Антон Павлович Чехов. Аскетично, нежно, скучновато.

Рыбки со всего света.

Цветочная улица, 16. Очень рекомендую. Интересно.

Город, знакомый до слез...

Мариинский театр, 26 октября 2012 года

Дирижер  Михаил Агрест
В главных партиях:
Титания – Екатерина Кондаурова
Оберон – Константин Зверев
Пак – Василий Ткаченко
Елена – Юлия Степанова
Гермия – Виктория Краснокутская
Лизандр – Андрей Соловьев
Деметрий – Александр Романчиков
Ипполита – Анастасия Петушкова
Тезей – Вадим Беляев
Кавалер Титании – Камиль Янгуразов
Pas de deux: Надежда Гончар, Алексей Тимофеев

"Сон в летнюю ночь"
Это сочинение выдающегося американского хореографа Джорджа Баланчина критики дружно окрестили «сном о русском балете». Так оно и есть; Джордж Баланчин, он же Георгий Мелитонович Баланчивадзе, сын композитора-грузина, выпускника Петербургской консерватории, никогда не забывал своего петербургского детства, проведенного в стенах Императорского театрального училища и Императорского Мариинского театра. Эти воспоминания красной нитью проходят через все его творчество, и это крепкая, надежная база его художественных новаций, нового хореографического языка, ставшего балетом ХХ века.
Однако Баланчин вовсе не певец ностальгии. Он модернист до мозга костей, и с образом петербургского детства и императорского балета связана у него не печаль, но ликование. И не иллюстративные картинки, но классические структуры запущены в новые темпы и новые, ультрасовременные ритмы, архитектоника пространственных построений отсылает как к балетным ансамблям Петипа, так и к архитектурным ансамблям Росси. Подобного рода петербургскими реминисценциями пронизаны «Бриллианты», «Симфония до мажор», Ballet Imperial, «Тема с вариациями» и очень многие другие работы Баланчина.
Но почему же «Сон в летнюю ночь», шекспировская сказка, тоже оказалась для Баланчина связанной с Петербургом? Все очень просто. В детстве Жорж, как воспитанник Театрального училища, участвовал во многих спектаклях Императорских театров, и одним из них была комедия Шекспира «Сон в летнюю ночь» в Михайловском театре, с музыкой Феликса Мендельсона. Он был там эльфом, а год был 1917; вскоре вся эта эпоха рухнула, началась совершенно другая – безумные и конструктивистские двадцатые, в культуре которых Баланчивадзе тоже успел интенсивно поучаствовать, пока в 1924 году не сбежал из Советской России.
В 1958 году уже великий Баланчин, создатель американского балета в частности и неоклассического балета в целом, был приглашен поставить танцевальные выходы фей и эльфов в спектакле Джека Ландау «Сон в летнюю ночь» на Шекспировском фестивале в Стрэтфорде. (Кстати, одним из основателей этого фестиваля был тот же Линкольн Кёрстайн, которому в 1934 году пришла в голову судьбоносная мысль пригласить для работы в задуманной им Школе американского балета именно этого из многочисленных балетных русских, скитающихся по Европе: бывшего дягилевца, а на тот момент руководителя небольшой парижской труппы с вызывающе временным названием «Балеты 1933». Этот русский и был Жорж Баланчин.)
Музыка в спектакле 1958 года была не Мендельсона, а Марка Блитцштайна, человека брехтовской формации, автора знаменитого мюзикла The Cradle Will Rock («Колыбель будет качаться») и переводчика текстов «Трехгрошовой оперы», но работа над шекспировской пьесой все равно, должно быть, напомнила Баланчину о Петербурге. Во всяком случае, через некоторое время, а именно в 1962 году, он выпускает свой «Сон в летнюю ночь» на музыку Мендельсона, спектакль для него совершенно нетипичный: сюжетный, двухактный, с костюмами, декорациями и множеством персонажей (типичный – это бессюжетный, одноактный и концептуально исполняющийся в репетиционных костюмах, где действуют не персонажи, но танцовщики, подобно голосам хореографической партитуры).
«Сон» стал едва ли не единственным произведением Баланчина, где отсылки к формам петербургского балетного спектакля времен его детства столь прямые. Конечно, не стилизация – это его вообще никогда не интересовало, а все те же подспудные ритмы американской урбанистической культуры, современные скорости, которыми пронизана вся новая классика зрелого Баланчина, чередуются с завораживающими lento. Но вместе с тем – те самые старинные формы, те самые художественные коллизии казалось были отброшены Баланчиным раз и навсегда: пантомима как антитеза танца, гротеск как антитеза классики, да и сам образ балетного сна, который был центром едва ли не каждого произведения Петипа. Только у Петипа «сны», где царила чистая классика, врывались в хореографическую «пьесу» с ее непременным сюжетом и драматическим действием, размыкая ее «реальность» ради торжества танца; тогда как в «Сне в летнюю ночь» легковейный сюжет словно приглашен Баланчиным посетить хореографический мир новой классики, где именно танец давно уже стал самодовлеющим содержанием, смыслом и языком балета.

Три года моему дневнику. Вспомнила о любимых зеленых лампах. Все такие разные, но очень славные.

Зеленая лампа
Стихи М.Сипера
 
Коричневый кубик стоит у дороги, и окна темнеют,
Замерзших деревьев в ночном полумраке возносятся лапы,
Уснули все люди. В окне небольшом пламенеет
Зеленая лампа.

Не спится, наверно, хозяевам этой обычной квартиры,
А, может быть, просто забыли о лампе и тихо уснули,
Устав от уборок, покупок, размолвок и стирок,
И только свет лампы цветет над безмолвием улиц.

А ветер свистит и играет беспечно вчерашней газетой,
Огни фонарей переломлены в стеклах заснеженной призмы,
И пишут в ночи за зеленою лампой поэты,
Идет на Земле фильм другой, третья серия жизни.

Как трудно во мраке найти свой проселок, тропинку, дорогу,
Легко заблудиться, приняв за природу простые эстампы,
И, словно маяк, нам приходит порой на подмогу
Зеленая лампа.

1978

Странные такие стихи. Мне в них все мешает, спотыкаюсь на каждом слове, но пусть будет. 

Стихотворенье под настроенье
                                       

        Листья мокли под окном...

Листья мокли под окном,
намокали...
— Дело к осени идет! —
намекали.

Протрубили журавли,
пролетели,
прокричали про снега,
про метели.

Эти голые поля,
эти дали
тоже мненье журавлей
подтверждали.

Только зрелые плоды,
тяжелея,
наливались, ни о чем
не жалея.

Да и мы с тобою, друг,
не тужили,
в камельке своем огонь
не тушили.

Хоть и видели, что день
убывает,
говорили: — Ничего!
Все бывает.
 

Юрий Левитанский

Клад-то мы нашли, конечно!

Заодно посмотрели парадные залы дворца, подземелье и выучили имя архитектора - Винченцо Бренна.

Федор Крушельницкий. Скульптура, графика.

Андрей Первозванный.

Хороший фильм 1980 года по повести Фрэнсиса Бернетта.

Смотрим вместе с детьми.

О чёрных глазах дракона

Дом у Тани полная чаша в смысле живности.
Кошка, пёс, две канарейки.
От соседей-алкоголиков в поисках тепла и уюта захаживает мышь.
Плюс сын, плюс муж, плюс свекровь, живущая через дом, но через дом ей скучно.
Плюс с недавних пор потенциальная не-дай-бог-невестка Вика.
Плюс тараканы, вольготно чувствующие себя в голове каждого насельника.

Помойное детство кошки Мамзельки не прошло даром, застарелые психотравмы оживают, Мамзелька мстит домашним тапкам. Удивительно, сколько мести помещается в кошке скромных размеров.
Пёс Мартын не в силах понять, отчего ему приходится спать на коврике, а не на чистых простынях между обожаемыми хозяевами. Если упомянутые хозяева забывают запереть спальню, то Мартыну выпадает счастье, а хозяевам экстремальное пробуждение.
У безымяных канареек сбились биологические часы, днём молчат, ночью не заткнуть.
Мышь прогуливается по кухне, за ней доброжелательно наблюдают – канарейки из клетки, Мамзелька с подоконника, Мартын из прихожей. Никаких поползновений на свободу мышиной личности.
У себя в комнате сын Никита апгрейдит мотоцикл, не в подъезде ж оставлять, сопрут. По громкости Настоящий Мотоцикл должен равняться реактивному истребителю. Пока не достигнуто, но скоро, скоро.
Мужу врачи велели дышать свежим воздухом. Вместо прогулок по парковым аллеям доктор наук Лев Андреич увлёкся охотой сам и увлёк парочку профессоров. По выходным уезжает пугать фауну. Возвращается надышавшись и с пустыми руками. Изредка предъявляет нашпигованную дробью тощую птичку, при этом вёдёт себя так, будто добыл мамонта.
Свекровь четверть века переживает на тему «Лёвушка мог бы выбрать и получше».
Не-дай-бог-невестка Вика – ну что тут скажешь, мог бы выбрать и получше.

Таня отправилась на рынок за новым плащом, вернулась с аквариумом и двумя золотыми рыбками. Рыбки простенькие, лупатенькие. Вообще-то Тане понравились другие, с дивным именем Глаз Дракона, невозможной красоты и возмутительной цены. Но и эти ничего, плавают, ничего не требуют, не возражают, всем довольны. Хоть кто-то.

На юбилей Льву Андреичу подарили лицензию на кабана. В пятницу муж с соратниками отправился убивать несчастное животное, сказал, чтоб не волновались, с ними будет настоящий егерь, завтра вернусь с кабанятиной.
А в субботу Таню вызвали на работу, разыскивать контейнер, отправленный из порта Фучжоу провинции Фуцзян в порт Клайпеда, но по пути растворившийся в океанских просторах.
Свекровь сказала, что конечно же, обед приготовит, хотя и не понимает женщин, у которых семья на последнем месте.
Не-дай-бог-невестка Вика пообещала почистить аквариум, а сын Никита убрать свою тарахтелку куда угодно, лишь бы отсюда.
После многочасовых переговоров с разноязычными диспетчерами контейнер был найден в чилийском порту Крус-Гранде. К этому моменту Таня прокляла саму идею морских перевозок.

Вернулась поздно.
По виду правого тапка поняла – у Мамзельки опять нервный срыв.
Мартын радостно взлаивал и напрыгивал на хозяйку, оставляя на светлом Танином пальто следы немытых после прогулки лап.
Свекровь сказала, всё приготовлено, хотя полдня ушло на отдраивание кастрюль со сковородками, разве можно так запустить хозяйство.
Тут явился с охоты муж, замурзанный до изумления, как будто его долго полоскали в грязной луже. На невинный Танин вопрос, где кабанятина, взъярился, заорал, что и дома нет ему покоя, понимания и уважения, даже ногами затопал.
Свекровь сочла нужным заметить, что до женитьбы Лёвушка подобного поведения себе не позволял. И ещё что-то про нервы, которые не железные. Не Танины нервы.
Взревел мотоциклетный мотор.
В стену застучали соседи.
Таня не раздеваясь прошла в гостиную и села перед аквариумом. В нём мирно дрейфовали две рыбки. Кверху брюхом.
– Татьяна Олеговна, – дрожащим голосом сказала из-за спины не-дай-бог-невестка Вика, – я, чтоб руки не портить, кремом их смазала, а рыбкам, наверно, не понравилось, я не хотела, честное слово!
– Не наверно, а точно не понравилось, – сказала Таня. И добавила, глядя на столпившихся в дверях домашних: – Как же вы мне осточертели! Видеть вас не могу!
Схватила сумочку и ушла.
Бесцельно бродила по безлюдным улицам. Мимо парка, где первокурсник истфака Лёвка собрал ей букет из кленовых листьев. Мимо больницы, где родился Никита, самый симпатичный в палате, прочие младенцы красные, лысые, а Никита с густой шевелюрой, длинными ресницами и аккуратными, будто нарисованными бровями был как с плаката про счастливое материнство. Ходила, пока ноги не начали отказывать. Домой пришла в шесть утра, свет не включала, легла в гостиной, укрывшись покрывалом с дивана, и уснула.
И проспала до обеда, как убитая.
Проснулась от того, что кто-то засопел в ухо.
Мартын сидел на полу, смотрел преданно, увидел, что Таня открыла глаза, и лизнул её в щёку.
Под боком притулилась Мамзелька.
У дивана стояли тапки – красивые, из овчины, с вышивкой.
В гостиную заглянул сын, сказал: – Ну как, подошли? Самые тёплые. Мать, я с дворником договорился, байк в дворницкую поставил, не сердись, ладно?
Пришёл муж, сел рядом: – Танечка, прости, с кабаном этакая несуразица. Маркевича на ёлку загнал, Игорь Петрович ружьё бросил, чтоб бежать легче было, я в болото сиганул, спасался. А егерь этот хвалёный ржал как лошадь. И сразу, и потом, когда Маркевича с ёлки снимали. Бог с ним, да и кабан пусть живёт и жизни радуется. Вставай, мама пирожков напекла, я чайник сейчас поставлю.
Свекровь сказала: – Танюша, ну характер у меня тяжёлый, всегда такой был, но ты же знаешь, я за вас умру, за Никитку, за тебя с Лёвушкой.
В дверь позвонили, Таня открыла. На пороге стояла не-дай-бог-невестка Вика, держала целофановый пакет, в котором плавала рыбка Глаз Дракона, бархатного чёрного цвета с тёмно-синим отливом.
– Господи, это мне? Она ж дорогая! Зачем?
– Я стипендию получила. Зачем? А затем, что я его люблю! Я вам не нравлюсь, а всё равно его люблю! – сказала Вика и заплакала.

Потом пили чай. С пирожками. Разговаривали. Смеялись.
Таня, Лев Андреич, Анна Петровна, Вика, Никита.
Мамзелька на подоконнике.
Мартын под столом.
Канарейки в клетке.
Из-под мойки выглянула соседская мышь.
Ей покрошили печенья и положили кусочек сыру.

http://drevo-z.livejournal.com/

Шкиперский сад, 18 октября, осень.

Анатолий Кудрявцев "Печальная рыбка"

Анатолий Кудрявцев "Скалярия"