Сало в мышеловке (отрывок)
Где-то “посеял” перчатки, и не смог открыть дверь онемевшими от холода руками. Она и так открывалась с трудом только тогда, когда найдешь нужное положение ключа в замочной скважине и хорошенько навалишься на нее плечом.
А сейчас и руки не слушались, и дверь “показывала свой характер”, как будто чувствуя мою беспомощность. Пришлось греть руки, засунув их под свитер. Тело содрогнулось от холода, и мышцы живота инстинктивно сокра-тились. Побежали мурашки. А вот рукам стало теплее.
Руки ожили “и отошли,как после “заморозки” новокаином. Такое чувст-во, когда зашивали палец, который в детстве порезал, строгая орешник, из которого собирался сделать лук для игры “в индейцев”.
Открыл дверь и зашел в квартиру. Плюхнулся на стул в прихожей, с не-навистью отшвырнул сумку с товаром. Навалилось сразу много чувств: уста-лость, волчий голод, захотелось в туалет,… а вставать было лень. Делать бы-ло нечего. Уже по привычке, превозмогая себя, начал с того, что ногу о ногу стащил кроссовки. Не расшнуровывая.
Одновременно стянул куртку и шапку. Вешать ничего не стал и побежал в туалет. Когда вышел , не застегивая “молнию” джинсов, забежал в ванную и ополоснул руки – больше по привычке, чем из соображений гигиены. По-плелся на кухню, на ходу застегиваясь.
Вздохнув, открыл холодильник, дольше чем нужно вглядывался в его содержимое. Как будто там могло что-то прибавиться с момента моего ухода. М-д-д-а: мерзлая рыба: нет, готовить ее и сегодня тоже не хочется. Долго. И зачем покупал? А, как всегда: наспех, самый лучший выход – яичница. Через пару минут прокуренная кухня наполнилась съестным аппетитным запахом. Ел с жадностью, хлеб отламывал руками от целой буханки. Запил холодным молоком и стал икать. Зная от этого верное средство, набрал в легкие воздух и надолго задержал дыхание. С первого раза не получилось. Только с четвертой попытки икота пропала. Я еще немного подождал, не вернется ли она снова. Встал, подошел к газовой плите заварить кофе в обгоревшей, замызганной турке, предварительно вытянув из-под горы немытой посуды ее, и кружку, в которой пил кофе утром. Кружку ополоснул. Турку нет.
Так было почти каждый вечер. Я немного успокаивался , когда садился в свое старенькое кресло неопределенного цвета, вытягивал ноги на табуретку перед телевизором, в котором фигуры людей и предметов двоились и трои-лись, но, слава Богу, все было слышно. П ил что-нибудь горячее – кофе с сахаром или без, чай, крупинки которого лезли в рот, или просто что-нибудь заменяющее тот или другой напиток. Поверх телевизора висел портрет по-койной мамы, и я начинал с ней мысленный монолог. Сейчас это были уже не те, полные отчаяния рыдания до спазма в горле, скорее - всяческие упреки маме, которая вот так просто взяла – и умерла, оставила, предала меня и се-стренку. Правильно говорила соседка тетя Катя, приглашая иногда меня на чаек с пирожками, которые для меня были праздником. Шумно вздыхая, упрекала покойную мать: “И, надо было Ольке, рожать на старости лет!? И от кого… Отчим-то твой: аферист, альфонс и алкоголик. Тьфу, эгоист чертов. Счастья ей, понимаете ли, женского захотелось! Одиночество надоело! А че на че променяла? Душу свою загубила. Сирот оставила на попечение Господа Бога. Я ел и молча плакал. Соленые слезы затекали в рот. Очень хорошо помню этот вкус сладких пирожков с солеными слезами.
Нет, сейчас я уже так не плачу.
– Мамка… Я уже начинаю забывать, как ты пахнешь – вслух сказал портрету. Не вставая, дотянулся до пустой бутылочки из-под духов: “Риж-ская сирень” – мамины любимые. Они так и стоят в серванте на своем месте. Когда схоронили маму, я иногда нажимал на пульверизатор и распылял по квартире любимый запах. Казалось, мама рядом. Только в другой комнате. И в груди переставало болеть и жечь как каленым железом. Я старался подоль-ше оставаться в этой иллюзии. Сидел долго и прислушивался к звукам: может, на самом деле послышатся шаги? Так могло пройти и три, и даже пять часов…
Но никто, понятное дело, не ходил, никто не гремел посудой на кухне, и из неё не шли вкусные запахи. И мама привычно не звала меня: “Димка, мой руки и иди кушать”.
Раньше я мог задержаться на мамино приглашение покушать: смотреть телевизор, или дочитать интересный отрывок какой-нибудь увлекательной истории. А мама звала меня еще раз.
Если бы сейчас позвала, какое это было бы счастье! Самое большое сча-стье на свете!
Как назло в телике показывали рекламу, где мама кормит своего сына изделиями какого-то мясокомбината: красивая мама, красивая кухня, сытый ухоженный парнишка...
Переключил телевизор на другой канал, со злостью сильно надавив на кнопку перемотанного скотчем пульта. А на этом канале показывали какой-то бразильский сериал, где вся семья в полном сборе ужинала за хорошо сер-вированным столом в уютной столовой. Мама, папа, дети, бабушка, дедушка…
Бросил пульт, вскочил с кресла, поплелся к окну и стал вглядываться в освещенную фонарями улицу: парочка влюбленных шла, держась за руки. Парень заглядывал девушке в глаза, что-то рассказывал, девушка хихикала, прикрывая рот ладошкой в варежке.
Чувство жуткого всепоглощающего одиночества заползло змеей в душу. Казалось, весь мир хотел показать мне: “Смотри, какой ты несчастный, обделенный, одинокий…”
Читать далее...