Федор Михайлович Достоевский умирал дважды. Первый раз – в декабре 1849 года на Семеновском плацу в Петербурге, и это была удачная смерть.

Удача тут не только в том, что писатель в тот раз в итоге выжил, но и в том, что через это испытание он обрел свою уникальную судьбу, поверил в собственное избранничество: раз выжил, значит, для чего-то нужен на этом свете.

Символом этого избранничества была для Достоевского фигура Иисуса. Нельзя, впрочем, сказать, что глубоко личная вера во Христа, подобная вере апостолов, вспыхнула в нем именно тогда, когда он стоял у позорного столба и выслушивал смертный приговор.

Поворот в эту сторону начался у него раньше, в течение восьмимесячного заключения в Петропавловской крепости. Но произведенное над ним садистское театральное действо эту веру закрепило.

На Льва Толстого, своего вечного соперника за читательские сердца, Достоевский похож тем, что у каждого из них была необщая, личная вера, не вписывавшаяся в официальный канон. Конечно, Достоевский не давал повода для отлучения от Церкви, но и к нему в этом плане периодически возникали вопросы.

Стоит также заметить, что свой экстремальный военный опыт Толстой получал в те же годы, в какие Достоевский проходил через экстремальный опыт каторги и ссылки.

Никто, кроме Достоевского, не мог произнести почти кощунственные, на первый взгляд, слова: «Если бы кто доказал мне, что Христос вне истины, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной». На самом деле Федор Михайлович, вероятно, имел в виду те «тьмы низких истин», которыми болело общество его времени.

Возвратившись в Петербург после десятилетнего отсутствия, он не мог присоединиться к своим прежним единомышленникам, которые сделались либералами и реформаторами. Ему было «мало конституций», преображение человека по образу Христа стояло для него выше любых общественных преобразований. Это делает его особенно актуальным в наше время, когда не свободы и не права, а сама людская сущность поставлена под вопрос.

Парадокс в том, что один из самых незападных и даже антизападных русских писателей стал для Запада самым близким и интересным, затронув такие темы, из которых позже много чего выросло в европейской мысли, включая психоанализ и экзистенциализм.

Достоевский во всем мире стал образцом и символом загадочной русской души. Он сложен – и это начинается с его фамилии, в которой целых четыре слога.

Федор Михайлович и своих героев систематически наделяет четырехсложными фамилиями. В одном только «Преступлении и наказании» есть и Раскольников, и Разумихин, и Мармеладов, и Свидригайлов. А в других романах – Верховенский, Кармазинов, Долгорукий, Карамазов.

У любителей изящной словесности Достоевский заслужил репутацию «плохого стилиста». Он пишет сбивчиво, запутанно, лихорадочно.

Бунин отмечал, что у него нет описаний природы. Это верно, ведь ландшафты и лабиринты «чертогов разума» занимали Достоевского гораздо больше.

И все же зябкий бледно-желтый ноябрьский рассвет, с которого начинается «Идиот», запоминается даже не умом, а кожей. А первая строчка «Преступления и наказания» – «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер» – откликается булгаковским «в час небывало жаркого заката».

Вторая смерть Достоевского, наступившая 145 лет тому назад, была не ко времени и некстати. Дело не только в том, что 59 лет – не возраст для русского писателя, что остались неосуществленными его замыслы, такие как второй том «Братьев Карамазовых».

Федор Михайлович покинул наш мир накануне смены эпохи, всего за месяц до убийства народовольцами императора Александра II. Нет сомнения в том, что в царствование консерватора и русофила Александра III Достоевский приобрел бы совершенно новое значение, став одним из главных идеологов государства.

Может быть, это пошло бы стране на пользу. Однако такой судьбы не вышло, зато случилось бессмертие.

Весной 2022 года, когда на неделю меня занесло в Новокузнецк, я почувствовал это буквально. В этом городе у меня не было ни одного близкого человека, кроме Федора Михайловича, который провел в нем 22 дня и остался жить навсегда.