире он сделал такую же, как в доме Мурузи на улице Пестеля, и вовсе не из-за каких-то фрейдистских психологических побуждений. Как он сам писал в стихах: «Я сижу у окна. За окном осина./ Я любил немногих. Однако – сильно…»
Он был консерватор и в жизни, и в литературе. Ненавидевший всяческий авангард Приговых и Рубинштейнов. Для любого консерватора Венеция – то законченное совершенное произведение, которое, к счастью, никто не стремится модернизировать. Сегодня принято отрицать все, что любил сам Иосиф Бродский.
К примеру, тот же Юрий Лепский охотно повторяет все либеральные байки о том, что любовь Бродского к Марине Басмановой закончилась рано и инициалы над стихами «М.Б.» скорее были его графическим символом, неким иероглифом. Люди, знающие и Иосифа, и Марину, посмеиваются над всем этим бредом, но нежелание некой клаки, окружившей Бродского после смерти, видеть в М.Б. его Беатриче, его Лауру, явно выпирает наружу. Впрочем, нынешние фанаты Бродского и к вдове Марии Соццани, из русского дворянского рода Мальцевых, тоже относятся сдержанно. Хотя несомненна схожесть двух женских типов. Мария Соццани во многом напоминает молодую Марину Басманову.
Вот так и во всех городах он с удовольствием прочитывал питерское начало. Во всех своих квартирах искал привычную питерскую обстановку. Типичный житейский консерватор. Балтийское начало. Может, это неисцелимое однолюбство его и погубило?
Мистика всегда сопровождала Иосифа Бродского. Спрашивается, зачем он с друзьями отправился осматривать «Остров мертвых»? Выискивал себе место для похорон? Но до смерти было еще достаточно времени. «Ночь была холодная, лунная, тихая. В гондоле нас было пятеро, включая ее владельца, местного инженера, который и греб вместе со своей подругой. Мы виляли и петляли, как угорь, по молчаливому городу, нависшему над нами, пещеристому и пустому, похожему в этот поздний час на широкий, более или менее прямоугольный коралловый риф или на анфиладу необитаемых гротов. Это было необычное ощущение: двигаться по тому, поверх чего привык смотреть, – по каналам; как будто прибавилось еще одно измерение. Наконец мы выскользнули в Лагуну и взяли курс к «Острову», мертвых, к Сан-Микеле. Луна, исключительно высокая, словно какое-то умопомрачительно высокое «си», перечеркнутая нотной линейкой облака, почти не освещала водную гладь, и гондола шла абсолютно беззвучно. Было что-то явно эротическое в беззвучном и бесследном ходе ее упругого тела по воде – похожем на скольжение руки по гладкой коже того, кого любишь. Эротическое – из-за отсутствия последствий, из-за бесконечности и почти полной неподвижности кожи, из-за абстрактности ласки. Из-за нас гондола, наверно, стала чуть тяжелее, и вода на миг раздавалась под нами лишь затем, чтобы сразу сомкнуться. И потом, движимая мужчиной и женщиной, гондола не была даже мужественной. В сущности, речь шла об эротизме не полов, а стихий, об идеальном союзе их одинаково лакированных поверхностей…
Даже на кладбище он думал скорее об эротизме, чем о похоронах своих. Но выбор как бы уже был сделан. Впрочем, то же самое могу сказать и о его мистической встрече с вдовой Эзры Паунда, его неоднократном упоминании об Ольге Радж, вдове Эзры Паунда, в своих эссе. Он как бы заранее налаживал связь со своими соседями по кладбищу Сан-Микеле.
Много мифов ходит о его мнимом завещании, где и как похоронить. Никакого завещания никогда не было. Это была лишь воля вдовы поэта Марии Соццани. Во-первых, Венеция расположена между Россией, его Отечеством (как всегда называл свою родину Бродский), и Америкой, всем удобно добираться, во-вторых, это была родина Марии. Так ей было удобно по жизни. К тому же отдавать тело в Петербург, это значило – отдавать навсегда Иосифа сопернице Марине Басмановой? Я не думаю, что Мария так уж жаждала с ней познакомиться.
За Мариной остались знаменитые любовные стихи поэта к «М.Б.», за Марией – могила поэта в Венеции. Как мне рассказывала Мария на нашей встрече в Милане, в Америке она не прижилась и сразу же после смерти Иосифа Бродского решила вернуться в Италию. Поэтому и мужа решила похоронить в Венеции. Не скрывает, что это ее решение.
Мария обещала ему, что никогда не будет давать интервью и писать мемуаров. Марию искренне радует, что поэзию Бродского не забывают и на могилу приходит много русских. Она и себя считает русской, хотя очень любит своего отца-итальянца. Работает в крупном итальянском издательстве «Адельфи» редактором, иногда переводит. Очень ценит поэзию Юрия Кузнецова. Мария посоветовала мне написать статью о параллелях между поэзией Бродского и Кузнецова. «Уверена, что это будет хорошая статья», – сказала она. Изумительная, изящная и очаровательная женщина из древнего дворянского рода Мальцевых. Прелестная русская женщина, и какая древняя русская порода в ней видна…
И в то же время явная схожесть с Мариной Басмановой. Продолжение одной любви.
Не так давно Станислав Куняев в своей статье о стихах Иосифа Бродского и Николая Рубцова обмолвился: мол, в отличие от Рубцова Иосиф Бродский был похоронен «на шикарном кладбище». Как-то неудобно мерить поэтов не стихами, а кладбищами, но к тому же Станислав Куняев, не бывавший никогда на могиле Бродского, явно ошибся. Я был на могиле и Николая Рубцова с замечательным надгробьем Вячеслава Клыкова, и на могиле Бродского. Даже сами могилы в чем-то схожи. И предельно скромные. И всегда в цветах. К тому же Станислав, не знавший подробностей, явно попал впросак. Сам Куняев не был на похоронах Рубцова, откуда ему знать о пышности похорон? Вот взял бы и пробил со всем своим могуществом захоронение Николая Рубцова рядом с могилой другого великого русского поэта – Батюшкова. У Иосифа же явно сама судьба решала все вопросы. В том числе и соседство с другим великим поэтом.
Когда вдова поэта решила его похоронить в Венеции на «острове мертвых», на кладбище Сан-Микеле, встал вопрос, где конкретно. Католики и сейчас куда большие консерваторы, нежели русские. На католическое кладбище некатолику никогда не попасть, будь ты трижды лауреатом Нобелевской премии. Все упокоены согласно вере своей. Католики занимают господствующее положение. На православном греческом кладбище – Игорь Стравинский, Сергей Дягилев; евреи – на еврейском. Насколько я знаю, он еще при жизни, как вспоминает Илья Кутик, купил себе место на ужасном нью-йоркском кладбище. Предчувствовал скорую смерть. Написал всем друзьям письма, где просил до 2020 года ничего не рассказывать о его личной жизни. Кроме его жены Марии и его возлюбленной Марины, больше никто не выполнил его просьбу.
Когда его решили перезахоронить в Сан-Микеле, гроб из Америки доставили на самолете. На «Остров мертвых» его тело из Венеции довезли на гондолах. Точно так же, как относительно недавно он сам добирался до этого острова. Мне рассказывали, что вначале хотели похоронить Иосифа Бродского на православном кладбище, между Дягилевым и Стравинским. Но Русская православная церковь в Венеции не дала согласия, так как не было предоставлено никаких доказательств, что поэт был православным. (Я считаю, что его крестили в детстве в Череповце, ищу доказательства.) Лишь на евангелическом участке пускают хоронить всех инаковерующих, на так называемое бывшее «позорное кладбище», где хоронили раньше актеров, атеистов, коммунистов и прочих сомнительных личностей. Итальянцы и в наши дни не терпят никакой «политкорректности». Даже всемирно известный глава Коммунистической партии Италии похоронен на «позорном кладбище». Правда, сейчас его уже деликатно не называют «позорным».
Там нашли место и наш Иосиф Бродский, и фашист Эзра Паунд, великий американский поэт. Удивительно, но смерть свела их вместе, могилы Паунда и Бродского почти рядом. Думаю, время от времени их души собираются там, под землей, и ведут бесконечные разговоры о поэзии. И еще одна деталь. Пишут, что президент Ельцин отправил на похороны Бродского чуть ли не шесть кубометров желтых роз. Михаил Барышников и его друзья отнесли все эти ельцинские розы до единой на могилу Эзры Паунда. Об этом факте у нас до сих пор молчат. Не было ни единого цветка на похоронах поэта от ельцинской власти. Не знаю, был ли рад этим желтым ельцинским розам Эзра Паунд.
В одном из редких интервью польской газете «Выборча» Мария Соццани говорит:
«Родителей уже не было в живых, страна была другой, вот он и не хотел появляться как некая дива, когда у людей было много больших забот. Его жизнь шла в одном направлении, а возвращения всегда трудны. Если бы пришлось переезжать, мы поехали бы в Италию. Мы даже об этом говорили – он получил бы работу в Перудже, в университете для иностранцев, а там было бы видно. Но это были только мечты…
Идею о похоронах в Венеции высказал один из его друзей. Это город, который, не считая Санкт-Петербурга, Иосиф любил больше всего. Кроме того, рассуждая эгоистически, Италия – моя страна, поэтому было лучше, чтобы мой муж там и был похоронен. Похоронить его в Венеции было проще, чем в других городах, например, в моем родном городе Компиньяно около Лукки. Венеция ближе к России и является более доступным городом.
Но все это вовсе не означает, что он был безразличен или враждебен по отношению к России. Он вообще очень редко был безразличен в отношении чего бы то ни было (смеется). Он очень внимательно следил за событиями в России – прежде всего в области литературы. Получал множество писем, люди присылали ему свои стихи. Был в восторге от того, как много там поэтов, – впрочем, у многих в стихах чувствовалось его влияние, что, с одной стороны, приносило ему большое удовлетворение, но и удивляло. Очень переживал в связи с войной в Чечне, как и с войной в Югославии…»
Неисцелимая любовь к немногим и немногому и удерживала его, на мой взгляд, какой-то период от смерти. И все-таки. Недописал. Недолюбил. Недоисцелился.
Зато вновь приблизил ко всем любителям русской поэзии божественную Венецию.

Венеция Иосифа

Набережная неисцелимых

Он любил тебя с тоской.
Юный, грешный и гонимый
Возвращался к ней зимой.
Детские мечты сплетались,
Спелись, склеились , сбылись.
В зеркалах не отражались,
В прозе вылились , срослись.
С ЭТИМ городом...
Гондолы.
Шик. Дворцы.Кругом вода.
Образ времени.И запах.
Водорослей,
Иногда.
Мерзлых.
Камень и рука.
Ощущение счастья в жесте,
Что б пригоршней из льда,
Радость в Новый ГОД чудесней.
Горизонт – он дарит миг,
Что , идя по глади долго,
Соплеменник мой возник,
В вечность тянет нас безмолвно.
Всплытие времени подчас
Ожидает нас внезапно,
Океан нам скажет внятно,
То, что хочет он от ВАС.

Владимир Григорьевич Бондаренко - литературный критик.

Знаешь, мне что в голову пришло?

Что?

Отчего люди не летают?
Я не понимаю, что ты говоришь.
Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь?

А. Островский "Гроза" .Монолог Катерины.

фото из интернета