102 просмотров

Умора!

Нам потребуется: небольшой блокнотик для заметок с отрывными (клеющимися) листками, фломастер с тонким стержнем, разнообразные крупы или злаки/семена, толстый картон или фанера (для основы), краска для окрашивания основы, любой клей (который становится прозрачным после высыхания), спички, лак (акриловый или мебельный) и несколько мелких магнитиков или кусочки магнитного листа (оторвать от рекламок).

Вырежьте из картона или фанеры основу под блокнот размером больше блокнота на 6-8 см по длине и по ширине. Основу покрасьте краской (не забыть торцевые поверхности). Очертите рамку вокруг блокнота, толщиной 2-3 см.

Отрежьте у спичек головки и наклейте спички в задуманном порядке на основе. Отрезанные головки также можно использовать вместе с крупой.

Достаточно густо намажьте отрезок рамки клеем и посыпьте сверху крупой. Крупу слегка прижмите пальцем. Излишки крупы ссыпьте на стол.

Заполните всю рамку крупой и оставьте на час-полтора для высыхания клея. Справа на рамке крупой выложите "ложе" для колпачка фломастера, который приклеивается силиконом (жидкие гвозди) или термоклеем. После высыхания клея крупу и спички покройте лаком. Лак служит дополнительным связующим материалом для крупы, поэтому не жалейте лака.

После высыхания лака, с обратной стороны основы приклеиваются магнитики или кусочки магниного листа.

Вот так выглядит наш блокнот готовом виде.

175 просмотров

Ну, конечно, наиболее очевидный и простой способ - вырезать сердечко. Я думаю, при желании с этим вы все справитесь. Вопрос - как можно украсить валентику. Сначала края валентинки можно обрезать какими-нибудь фигурными ножницами (или простыми ножницами вырезать какой-нибудь орнамент).

Можно поэкспериментировать и попробовать часто попротыкать валентинку иголкой или булавкой. Будет немножко дырявой - но зато оригинальной!

Можно сделать, чтобы в валентике в серединке было сердечко, которое тоже можно было бы открыть как дверцу...

Можно сделать валентику-пазл, то есть, чтобы прочитать валентинку, вашей половинке нужно будет ее сначала сложить!

А можно сделать вот такую валентинку:

 Следуя приведенным ниже инструкциям, вы сможете без особого напряжения создать такую валентинку собственными руками

И так, по порядку:

1. Распечатайте главную картинку:

2. Распечатайте сердечко (желательно на красной бумаге... или по желанию раскрасить):

3. Приглядываемся: на контуры мальчика, девочки и сердечка, и стараемся различить три типа линий:

- сплошная

- большая пунктирная

- пунктирная с маленькими точечками

4. Берем лезвие или какой-нибудь острый ножичек и режем по сплошной линии . Замечание: ни в коем случае не режем ножницами, начиная с края листа. Необходимо вырезать силуэты фигур, но не полностью - где пунктирные линии - там не режем!!! Также не забудьте вырезать сердеко (но не до конца - оставьте сверху два "ушка")

5. Выдавливаем изображение "парочки" от себя, делая сгибы по пунктирным линиям

6. Приклеиваем распечатанное красное сердечко на главную картинку

7. Берем теперь плотную бумагу (плотность около 250) или покупаем какую-нибудь симпотичную открытку с отсутствием внутри нее надписей. И созданный в пунктах 1-6 вкладыш вклеиваем в открытку!

610 просмотров

Водитель выжил!

Сделать самим красивые праздничные свечки несложно, но это требует аккуратности.

Нам понадобится:

- обычная хозяйственная свечка

- острый нож

- ножницы

На 5 - 10 минут положите свечку в таз с горячей водой. Она размягчится, но не расплавится.

Выньте свечку из воды и срежьте парафин с одного конца так, чтобы фитиль торчал примерно на 8 см.

Затем, крепко держа свечку одной рукой, делайте на ней косые надрезы, начав сверху.

Надрезанные чешуйки немного отгибайте наружу. Все это надо делать довольно быстро, пока парафин не застыл.

Внутри чешуек можно приклеить маленькие цветные горошины.

Чтобы свечка, остывая, не изогнулась, подвесьте ее за фитиль к веревке.

Такая свечка должна гореть в широком подсвечнике, так как с нее стекает много парафина.

Вот, что получилось у меня. Это было подарком моего любимому мужу на 23 февраля)

159 просмотров

 

Почти каждый день на протяжении нескольких лет она проходила одной и той же дорогой – от порога дома к перекрестку. Там, от перекрестка, ее путь мог быть разным – она могла пойти направо или налево, вверх или вниз. Но до перекрестка надо было дойти.

Пятьсот тридцать девять задумчивых шагов или четыреста восемьдесят семь торопливых.

Каждый раз, направляясь к перекрестку, она была чуточку разной. Иногда она была грустна, и тогда ее глаза отражали мировую скорбь и налетавшие на город тучи. Иногда она злилась, и казалось, что воздух пронизывают миллионы крошечных молний. Однако гораздо чаще девушка улыбалась собственным мыслям, и солнце мягко светилось в ее рыжеватой гриве, а прохожие невольно улыбались ее невесомому полету где-то в полушаге над землей.

Каждый раз, подходя к перекрестку, девушка невольно замедляла шаги, вне зависимости от своего настроения. Потому что рядом с фонарем сидела большая серая кошка.

- Кис-кис, - звала девушка и растерянно встряхивала каштановой головой.

Никакой кошки не было – рядом с фонарем из земли торчал побитый временем старый пень.

Девушка пожимала плечами и шла дальше, вспоминая при этом, что уже не раз принимала запыленный пень за серую кошку, и думала о том, пора бы запомнить, что никаких кошек у перекрестка не бывает, зато есть остатки давным-давно спиленного дерева.

Дереву очень не повезло с самого рождения. Оно выросло слишком близко к дороге, и пролетавшие мимо автомашины часто задевали его ветви. Трава рядом выгорала очень быстро, едва успев проклюнуться по весне, а ближайшие деревья росли в отдалении, и оно могло лишь грустно махать им издали, напоминая о своем существовании.

Однажды к нему подошли люди, что-то обсудили, и потом пронзительно завизжала пила, лишая его ствола. Пропахшая гарью и пылью крона рухнула вниз, и ее увезли.

Дерево долго плакало вслед, понимая, что лишилось возможности даже поприветствовать своих притихших родичей. А потом оно стало учиться мечтать.

Дерево мечтало, что однажды проснется на рассвете, с наслаждением потянется, грациозно выгнув спинку, умоет ясноглазую усатую мордочку мягкой лапкой, и пойдет навстречу новому дню, гордо подняв пушистый хвост.

Хвост обернулся вокруг лапок.

Серая кошка склонила остроухую голову набок, рассматривая пасмурный осенний день.

Где-то под деревьями, которые росли неподалеку, шуршала в опавших листьях мышка. Подумав, что надо бы познакомиться с ней поближе, кошка ухмыльнулась и облизнулась розовым шершавым языком.

Среди множества запахов и звуков просыпающегося мира кошка уловила приближение кого-то знакомого.

Кошка настороженно всмотрелась в идущую к перекрестку девушку. Ей почему-то стало страшно, и захотелось стать невидимой и неброской, как старый пень.

Девушка подошла к перекрестку и, еще не успев повернуть голову, обронила:

- Кис-кис…

И замерла, во все глаза глядя на кошку.

- Ой.

Кошка почувствовала, как от девушки поплыла волна удивительного аромата – испуга, недоумения и восторга. Запах был настолько изумительным, что она невольно мурлыкнула.

- Киса, какая же ты красивая, - девушка наклонилась к кошке, протягивая узкую ладонь, - Киса-киса, у меня ведь даже ничего вкусненького нет с собой.

Кошка принюхалась к ладони и позволила себя погладить. Ей неожиданно захотелось, чтобы эта девушка гладила ее каждый день. И – что она там сказала насчет вкусненького?

Кошка внимательно посмотрела в глаза девушки и решительно замяукала.

Девушка выпрямилась, рассматривая кошку.

- Если что – имей в виду, что меня часто не бывает дома, - предупредила она.

Кошка презрительно фыркнула.

- С другой стороны, ты права, - согласилась девушка, - Должен же кто-то сторожить мой дом, пока меня нет. Пойдем?

Кошка запрыгнула ей на руки, и девушка зацокала каблучками, возвращаясь домой.

- Знаешь, возвращаться – дурная примета, но кошки… Кошки - это к счастью. Так что будем считать, что я сейчас иду к счастью, - тихо объясняла урчащей кошке девушка.

Солнце, выглянувшее из-за туч напоследок перед первым снегом, ласково поцеловало рыжую макушку.

Татьяна Сальникова

- Просыпайся… Ну просыпайся же…

Серебристая тень заметалась вокруг кроватки с новорожденной девочкой.

Малышка не слышала, она хрипло и часто дышала, жар затуманивал ее дорогу в жизнь.

Тень замерла, прислушиваясь к шуму из соседней комнаты. Там бурлил праздник – отмечали рождение дочери. Пьяные голоса доносились обрывисто, срываясь, и вдруг сквозь гам отчетливо прозвучали слова:

- А пусть просто будет счастлива… Пусть ее любят…

Тень вздрогнула. Вернулась к кроватке.

Она была не слишком опытным хранителем, совсем новичком.

Ее сил не хватало на то, чтобы разогнать гудящих гостей и заставить родителей броситься к ребенку и звонить, звонить в скорую, и дозвониться, и застать смену именно того врача, который мог бы спасти эту крохотную жизнь.

Она могла рассчитывать лишь на те небольшие навыки, которые получила, охраняя людей ранее. Она не была уверена в том, что хранила их хорошо, но кое-что из приобретенного опыта могло пригодиться.

- Они хотят, чтобы тебя любили…

Тень пристроилась на спинке кроватки, осторожно загородила спящего ребенка от сквозняка крылом и задумалась, перебирая воспоминания.

Судьба девочки была практически предопределена. Она должна была уйти в младенчестве, оставив за собой повод для еще одного собрания гостей. Одного из тысяч. Однако фраза, брошенная ее пьяной матерью, могла стоить очень дорого. Целую жизнь. И, быть может, жизни многих других.

Тень с сомнением посмотрела на девочку. Та не была красавицей, и вряд ли бы стала ею, даже если ее хранил бы не новичок, а один из архангелов. Правда, архангелы крайне редко соглашаются на миссию хранителей. Даже совета у них не спросишь…

Тень вздохнула, пошевелила крыльями. Если бы только она могла подарить этому крошечному существу любовь… Это спасло бы не только девочку. Это спасло бы ее собственное положение, потому что ангел-хранитель, который не умеет хранить своих подопечных – это ошибка природы.

Девочка захныкала во сне, но тень склонилась к ней, пошептала ласково, и ребенок затих.

Тень беззвучно спрыгнула с кроватки и подошла к окну. Ночной сад оглушительно звенел, и пахло спелыми яблоками.

Тень сладко потянулась. Больше всего на свете ей хотелось бросить скучную работу, которая не приносила ей радости и вернуться в те далекие дни, когда мир был совершенно другим, а ее шаги еще оставляли в песке легкие отпечатки…

Была Страстная Пятница. В церквях и на площади, как всегда, собралась целая толпа. Ну и вонь…

Золотоволосая красавица скривила брезгливую гримасску, заметила пристальный взгляд стоявшего неподалеку мужчины и торопливо отвернулась, принимая благостный вид и осеняя себя крестом.

Муж стоит рядом. Заметил ли он, что какой-то невежа пялится на нее, не отводя глаз? Будет скандал, если заметил. Или даже дуэль…

Девушка скосила хитрые черные глаза на замершего у колонны мужчину, который, похоже, забыл, зачем пришел в церковь святой Клары, и сразу пожалела об этом.

Незнакомец ждал ее взгляда и просто вцепился в нее своими страшными немигающими глазами, в которых плескалось что-то невиданное, необузданное…

Девушка усилием воли отвела взгляд от гипнотического взора и стала с преувеличенным вниманием слушать мессу. Вот же неприятный тип – вертелось в голове.

Ей почему-то было очень стыдно, и даже не того, что ее странное смущение и жадно-пристальный взгляд чужака могли заметить болтливые соседки или муж. Ее страшило и повергало в смятение ощущение того, что незнакомец словно содрал с нее тяжелое бархатное платье, украшенное жемчугом, и тонкими нервными пальцами с полированными ногтями снял с нее нежную кожу, вынул из груди трепещущее сердце, изучил все ее чувства, сомнения и метания и, приняв и осознав ее всю, до самых кончиков пальцев, осторожно и бережно отпустил на волю, как отпускают на волю пойманных для забавы птичек.

Она невольно передернула плечами и стиснула влажные от ужаса ладони в отчаянной и невнятной молитве. Муж покосился на нее, но ничего не сказал.

…Месса закончилась, и маркиз потянул ушедшую в молитву супругу за собой. Подойдя к чаше со святой водой, белокурая красавица огляделась по сторонам, боясь вновь увидеть незнакомца, смутившего ее мысли. Его нигде не было, и с удивлением для себя она почувствовала обидный укол разочарования.

- Лора, вы идете? – раздраженно спросил маркиз.

Девушка улыбнулась мужу проникновенно-невинной улыбкой и царственно оперлась на его руку. Имя Лора она не любила. Гораздо милей ей было сравнение с лавром, но объяснить это супругу она не могла никогда.

Тень очнулась. Луна, казалось, не сдвинулась с места. Девочка в кроватке дышала все так же хрипло и тяжко. Из-за стены доносились пьяные песни.

Тень отвернулась от окна, подошла к кроватке, неловко подбирая крылья.

- Кажется, я знаю, как тебе помочь, - она обращалась к ребенку, - только это значит, что на этот раз мне придется прожить человеческую жизнь по-другому. Ты первый раз пришла в этот мир, и если тебе придется уйти, то ты не сможешь стать ангелом. Ты еще хуже разбираешься в жизни и смерти, чем я… На самом деле, я почти ни в чем не разбираюсь… Разве что в любви, и именно о любви просила для тебя твоя мать. Она, правда, хотела еще и счастья, но она почему-то думает, что счастье – только в любви. На самом деле, это не так, но у каждого свой путь… Понимаешь меня, нет?

Тень осторожно коснулась влажного лба девочки.

- Совсем горячая… Да… Шансов у тебя нет, и мне тебя жалко. Мы попробуем пройти этот путь вместе. Ты кое-чему научишься, и лет через восемьдесят станешь учеником ангела. А я… Я попробую принять то, от чего отказалась в прошлый раз.

Тень улыбнулась ребенку.

- Знаешь, это невероятно сложно – узнать Любовь. Еще сложнее согласиться с тем, чтобы твоя жизнь полетела в пропасть ради призрачного ощущения, что твоя душа раздвоена на два тела… Пока не шагнешь в пропасть, никогда не узнаешь, могут ли развернуться за твоей спиной крылья. Наверное, я бы никогда не стала ангелом, но мне повезло – один человек очень сильно любил меня. И писал стихи… Я была совсем другой в его стихах – я была краше, возвышенней и чище… Не знаю, почему он описал меня такой – ведь он видел мою душу до самого дна. И еще он знал, каким-то невероятным образом знал то имя, которое нравилось мне больше имени, данного при крещении…

Тень мечтательно склонила голову к плечу.

- Твоя мать пожелала тебе любви… Этого желают все люди. Но принимают Любовь далеко не все. И даже те, кто принимает ее, не всегда способны удержать ее. Это великий дар, но слишком часто он похож на проклятье… Ты не боишься?

Тень прислушалась к голосам из-за стенки.

- Хотя у тебя нет выбора, дорогая. Или мы с тобой рискнем, или ты уйдешь за пределы этого мира, а он прекрасен… Знаешь, пожалуй, этот мир – это единственное, ради чего стоит терпеть все это – рождение, взросление, смерть… Любовь – это и есть мир.

Тень умолкла.

Она знала, что нужно делать, но ей было страшно.

Опять проживать человеческую жизнь, опять учиться ходить, читать и писать, работать, работать, работать…

Тень вздохнула и, резко обрывая сомнения, скомандовала:

- Ну, начали!

Огромные серебристые крылья распахнулись в тесной комнатушке, заполняя ее всю невиданной мощью, мелко задрожало стекло, закачалась люстра…

Перепуганные гости повысыпали на улицу. Протрезвевшая мать влетела в спальню, подхватила орущую дочь на руки и выскочила прочь…

Землетрясение закончилось так же внезапно, как началось.

Домой напуганные люди вернулись под утро.

Укладывая спокойно спящую дочку спать, хозяйка наткнулась в детской кроватке на потрепанный томик стихов.

- Петрарка… Откуда он тут взялся? Наверное, с полки свалился, когда тряхануло.

Она поставила книгу на полку и прилегла на широкую тахту рядом с детской кроваткой.

Над городом занимался золотистый рассвет.

Татьяна Сальникова

Волшебник Юм-Юм собирал рубины и изумруды, старые свитки и книги в переплетах с пряжками, звездную росу и человеческие души.

Шептались, будто он знает истинные Имена всех тварей подлунных и созданий надлунных, может разговаривать с камнями и деревьями, выведывая их тайны, и обретать над всем живым и мертвым неограниченную власть.

Его боялись… и тянулись к нему.

Ибо где еще можно было получить решение любой, самой сложной и мучительной задачи, как не у Юм-Юма? Самые сильные прочные зелья, отнимающие и возвращающие разум, чувства и здоровье, самые верные благословения и проклятия, самые надежные амулеты, талисманы, обереги и заговоренные доспехи и оружие, самое правильное слово, разверзающее землю и смиряющее бурю, самые могущественные чародейства, способные из песка создать армию в мгновение ока и обратить в бегство даже ветеранские полки – все это можно было получить у волшебника.

Короли и князья буквально были готовы вцепиться друг другу в бороды, лишь бы заполучить Юм Юма к себе на службу. Хотя при этом все они понимали, что служит Юм-Юм только своим загадочным и непонятным даже монархам силам.

Юм-Юм частенько переезжал из одного королевства в другое. От уговоров покидаемых государей он презрительно отмахивался, объясняя лишь, что дела он наладил, а дальше государь должен работать без магической помощи. Остановить его было невозможно. Так и убить, впрочем. Когда-то, в самом начале его карьеры волшебника, наивные князья, которые рисковали спорить с Юм-Юмом, встречались, но после того, как их княжества оказались поглощены соседями, уже никто не смел перечить ему. Юм-Юм был совершенно свободен в выборе пейзажа за окном и языка своих заказчиков.

Неудивительно, что помимо сплетен о могуществе Юм-Юма болтали и о несметных сокровищах, которые он скопил за долгие годы. Возможно, порой и находились безумцы, пытавшиеся покуситься на богатства волшебника, но никогда никто не слышал о том, чтобы хотя бы одному воришке удалось бы пробраться к сундукам с золотом и вынести хотя бы монетку. Силы, подчинявшиеся Юм-Юму, охраняли не только его самого, но и его сокровища.

Впрочем, многие бы удивились, узнав, что Юм-Юм считает наибольшей своей драгоценностью. Золото и пресмыкательство государей волшебник полагал лишь справедливой платой за те знания, которые позволяли ему одним движением воли изменять ход истории. Истинной ценностью Юм-Юм полагал власть. Ту власть, которую он обретал над людьми.

Власть требовала преумножения так же, как требуют его деньги. И Юм-Юм стал набирать учеников.

Это было удивительно, потому что обычно волшебники крайне неохотно делились своими знаниями с другими, и в среде магов и чародеев на Юм-Юма косились с неодобрением.

Юм-Юм же не обращал на мнение коллег никакого внимания. Он тщательно отбирал учеников, и гонял их целыми днями, заставляя изучать фолианты, сражаться с помощью магической силы и с ее же помощью – изменять реальность.

Спустя несколько лет после того, как Юм-Юм начал набирать себе учеников, он заметил, что его силы возрастают пропорционально количеству учеников, словно вместе им удается конденсировать волшебство из окружающей вселенной. Это окончательно убедило его в правильности выбранного пути, и он продолжил работу с молодыми волшебниками.

Среди своих учеников Юм-Юм особенно выделял юношу по имени Аойлай. Сплетники то утверждали, что Аойлай был младшим братом Юм-Юма, то предполагали, что он приходился волшебнику сыном, то предполагали, что Юм-Юм приблизил к себе своего возлюбленного. Фантазии кумушек всегда ограничивались родственно-постельными связями. Представить, что Юм-Юм видит в юном ученике свое собственное отражение и силу, почти равную своей собственной, было слишком сложно. Да и кому интересно сплетничать о том, что связывает магов, если есть возможность перемыть им косточки точно так же, как их моют соседям и знакомым?

Юм-Юм учил Аойлая с той строгой предвзятостью, которая характерна для многих учителей, которым дороги их ученики. Аойлай был избран и обласкан, но и спрос за малейшую ошибку и провинность с него был больше, чем с остальных. Впрочем, его это устраивало. Он любил учиться и любил власть над людьми почти столь же сильно, как и сам Юм-Юм.

Они действительно были больше, чем просто ученик и учитель. Они были друзьями – насколько это было возможно, учитывая огромную возрастную пропасть. Они были единомышленниками. Сумрачные и порой жестокие эксперименты, которые мастерски ставил Юм-Юм, исследуя природу магии, были притягательны и для Аойлая.

Однажды Юм-Юм приглядел девушку, обладавшую силой, не меньшей, чем у Аойлая. Она была наивна и красива – оптимальное сочетание для того, чтобы вылепить из нее волшебницу невероятной силы. Девушку звали Аюла, и чудеса ей хотелось творить гораздо больше, чем заниматься обычными девичьими делами вроде выпечки пирогов, вышивки платьев и танцев с деревенскими парнями.

Юм-Юм взял Аюлу в свою школу и почти мгновенно понял, что между Аойлаем и новенькой вспыхнуло соперничество. Аойлай вполне мог считаться полноправным волшебником, Аюла была очень неопытна, но сил у нее было побольше, чем у Аойлая. Назревал конфликт, потому что Аюле нравилось всегда и во всем быть лучшей, а Аойлай был готов придушить или превратить в лягушку самоуверенную девицу.

Юм-Юм взвесил все за и против, и заперся в своем кабинете на несколько часов. Приворотное зелье, в которое он не скупясь всыпал драгоценные ингредиенты, было самым лучшим, которое он сотворил за всю свою жизнь. И самым дорогим. Потому что для достижения постоянного эффекта ему потребовалось пожертвовать даже порошком драконьей крови, каждый грамм которого стоил несколько тысяч золотых.

Не зря его уже давно именовали лучшим чародеем современности. Зелье подействовало практически сразу.

Ученики, которые еще утром были готовы разругаться в пух и прах, притихли, и казалось, что реальность вокруг них трещит, искаженная воздействием зелья.

Юм-Юм удовлетворенно погрузился в дальнейшие исследования магии. Присутствие Аюлы значительно увеличило его силы, и когда конфликт между новенькой и Аойлаем был переведен в любовное русло, работать стало удобнее.

Аюла обучалась очень быстро, пожалуй, даже быстрее, чем Аойлай в свое время. Не смотря на то, что страсть, вызванная зальем Юм-Юма, искрила между молодыми людьми, Аойлай иногда признавался учителю, что его смущает то, что сам он менее способен, чем его возлюбленная.

Юм-Юм отмахивался от жалоб Аойлая, отвечая ему, что на его стороне опыт и занния, не стоит обращать внимание на успехи Аюлы, которые вполне могут оказаться случайным везением, вызванным расположением звезд.

Аойлай соглашался и уходил писать стихи, посвященные Аюле. Она мастерски поддерживала эту игру в слова, влюбленные составляли целые венки сонетов и поэм, посвященных друг другу.

Заметив странные возмущения в реальности, Юм-Юм потребовал у Аойлая показать ему стихи. Оказалось, что эмоции, кипевшие между учениками, после их облечения в рифмованные строки, превращались в довольно сильные заклинания.

Юм-Юм попробовал и сам писать заклятия в стихотворной форме – они работали безупречно. Чувствуя, что стоит на пороге великого открытия, он увлекся исследованием влияния слов на реальность.

Он читал изданных в разные времена и в разных странах поэтов, выписывал рифмы и составлял собственный реестр стихотворных заклинаний. Вскоре стало очевидно, что стихи имеют как созидательное, так и разрушительное воздействие на реальность.

Убедившись, что в его руках появилось оружие потрясающей силы, способной менять реальность, и при этом не требующее особых усилий со стороны мага, Юм-Юм задумался, где найти поэта, достаточно несчастного, чтобы его строки при определенной обработке превратились бы в оружие.

Экспериментировать с собственными стихами Юм-Юму не хотелось – он быстро установил, что любая рифма с негативным подтекстом в первую очередь ударяет по ее создателю. Стихи умерших поэтов также не годились. Они позволили только получить доказательства того, что поэт, наделенный волшебной силой, должен быть или счастливым, или мертвым. В основном хорошие поэты были глубоко несчастными, страдающими и трагически погибающими людьми. А знакомых живых поэтов у Юм-Юма было только двое, Аойлай и Аюла.

Юм-Юм внимательно пригляделся к ним. Они казались вполне счастливыми. Глаза светились, ресницы трепетали, сердца бились в унисон, все как и положено двум привороженным. Единственный диссонанс – остатки легкого соперничества, кто сильнее в магии. Даже жаль портить идиллию. К тому же, неизвестно, как они себя поведут, не скованные более любовными переживаниями. Юм-Юм понимал, что рано или поздно разрушение сказки, возникшей благодаря его колдовству, приведет к тому, что кто-то из его воспитанников покинет школу. В любом случае, несколько лет, чтобы пользоваться преимуществами их совместного присутствия под его крышей, у него еще есть.

Разрушать действие приворотного зелья всегда сложно. Особенно, если приворот сделан от души и мастером. Юм-Юм порой со вздохом вспоминал, как собственными руками высыпал в зелье порошок драконьей крови. Стоило только ценный продукт переводить. С другой стороны, если бы не порошок, возможно, ни Аойлаю, ни Аюле не пришло бы в голову писать стихи.

Отворотное зелье действовало медленно. Трещинки в отношениях учеников появлялись, но их было недостаточно, чтобы прорвать плотину, сковавшую их души.

Тем не менее, когда Юм-Юм следующий раз попросил Аойлая показать стихи, он увидел, что отворотное зелье оказывало свое влияние на учеников. Строки становились все более и более грустными, и тоска, сквозившая в стихах, стала подтачивать отношениях молодых людей, присоединившись к действию отворота. Небо все чаще затягивали тучи и моросили холодные мелкие дожди.

В тот день, когда Аюла появилась к завтраку с почерневшим лицом и потухшими от горя глазами, упавшая звезда разрушила столицу соседнего княжества и выжгла лес на несколько дней пути.

Юм-Юм был удовлетворен: придуманное им оружие действовало. Но оно разрушало Аойлая и Аюлу. Они то ругались, то пытались мириться, то избегали встреч друг с другом.

Юм-Юм долго размышлял над тем, кто из учеников ему ближе, и без чьего присутствия он сможет обойтись. Он понимал, что если не устроить так, что кто-то из них покинет его дом, может случиться гораздо большая беда, чем падение метеорита.

К его удивлению Аюла словно услышала его мысли. Она пришла просить отпустить ее. Находиться рядом с Аойлаем было невыносимо для нее, и ей захотелось уйти.

Юм-Юм какое-то то время сопротивлялся, чтобы ученики не проведали, что на самом деле решение девушки избавило его от необходимости делать выбор, но в конце концов отпустил Аюлу.

Она покинула школу, и больше Юм-Юм и Аойлай ничего о ней не слышали. Возможно, ей удалось каким-то образом разгадать причины своей любви и разрыва с возлюбленным. Возможно, она нашла способ избавиться от последствий заклятий Юм-Юма. Возможно, опять научилась писать созидающие стихи и ушла творить собственный мир, в котором не было места мрачному колдовству Юм-Юма и ревнивой зависти Аойлая. Те крупицы порошка драконьей крови, которые достались вместе с зельем ее душе, вполне могли придать ей силу, достаточную для этого.

Айолай не слишком беспокоился вопросом, куда исчезла его бывшая возлюбленная. Без нее ему стало легче дышать, и он занимался магией с еще большим прилежанием, чем раньше. Правда, стихов, которые могли менять цвет и текстуру реальности, уже не писал.

Юм-Юм был немного огорчен тем, что после того, как Аюла покинула его школу, его силы уменьшились, но вскоре он набрал нескольких молоденьких учеников, и их чувства и страсти вполне компенсировали ему утрату Аюлы. Свои эксперименты над влиянием стихов на реальность он продолжал еще очень долго, используя для этого новичков. Сплетники продолжали рассказывать, что волшебник Юм-Юм собирает рубины и изумруды, старые свитки и книги в переплетах с пряжками, звездную росу и человеческие души.

Татьяна Сальникова

Первые девять лет своей жизни Янка была совершенно счастлива. Не безоблачно, а именно совершенно, потому что легкие облачка, иногда нарушавшие покой ее бытия, лишь придавали вкус пряностей ее крошечной биографии.

Иногда Янка сама придумывала себе приключения, иногда их подбрасывала судьба, видимо для того, чтобы побаловать ее или, напротив, попытаться объяснить некоторые законы жизни среди людей.

Первое, самое далекое воспоминание Янки было не слишком приятным, но именно благодаря нему, а точнее, вопреки, она научилась не бояться темноты.

Ей было около года или чуть меньше. Родители, укачав беспокойного ребенка, ушли в гости к друзьям.

Что разбудило ее, Янка, конечно уже, не помнила, но пробуждение в пустой, темной и гулкой квартире она помнила хорошо. Каким-то звериным чутьем она сразу поняла, что родителей нет рядом, и заревела. От ужаса. Ей не хотелось есть, не хотелось на руки к матери. Это она помнила четко. В тот жуткий момент ей хотелось просто ощутить, что в доме есть жизнь.

Родители пришли нескоро, и все это время Янка обиженно и сердито хныкала, пытаясь сообразить, что такого страшного она натворила за день, что ее бросили на произвол судьбы. Родители были не в восторге от завершения удачного вечера и высказали плачущей дочери все, что они о ней думали. Янка обиделась еще больше, плакать перестала и решила для себя, что лучше сидеть в темноте, чем слушать нотации.

Другие воспоминания были скорее забавными, чем грустными или страшными.

Например, когда Янке было около трех, ее попытались отдать в детский садик. В детском садике пахло чем-то неприятным, на обед был странного вида супчик с плававшей в жидком бульоне крупно порезанной морковью, а заправляла всем этим странным царством несимпатичная воспитательница. Янке в садике ужасно не нравилось, и она решила сбежать.

Бежать было далеко – садик был расположен в поселке, а дом – рядом с крошечным аэропортом, в паре километре от поселка. И Янка уговорила катавшихся на велосипедах мальчишек помочь ей добраться до дома.

Горячий ветер бил в лицо, когда она пыталась высунуть счастливую мордочку из-за спины мальчишки, который вез ее к аэропорту. Янка жмурилась от ослепительного солнца и предвкушала, как обрадуется мама, когда увидит ее, самостоятельно добравшуюся до дома.

Мама не обрадовалась. Скорее, она рассердилась. По-крайней мере, шлепала дочку от всей души. А утром отвела в садик.

Через неделю Янка заболела, и ее положили в больницу. В садик она не вернулась – родители приняли решение, что проще доплачивать соседке, сидевшей в декрете, за догляд за дочерью, чем еще раз переживать из-за того, что медсестра никак не может найти вену на ее руке, чтобы поставить капельницу.

Потом они переехали. После выжженной солнцем пустыни город казался Янке очень зеленым. На самом деле зелени почти не было. Зато были верблюды. Они гуляли по улицам небольшими семьями, и горбы величаво покачивались над желтоватыми пыльными обрывами, спускавшимися террасами к морю.

На море Янка могла смотреть часами. Зимой оно казалось чуть изогнутым, словно громадная линза, и над серой тяжестью волн порой пробегали белоснежные барашки. Ближе к пирсам сбивались в огромную галдящую стаю лебеди и настырно требовали положенную порцию хлебного мякиша. Янка любила кормить их. А однажды увидела, как умирала одна из них – уплыв далеко прочь от собратьев, лебедь прощался с миром, волной и ветром.

А однажды по весне Янка увидела совершенно небывалое. К белым крыльям лебедей она привыкла, чайки тоже были привычны, а вот огромных розовых птиц со странными изломанными клювами, видела впервые. Фламинго цепочкой вытянулись над сизо-синей кромкой воды и вскоре исчезли вдали.

В пыльном и пустом, словно на вырост, городе, Янка однажды потерялась. Мама отвлеклась на секунду, и Янка исчезла. Ее искали все – знакомые, милиционеры. А нашлась она сама, придя через несколько часов после пропажи домой. Оказалось, она ушла в котлован, подготовленный для строительства нового дома, чтобы поискать там клад – не зря же экскаваторщик там каждый день что-то искал.

В другой раз Янка допоздна гуляла с родителями, засмотрелась на луну, шагнула на дорогу, и ее едва не сбила машина. Она потом долго пыталась объяснить перепуганным родителям, что луна была необыкновенная, апельсиновая и большая-пребольшая, словно на картинке. Ее отшлепали и запретили отходить даже не шаг.

В этом городе у Янки появились друзья. Они были чуть старше ее, и благодаря их рассказам Янка гораздо быстрее населила свой мирок странными образами, мечтами и страхами.

Лучше всех удавалось рассказывать истории у девочки Алии, которая была такая большая, что уже знала буквы и собиралась в школу. Особенно Янке запомнилась история о земляных человечках.

Сделав страшные глаза, Алия собирала вокруг себя стайку малышни, и рассказывала, что когда строили дома, в которых они все жили, в подвалах замуровали земляных человечков. Злой дядька из соседнего двора наложил на человечков заклятье, и если будет пожар, человечки станут расти, станут огромными, выше и сильнее самого высокого и сильного взрослого и всех убьют.

Однажды, когда Алия рассказывала о земляных человечках, мимо пронеслась пожарная машина. Дети с визгом бросились врассыпную. Янка побежала в сторону, в которую ехала пожарная машина.

Она увидела, как тушили огонь в подвале дома в соседнем микрорайоне, и больше не сомневалась – пожарные уничтожали чудовищных земляных монстров. С тех пор она стала избегать лазить в подвалы – мало ли, кто там притаился.

Другой приятель Янки, Рашид, тоже был постарше ее. Рашид оказался незаурядным педагогом. Зная неуемный характер маленькой подружки, он ужасно переживал, что она может пораниться в кучах строительного мусора, наваленных в их ремонтируемых квартирах, и особенно – что она ухватится за оголенные провода. Тогда он придумал, что в розетках живут ужасно кусачие змеи, и лучше их не трогать. Он рассказывал так уверенно, что Янка поверила. Ремонты закончились благополучно.

Стены в отремонтированной квартире были обшиты деревом. Кое-где его покрыли лаком, а кое-где оставили нелакированным. Можно было прижать нос к чистым доскам и вдыхать изумительный аромат дерева, всей грудью, так что от глубины вдоха начинало ломить легкие.

Еще там была огромная лоджия, по которой из спальни можно было на цыпочках пробраться на кухню и утащить у отвлекшейся куда-нибудь мамы ложку крема для праздничного торта или конфету.

В таких рискованных набегах на кухню Янка не пыталась покушаться только на яблоки. Отец привозил их из Алма-Аты. Вкус у яблок был волшебный, и пахли они так, что слышно было через дверь, вот только съесть такое яблоко целиком у Янки никогда не получалось.

Откармливаться яблоками и клубникой Янку частенько отправляли к бабушке в далекую Алма-Ату. Янка не выносила на дух и то, и другое, но к бабушке ездить обожала, потому что бабушка никогда не ругала ее по пустякам и всегда читала ей сказки.

В Алма-Ате у Янки была целая коллекция игрушек. Семья медведей, игрушечный пистолет, стрелявший пластиковыми шариками и множество кукол.

На самом деле кукла Янке была нужна только одна. Ее звали Гердой, у нее были пушистые мягкие черные ресницы, синие глаза и русые волосы. С ней Янка могла играть бесконечно.

Остальные куклы были предназначены для проведения экспериментов. Их можно было покрасить фломастерами, подстричь налысо, выбросить с четвертого этажа тайком от взрослых. Правда, на утро после полета в ночь кукол обычно обнаруживала тетка, подметавшая двор, и неизменно будила окрестные дома криками о том, что ребеночек опять потерял куколку. Янка пыталась несколько раз пристрелить тетку с метлой из своего пистолета, но ей мешали густые ветви яблонь, которые росли под окнами бабушкиной квартиры.

У бабушки было хорошо.

Янка никак не могла решить, когда у бабушки лучше – летом или зимой. Летом было весело играть на балконе, представляя себя то на борту корабля, то в лесной хижине. А зимой были новогодние елки.

Елки Янка обожала. Дед Мороз и Снегурочка Янку не слишком впечатляли – она уже с четырех лет полностью разочаровалась в них, потому что однажды подсмотрела, как бабушка и родители прячут подарки в ее комнате, думая, что она возится с игрушками в зале. По семейной легенде, подарки приносил Дед Мороз, пролазивший в спальню через приоткрытую форточку, как только Янка засыпала. Увидев, как в традиционные места обнаружения подарки раскладывают родные, Янка расстроилась и подумала, что огромной глупостью было верить в Деда Мороза – потому что даже если бы он был, в узкую форточку точно не пролез бы. Родным она ничего не сказала, чтобы не растаивать их, и легенда о Деде Морозе жила в семье еще несколько лет.

Тем не менее, Янка обожала новогодние елки. На них можно было увидеть Бабу Ягу. Этот персонаж вызывал у Янки благоговейный трепет. На детских спектаклях она всегда старалась подсказать Бабе Яге, охотившейся на тугодумных Иванов-Царевичей, где прячутся супергерои, и очень расстраивалась, что Баба Яга не слышит. Однажды Янка настолько разозлилась, что Баба Яга не слушает подсказок и не бросается на Ивана-Царевича, что хорошо поставленным детским голоском заявила на весь зал, что Баба Яга, наверное, дура. Этого Баба Яга не выдержала, повернулась к залу и рявкнула, что все прекрасно слышит, и что Янка ей мешает охотиться на Ивана-Царевича. В зале хохотали, а Янка, которая была одной из маленьких в зале, испугалась – ведь Баба Яга, казавшаяся до этого образом откуда-то издалека, вдруг стала такой близкой и обратилась непосредственно к ней.

Янка стала активнее приставать к бабушке, чтобы та читала ей книжки. Какое-то время бабушка мужественно читала внучке вслух бесконечные книжки, но потом ей это надоело, и она научила Янку читать. Новое занятие Янке очень понравилось – можно было взять любую книжку и погрузиться в далекий волшебный мир.

А вот считать Янка не любила. И чистописание у нее хромало – почерк был неровным. Буквы то торопились, то наоборот, растягивались длинными червяками через всю пропись. Но писала она без ошибок, и предложения строила неплохо.

К тому времени Янкины родители окончательно перебрались в Алма-Ату. В Янкиной спальне стояло мамино пианино, на котором она пыталась играть крошечными пальчиками незатейливые мелодии. Под потолком и на столе красовались легкие авиамодели и макеты парусников, которые Янка собирала вместе с отцом.

Тем обиднее было, когда ее сначала отказались принимать в школу – Янка было только шесть лет, и она была очень маленького роста. Родители были готовы согласиться с учителями, но Янка так просилась отправить ее в школу, что они решили попробовать отдать ее не в соседнюю с домом школу, а школу, которая была чуть подальше.

В свой первый день в школе Янка была сказочно гордой и счастливой, и даже отсутствие передних молочных зубов и дурацкие косички каральками совершенно не мешали ее счастью. На некоторых фотографиях она вышла шкодливым постреленком с хитрыми глазами, а на некоторых – очень важной и серьезной дамой с букварем.

Училась Янка на пятерки и четверки – всегда подводило чистописание, да с математикой бывали затруднения. Но самым сложным было избежать двоек за поведение.

Янка не была задирой, но спуску тем, кто пытался задирать ее, не давала никогда. К тому же, молоденькая учительница изначально допустила ошибку, посадив к тихой с виду девочке, которая неплохо училась, явного хулигана – видимо, надеясь, что общество хорошей девочки пойдет ему на пользу. Мальчуган сразу понял, что ему крупно повезло – можно будет безнаказанно списывать, таскать фломастеры и дергать за косички, такая мелкая сдачи дать не сможет. Оказалось, что Янка сдачи дать может запросто. Подергать за косички он даже не успел попытаться – ему хватило нескольких попыток списать что-то из ее тетрадки, каждая из которых заканчивалась тем, что Янка со всей дури спихивала его со стула. Последнее падение закончилось для хулигана, которого боялись почти все одноклассники, переломом руки и сотрясением мозга. А у Янки появились первые двойки за поведение.

К концу первого класса одноклассники, наконец, усвоили, что Янка может полезть в драку с кем угодно, независимо от размера противника, и попытки дразнить ее, списывать из ее тетрадок или таскать за косы, прекратились. Двойки из ее дневника и вызовы к директору родителей тоже сошли на нет.

Когда Янка пошла во второй класс, у нее родилась сестренка. Янка ходила на цыпочках и восхищенно косилась на маленькое чудо. Ей нравился запах, который появился в доме, новые звуки и ощущения. Иногда ей разрешали взять крошечное глазастое существо на руки, и Янка в такие моменты думала, что это самая лучшая игрушка на свете.

А потом…

Однажды вечером Янка сидела в своей комнате, читала книжку. Сестра спала в соседней комнате. С кухни доносились приглушенные голоса родителей. Янка запомнила, что было очень-очень тихо, лишь едва слышные голоса отца и матери, да тиканье часов разрезали тишину позднего вечера.

Каким-то шестым чувством, по каким-то обрывкам еле различимых фраз, Янка поняла, что происходит катастрофа. Ее жизнь мгновенно рассыпалась, и она отчетливо ощущала, как отрываются от веток за окном последние ноябрьские листья.

Задыхаясь от нахлынувшей боли, она словно нырнула в ту давнюю ночь, когда впервые в жизни почувствовала душащие пальцы одиночества на горле.

Шатаясь, Янка добралась до двери спальни. Ей хотелось броситься на кухню, заорать во всю силу, разорвать своим появлением то, что происходило там, но давний, почти забытый страх пустых комнат сковал ее, и она бессильно опустилась на пол, сотрясаясь от беззвучных рыданий.

Через несколько минут в коридоре раздались шаги. Отец открыл входную дверь, тихо прикрыл ее за собой и исчез. Навсегда. За окном шелестел листвой ноябрь.

Янкино детство закончилось. Янкина жизнь продолжалась.

Татьяна Сальникова

Жил да был плюшевый кролик, и в начале он был просто отличный. Он был толстенький и мягкий, каким и должен быть настоящий кролик; шубка его была в коричневых и белых пятнышках, и у него были настоящие усы из ниток, а ушки на подкладке из розового атласа. Тем рождественским утром, когда он сидел в носке Мальчика и держал в лапках веточку остролиста, он был просто красавчик.

В носке были еще другие подарки – орехи, апельсины и игрушечный паровоз, а еще миндаль в шоколаде и заводная мышка, но Кролик все равно был самый лучший. Почти два часа Мальчик любил его, а потом в гости пришли тети и дяди, и началось восхитительное шуршание оберточной бумагой и распаковывание пакетов, и в предвкушении всех этих новых подарков Плюшевый Кролик был забыт.

Долгое время он жил в шкафу для игрушек или на полу в детской, и о нем никто и не помнил. Он был застенчив от природы, и другие, более дорогие игрушки, унижали его, потому что он был сшит всего-навсего из плюша. Заводные игрушки вели себя весьма высокомерно и смотрели на всех свысока; у них было полно новых идей, они притворялись настоящими. Модель лодки, пережившая два лета и потерявшая почти всю свою окраску, переняла их манеру и никогда не упускала случая поговорить о своем такелаже, используя технические термины. Кролик не мог назвать себя моделью чего бы то ни было, поскольку он не знал, что на свете есть настоящие кролики. Он думал, что они так же, как и он, набиты опилками, и понимал при этом, что опилки - это что-то совершенно старомодное, то, о чем ни в коем случае нельзя говорить в кругах, исповедующих передовые идеи. Даже Тимоти, деревянный лев на шарнирах, которого сделали солдаты-инвалиды, и который должен был бы иметь более свободные взгляды, задирал нос и притворялся, что имеет связи в Правительстве. Среди них всех маленький бедный Кролик поневоле чувствовал себя незначительным и совершенно обычным, и единственной игрушкой, которая была добра к нему, была Лошадка.

Лошадка жила в детской намного дольше остальных. Она была такой старой, что ее коричневая шкура местами облезла и вытерлась, так что видны были швы, и большая часть ее хвоста была повыдергана на бусы из бисера. Она была мудра, потому что видела, как многие поколения заводных игрушек появлялись в детской и хвастались, и важничали, а потом их часовые пружины ломались и они исчезали. Она знала, что они были всего-навсего игрушками, и что они никогда бы не превратились во что-нибудь другое. Ибо магия игрушек – это очень странная и чудесная магия, и только такие старые, мудрые, бывалые игрушки, как Лошадка, все в ней понимают.

«Что такое НАСТОЯЩИЙ?», спросил Кролик, когда они лежали рядышком у каминной решетки в детской, пока Няня не пришла убираться в комнате, – «Это что, когда у тебя внутри что-то жужжит и снаружи торчит ключик?»

«Настоящий не значит то, как ты сделан», – ответила Лошадка, – «Это то, что с тобой происходит. Когда ребенок любит тебя долго-долго, не просто играет с тобой, а ПО-НАСТОЯЩЕМУ тебя любит, тогда ты и становишься Настоящим».

«А это не больно?», спросил Кролик.

«Иногда», – ответила Лошадка, которая всегда говорила правду, – «Но когда ты Настоящий, это не важно».

«А это происходит сразу, как будто тебя завели, или постепенно?»

«Это не происходит сразу», – сказала Лошадка, – «Ты становишься. Это длится довольно долго. Вот почему это не происходит с теми, кто легко ломается, имеет острые края или требует бережного обращения. Обычно к тому времени, как ты становишься Настоящим, ты уже истискан так, что вылезает большая часть твоей шкуры, глаза выпадают, лапы отваливаются да и сам ты выглядишь весьма потрепанным. Но это не имеет совсем никакого значения, потому что, уж если ты Настоящий, то ты не можешь быть некрасивым, разве что для тех, кто ничего в этом не понимает».

«Ну ты-то настоящая?», спросил Кролик. И сразу же пожалел, что сказал это, потому что Лошадка могла обидеться. Но она только улыбнулась.

 

«Дядя Мальчика сделал меня Настоящей», ответила она, – «Это было очень давно; но, уж если ты стал Настоящим, то не можешь снова стать игрушечным. Это навсегда».

Кролик только вздохнул. Он подумал, что пройдет очень много времени, пока вот эта магия Настоящего не произойдет с ним. Он жаждал стать Настоящим, узнать, каково это; и все же его удручала мысль о необходимости становиться потрепанным и терять глаза и усы. Жаль, что Настоящим нельзя стать без того, чтобы с тобой не происходили такие неприятные вещи.

В детской всем управляла Няня. Иногда она совсем не обращала внимания на лежащие вокруг игрушки, а иногда, без всякого повода, она налетала, как ураган, и распихивала их по шкафам. Она называла это «прибраться», и все игрушки это ненавидели, особенно оловянные. Кролик особенно не страдал от этого, потому что, куда бы его ни швырнули, он всегда приземлялся мягко.

Как-то вечером, когда Мальчик ложился спать, он никак не мог найти китайскую собачку, с которой всегда спал. Няня торопилась поскорее уложить его, и искать китайскую собачку ей было совершенно некогда, так что она просто обернулась и, увидев открытую дверцу шкафа для игрушек, нырнула туда.

«На вот», сказала она, – «возьми своего старого Зайку! Спи с ним!» И она вытащила Кролика за ухо, и положила его Мальчику в руки.

В ту ночь, и многие другие ночи после нее, Плюшевый Кролик спал в кровати Мальчика. Поначалу это было довольно неудобно, потому что Мальчик крепко прижимал его к себе, наваливался на него или запихивал так глубоко под подушку, что Кролик едва мог дышать. И еще он скучал по долгим, полным лунного света часам в детской, когда затихал весь дом, и когда они беседовали с Лошадкой. Однако вскоре ему это начало нравиться, потому что Мальчик разговаривал с ним и делал для него отличные туннели под одеялом, которые, как он сказал, были похожи на норы настоящих кроликов. Еще они замечательно играли вместе, шепотом, когда Няня уходила ужинать и оставляла на камине горящий ночник. А когда Мальчик засыпал, Кролик уютно устраивался под его теплым подбородком и дремал всю ночь, крепко обнимаемый Мальчиком.

Шло время, и маленький Кролик был счастлив – так счастлив, что не замечал даже, как его красивый плюшевый мех становится все более облезлым, и что хвостик почти оторван, и что вся розовая краска стерлась с его носа там, где Мальчик целовал его.

Пришла весна, и они долгие дни проводили в саду, потому что, куда бы ни пошел Мальчик, Кролик следовал за ним. Мальчик катал его в тележке, устраивал для него пикники на траве и чудесные волшебные домики под кустами малины за клумбой. А однажды, когда Мальчика внезапно позвали в гости на чай, и Кролик был оставлен на лужайке до самой темноты, Няне пришлось идти искать его со свечой, потому что Мальчик не мог без него заснуть. Кролик был насквозь мокрый от росы и совершенно перепачканный в земле, потому что он залезал в норы, которые Мальчик рыл для него в клумбе, и Няня ворчала, вытирая его углом фартука.

«Понадобился старый Зайка!» ворчала она, «Сколько шума из-за какой-то игрушки!»

Мальчик сел в кровати и требовательно протянул руки.

«Дай мне Зайку!», сказал он, «Не зови его так. Он не игрушка. Он НАСТОЯЩИЙ!»

И когда маленький Кролик услышал это, он был счастлив, потому что понял, что то, о чем говорила Лошадка, наконец сбылось. Магия игрушек коснулась его, и он больше не был игрушечным. Он был Настоящим. Так сказал сам Мальчик.

Той ночью он был слишком счастлив, чтобы спать, и столько любви было в его маленьком сердце из опилок, что оно почти что разрывалось. В его глазах-пуговках, давно утративших лакировку, появились мудрость и красота, и даже Няня заметила это следующим утром, подняв его и сказав: «До чего ж у старого Зайки вид умный, удивительно!»

То лето было восхитительным!

Возле дома, в котором они жили, был лес, и после чая, долгими июньскими вечерами, Мальчик любил ходить туда, чтобы играть. Он брал с собой Кролика, и перед тем, как отправиться собирать цветы или играть в разбойников среди деревьев, он всегда устраивал для Кролика маленькое гнездышко среди папоротника, чтобы ему было там уютно, потому что он был очень добрый маленький мальчик и заботился о Кролике. Как-то вечером, когда Кролик лежал там один, наблюдая за муравьями, сновавшими туда-сюда в траве между его лапок, он увидел двух странных существ, высунувшихся из-за высоких стеблей папоротника возле него.

Они были такие же кролики, как и он, но очень мохнатые и совершенно новые. Их, наверное, очень хорошо сделали, потому что швов совсем не было видно, и они странно меняли форму, когда двигались, то они были длинные и худые, а то толстенькие и округлые, совсем не так, как он, всегда остававшийся одним и тем же. Их лапки мягко касались земли, и они близко подошли к нему, шевеля носами, а Кролик все старался увидеть, где торчит ключик – потому что он знал, что те, кто прыгает, обычно имеют что-нибудь для того, чтобы их заводили. Но он никак не мог его разглядеть. Они, очевидно, были какой-то новой моделью кроликов.

Они уставились на него, и маленький Кролик тоже смотрел на них во все глаза. Их носы все время шевелились.

«Почему бы тебе не встать и не поиграть с нами?» – спросил один из них.

«Мне не хочется», – ответил Кролик, потому что ему не хотелось признаваться, что у него нет часового механизма.

«Ха!» – сказал мохнатый кролик. «Да это легкотня!» – и он сделал большой прыжок в сторону и встал на задние лапки.

«Да ты просто не умеешь!» – сказал он.

«Умею!» – сказал маленький Кролик. «Я умею прыгать выше всех!» Он имел в виду – когда Мальчик подбрасывал его, но конечно же не хотел в этом признаваться.

«А ты умеешь прыгать на задних лапках?» – спросил мохнатый кролик.

Это был жестокий вопрос, потому что у Плюшевого Кролика вообще не было задних лапок! Вся его нижняя часть была сшита целиком, как подушечка для булавок. Он напряженно застыл среди папоротника, надеясь, что кролики не заметят этого.

«Я не хочу!» – повторил он.

Но у диких кроликов очень зоркие глаза. И этот вытянул шею и вгляделся.

«Да у него нет задних лапок!» – воскликнул он. «Ну и кролик – без задних лапок!». И он начал смеяться.

«Есть» – закричал маленький Кролик, – «У меня есть задние лапки! Я на них сижу!»

«Ну так вытяни их тогда и покажи мне, вот так!» – сказал дикий кролик. И он начал кружиться вокруг и танцевать, пока у маленького Кролика не закружилась голова.

«Я не люблю танцевать», – сказал он, – «Я лучше посижу спокойно».

Но все же ему очень хотелось танцевать, потому что он испытывал странное и новое щекочущее чувство, и отдал бы все на свете, чтобы прыгать так, как прыгали эти кролики.

Странный кролик перестал танцевать и подошел совсем близко. Он подошел так близко, что его длинные усики щекотали ухо Плюшевого Кролика, и тут он внезапно сморщил нос и распрямил ушки и отпрыгнул назад.

«Он пахнет неправильно!» – воскликнул он, – «Он вовсе не кролик! Он не настоящий!»

«Я Настоящий!» – сказал маленький Кролик, – «Я Настоящий! Так сказал Мальчик!» Он почти плакал.

Но тут раздался топот шагов, и Мальчик пробежал мимо них, и с легким прыжком и вспышкой белых хвостиков двое странных кроликов исчезли.

«Вернитесь и поиграйте со мной!» – позвал маленький Кролик, – «Ну пожалуйста, вернитесь! Я знаю, что я Настоящий!»

Но он не дождался ответа, только маленькие муравьи бегали взад и вперед, да папоротник раскачивался мягко в том месте, где пробежали те кролики. Плюшевый Кролик был совсем один.

«Ох!» – думал он, – «Ну почему они вот так убежали? Почему не могли остаться и поговорить со мной?»

Долгое время он лежал неподвижно, наблюдая за папоротником, и надеясь, что они вернутся. Но они так и не пришли, и вскоре солнце село, вокруг начали порхать белые ночные бабочки, и Мальчик пришел за ним и отнес домой.

Проходили недели, и маленький Кролик стал совсем старый и потрепанный, но Мальчик все так же любил его. Он так сильно любил его, что истискал все его усы, розовая подкладка на ушках стала серой, и коричневые пятнышки вылиняли. Он даже начал терять форму, и больше никому не казался кроликом, разве что Мальчику. Для него он всегда был красивым, и это единственное, что заботило маленького Кролика. Его не волновало, как к нему относятся другие люди, потому что Магия игрушек превратила его в Настоящего, а, когда ты Настоящий, твоя потрепанность не имеет значения.

И затем, как-то раз, Мальчик заболел.

Его лицо стало румяным от жара, и он разговаривал во сне, а маленькое тельце было таким горячим, что обжигало Кролика, когда он прижимал его к себе. В детской взад-вперед ходили незнакомые люди, и всю ночь горел ночник, и все это время Плюшевый Кролик лежал там, спрятанный под одеялом, и не пошевелился ни разу, потому что боялся, что если его обнаружат, то унесут, а он знал, что нужен Мальчику.

То время было долгим и томительным, потому что Мальчик был слишком болен, чтобы играть, и маленькому Кролику было очень скучно лежать вот так целый день без дела. Но он терпеливо прижимался к Мальчику и мечтал о времени, когда Мальчик выздоровеет, и они пойдут в сад, полный цветов и бабочек, и будут играть в чудесные игры среди зарослей малины, как играли раньше. Он придумывал самые разные восхитительные вещи, и, пока Мальчик лежал в полудреме, он подползал поближе к подушке и шептал о них ему на ухо. И вскоре жар прошел, и Мальчику стало лучше. Он мог уже сидеть в кровати и рассматривать книжки с картинками, и маленький Кролик лежал клубочком у его бока. И однажды Мальчику разрешили встать с кровати и одеться.

Утро было ярким и солнечным, окна были широко распахнуты. Мальчика вынесли на балкон, укутав пледом, а маленький Кролик оказался замотанным среди постельного белья, где он лежал и думал.

Завтра Мальчик уезжал на море. Все было собрано, и оставалось только выполнить указания врача. О них все время говорили, и маленький Кролик лежал под одеялом, высунув только голову наружу, и слушал. Комната должна быть продезинфицирована, а все книжки и игрушки, с которыми Мальчик играл в постели, должны быть сожжены.

«Ура!» – думал маленький Кролик, – «Завтра мы поедем на море!». Мальчик часто рассказывал о нем, и Кролику очень хотелось увидеть, как большие волны набегают на берег, и крошечных крабов, и замки из песка.

И тут его заметила Няня.

«А что делать со старым Зайкой?» – спросила она.

«С этим?» – переспросил доктор, – «Да ведь это просто скопище микробов скарлатины! – Сожгите немедленно. Что? Чепуха! Купите ему нового. Он больше не должен играть с ним!»

И вот так маленького Кролика сунули в мешок со старыми книжками и мусором, и унесли в конец сада за курятник. Это было отличное место для костра, просто садовник был тогда слишком занят, чтобы заняться им. Ему надо было выкопать картошку и собрать зеленый горошек, но он обещал прийти пораньше завтра утром и все сжечь.

Той ночью Мальчик спал в другой спальне, и у него был новый кролик. Это был отличный кролик, весь из белого плюша, с настоящими стеклянными глазами, но Мальчик слишком волновался, чтобы обратить на него внимание. Потому что завтра он уезжал на море, а это была сама по себе такая чудесная вещь, что он не мог думать ни о чем ином.

И пока Мальчик спал и видел во сне море, маленький Кролик лежал среди старых книжек в углу за курятником, и чувствовал себя очень одиноко. Мешок не завязали, так что, понемножку извиваясь, он сумел подползти к отверстию и выглянуть. Он немного дрожал, потому что привык спать в настоящей кровати, да и шубка его к этому времени была протерта до дыр объятиями и совсем не защищала его от холода. Он мог видеть стебли малиновых кустов, поднимающихся перед ним как джунгли в тропиках, под чьей сенью он играл с Мальчиком в былые утра. Он думал о долгих, залитых солнечным светом часах в саду – как они были счастливы – и великая печаль пришла к нему. Он увидел все, как бы проходящее перед его глазами, одно прекраснее другого, сказочные домики в клумбе, тихие вечера в лесу, когда он лежал среди папоротника и наблюдал, как муравьи бегали по его лапкам; тот чудесный день, когда он первый раз узнал, что Настоящий. Он думал о Лошадке и обо всем, что она ему рассказывала. Стоило ли быть любимым и потерять красоту, и стать Настоящим чтобы все закончилось вот так? И слеза, настоящая слеза, скатилась по его маленькому облезлому плюшевому носу и упала на землю.

И тогда произошла странная вещь. Там, где упала слеза, из земли вырос цветок, таинственный цветок, совсем не похожий на те цветы, что росли в саду. Изящные зеленые листья цветка были цвета изумрудов, а бутон, росший посреди этих листьев, походил на золотую чашу. Он был настолько прекрасен, что маленький Кролик позабыл про слезы, и просто лежал и смотрел на него. Вскоре бутон раскрылся и из него появилась фея.

Она была самая прелестная фея во всем мире. Ее платье было из жемчуга и капелек росы, и цветы были вокруг ее шеи и в волосах, но лицо ее было самым совершенным цветком из всех. Она подошла к маленькому Кролику и подняла его на руки, и поцеловала его в плюшевый нос, мокрый от слез.

«Маленький Кролик», – сказала она, – «Знаешь ли ты, кто я?»

Кролик взглянул на нее, и ему показалось, что он уже видел ее лицо, но только не мог вспомнить, где.

«Я – Фея игрушек», – сказала она, – «Я забочусь обо всех игрушках, которых любили дети. Когда они становятся старыми и потрепанными, когда они больше не нужны детям, я прихожу и забираю их с собой, и превращаю в Настоящих».

«А разве я не был Настоящим раньше?» – спросил маленький Кролик.

«Ты был настоящим для Мальчика», – сказала Фея, – «Потому что он любил тебя. Теперь ты будешь Настоящим для всех».

И она обняла маленького Кролика и улетела с ним в лес.

Стало светло, потому что встала луна. Лес был прекрасен, и листья папоротника сияли как полированное серебро. На поляне среди стволов деревьев дикие кролики танцевали со своими тенями на бархатной траве, но, когда они увидели Фею, то все перестали танцевать и обступили ее кольцом.

«Я принесла вам нового приятеля», – сказала Фея, – «Вы должны быть добры к нему, и научить всему, что необходимо знать в Стране Кроликов, потому что теперь он будет жить с вами!»

И она снова поцеловала маленького Кролика и опустила его на траву.

«Бегай и играй, маленький Кролик!» – сказала она.

Но маленький Кролик некоторое время сидел совсем неподвижно. Потому что, когда он увидел, как дикие кролики танцуют вокруг него, то внезапно вспомнил про свои задние лапки. Он не хотел, чтобы кролики увидели, что он сделан из одного куска. Он не знал, что, когда Фея поцеловала его в последний раз, она его изменила. И он бы, вероятно, просидел так долгое время, слишком застенчивый чтобы шевельнуться, если бы именно в тот момент что-то не пощекотало его нос и он не поднял заднюю лапку, чтобы почесать его.

И тут он обнаружил, что у него на самом деле есть задние лапки! Вместо грязного плюша у него была коричневая шубка, мягкая и блестящая, его ушки двигались сами, а усы были такие длинные, что касались травы. Он подпрыгнул, и радость от обладания этими задними лапками была так велика, что он начал на них прыгать по дерну, отскакивая в стороны и крутясь вокруг, как остальные, и пришел в такой восторг, что, когда наконец остановился, чтобы взглянуть на Фею, она исчезла.

Он наконец-то был Настоящим Кроликом, дома, вместе с другими кроликами.

Прошли и Осень, и Зима, а Весной, когда дни стали теплыми и солнечными, Мальчик отправился поиграть в лес за домом. И, пока он играл, два кролика вылезли из папоротника и уставились на него. Один из них был весь коричневый, а у другого были странные отметины на шубке, как будто давным-давно он был пятнистый, и пятнышки еще проглядывали. Было что-то знакомое в его маленьком мягком носе и круглых черных глазках, и Мальчик про себя подумал:

«Эй, да он похож на моего старого Зайку, который потерялся, пока я болел скарлатиной!»

Он так и не узнал, что это и правда был его собственный Зайка, который вернулся, чтобы взглянуть на ребенка, который первым превратил его в Настоящего.

В некоторой подворотне, в некотором подвале жил да был Исчезающий Кот. Виду он был матерого, местами драного, а Тот Самый Чеширский Кот, чье исчезание Исчезающий Кот унаследовал, приходился ему двоюродным дедушкой. Это, а также здоровый цинизм и общая улыбчивость – неплохое наследство. Был Исчезающий Кот бездомный и частенько голодный, но зато свободный. Про свободу его во дворе ходили легенды, что, мол, и дядя Петя его колбасой приманивал, и Леночка со второго подъезда сметаной и «Вискасом», да только не дался, съест да и был таков – исчез, иногда постепенно, иногда сразу, оп – и нет его, одна улыбка в воздухе тает, ибо была его свобода ему всего важнее. От себя добавим, что, конечно, бездарно его приманивали – все коты продажны, и даже лучшие из них, просто их цена намного выше.

И не одна и не две, а целых двадцать две домашние и не очень кошки, жившие во дворе и его окрестностях, дарили Исчезающему Коту свою предсказуемую кошачью любовь. Потому что настоящий мужчина виден даже в коте. Нет. Именно в коте он и виден. (Впрочем, как и настоящая женщина). А потом, по весне и зарождающимся летом, десятки котят забывали в солнечной пыли то кусок хвоста, то край лапы. Потому что исчезание по всем правилам – это целое искусство, так просто в лапы не дается – вечно что-нибудь забудешь исчезнуть.

И вот как-то раз, в один стылый декабрьский вечер, когда так и не появившееся за день солнце окончательно прячется в ту муть, которую горожане зовут небом, Исчезающий Кот проснулся под трубой парового отопления. Он немного повалялся на спине, вытягивая поочередно все четыре грязно-серые лапы, все еще надеясь, что сладкий сон, в котором он нашел в мусорном баке куриные крылышки-гриль a la Mexicano вернется, но сон-пакостник, видимо, ушел к другому коту. Разыгравшийся аппетит сводил бока, и Исчезающий Кот решил проверить блюдечки у подъезда, пополняемые бабушками-кошатницами. Немного поурчав на своих соперников – тускло-шоколадного Сиамца и незнакомого рыжего, Исчезающий Кот завладел отличной головой селедки. Повздыхав на скупость старух, выбравших из селедки все мясо, а также на скудость их рациона, не позволявшего им разнообразить блюдечки, скажем, паштетом из гусиной печенки или икрой летучей рыбы на перепелиных яйцах… И промолчим о пармской ветчине!.. Исчезающий Кот приступил к селедке. И славно приступил.

Только поэтому он бездарно пропустил приближение главной опасности для любого кота – женщины! В его оправдание можно сказать, что Объект, Женщина, возраст 5 лет, уровень опасности максимальный, повел себя подло – схватил Исчезающего Кота в охапку, обездвижил и лишь после этого (о, невыносимое унижение!) издал упреждающий клич:

- Кисааааа!

Кот вздрогнул, едва не подавился костью, зашипел и приготовился сражаться за жизнь, честь, свободу и недоеденную, между прочим, селедку. Женщина же, с радостными криками:

- Мама, мама, киса мурлыкает!!! – сжала его так, что Исчезающий Кот едва не потерял сознание.

- Алиса! Брось немедленно этого мерзкого помоечного кота! Он же черти где шастает! Брось!

Женщина Алиса, однако, только сильнее сжала Кота (он захрипел) и начала целовать его драные уши, обреченно прижатые к голове.

- Нет! Котик красивый! Он серый! И полосатый! Ну маааам! Ну пожалуйстаааа!

Женщина Ну Мам была отчаянной надеждой Исчезающего Кота. Он даже был готов согласиться с тем, что посещает сомнительные места и вообще давно не умывался, но… Главной в этой стае была не она. Это точно. Надежда разбилась вдребезги о бетонный пол подъезда. Его отчаяние было бы безграничным, если бы верный нос не сообщил ему о том, что в пакете у той, второй, лежит не что иное, как парная свининка, сулившая негу, истому, любовь. Ладно, Богиня Баст с вами… Потерплю уж пару часов – решил Исчезающий Кот и сдался. Не судите его строго – ибо кто бы не продался за парную свинину?

Только из этой, высшей кошачьей любви к свинине, он стоял в ванной и терпел, пока его неприкосновенные бока, лапы и хвост намыливали в четыре руки Женщины. Вымытый, мокрый, неожиданно жалкий и тощий, он обиженно жался к батарее за елкой. Хамство это все-таки. Редкое. Почему нельзя просто накормить?

Женщина Ну Мам оказалась еще ничего, но совершенно бестолковая – она поставила перед Исчезающим Котом блюдце с молоком. Разве это еда для мужчины?! А вот женщина Алиса совершенно надоела ему визгом и маханием перед его лицом глупым фантиком на бумажке. Кот надулся и сидел обиженный.

Впрочем, окончание вечера удалось, потому что Ну Мам убрала наконец дурацкое молоко и положила целую гору обрезков свинины. О, славнейшая из женщин, о, дарительница благодати!.. Исчезающий Кот ел и ел, а свинина все не кончалась, и он понял, что вот оно, истинное испытание его мужской гордости – либо он ее, либо она его, но непривычно сытый желудок протестовал, глаза закрывались сами, и он все еще боролся, когда, неожиданно для себя самого начал мурлыкать, да так громко, как если бы в комнате заработал маленький полосатый мотоцикл. Тут, махнув лапой на гордость, Исчезающий Кот заснул прямо возле блюдца. Одним унижением больше, одним меньше…

Все равно утром он исчезнет, как делал это уже сотни раз за свои давно разменянные девять жизней. Эх, за двенадцатую перевалило…

Он спал неожиданно крепко, лишь иногда приоткрывая щелки коньячных наглых глаз и щурясь на огоньки елки, на дыхание спящей женщины Алисы, хорошо, тепло, дремотно, мурр, мурр, выпуская когти и сладко улыбаясь в усы. Он не проснулся даже тогда, когда женщина Алиса унесла его к себе под одеяло, лишь свернулся поуютнее клубком… Утром он пометит ботинки Мужчины Пап и тем самым станет главным мужчиной в своем доме. А главным мужчиной в жизни Алисы он уже стал, потому что сейчас они, довольные, ведут следующий разговор во сне друг у друга:

- А почему ты знаешь, что ты ненормальный?

- Начнем с собаки. Возьмем нормальную собаку, не бешеную. Согласна?

- Конечно!

- Итак, собака рычит, когда сердится, и виляет хвостом, когда радуется. Она, как мы условились, нормальная. А я? Я ворчу, когда мне приятно, и виляю хвостом, когда злюсь. Вывод: я - ненормальный.

Когда-нибудь он все равно уйдет, и даже Алиса, всемогущая Алиса и все ее слезы и истерики не смогут его удержать. И она это знает. Потому что нельзя винить мужчину в том, что он мужчина. Или в том, что он Исчезающий Кот. Это будет, но не скоро. А пока… А пока девочка и кот спят, сплетая свои сны. Спокойной ночи обретшим друг друга.

Вера Домашнева

Это был какой-то древний склочный еврей, прославившийся в
веках тем, что не позволил несчастному Иисусу из Назарета
присесть и отдохнуть у своего порога, — у Агасферова
порога, я имею в виду. За это бог, весьма щепетильный в
вопросах этики, проклял его проклятьем бессмертия, причем в
сочетании с проклятьем безостановочного бродяжничества.
«Встань и иди!»

А. и Б. Стругацкие. «Отягощенные злом»

«…Девушка, ах Чеширский кот, 16 лет, ищет парня, ах Алиса, от 18 лет, для флирта и дружеского общения.

Семейная пара, ах-ли Мастер и Маргарта, ищут девушку/парня ах Воланд. Ах Азазелло не предлагать.

Стройная брюнетка, ах Жюстина, с карими глазами и склонностью к BDSM ждет своего господина, ах Маркиз де Сад и Ловлас приветствуются…»

* * *

Спасибо папеньке и маменьке за чудную идею выбрать мне в ангелы-хранители из всех литературных героев Агасфера, aka Вечного Жида… У которого, может быть, и имеется большой жизненный опыт – это вам не кот Леопольд и не Дюймовочка – но абсолютно, абсолютно нет пары!

Гхммм… итак… Девушка, ах Агасфер, 28 лет…

Тут Агасфер гнусно захихикал:

- Солнце мое, я таки сильно извиняюсь, но где ты, серденько, видала в жизни девушек 28 лет?

- С тобой я так и останусь бабушкой. Вечной жидовской бабушкой. Изыди с глаз моих, нету мочи никакой видеть твою бороденку… Ууу, проклятущий…

- Вот, царевна, так Вы относитесь к бедному ребе Агасферу? Разве не я спас Вас, когда Вы болели в детстве корью? Разве не я отвел глаза своре хулиганов в том школьном дворе? Вот она, женская благодарность… Что ж, пинайте старика, пинайте…

О, Господи, ну за что мне все это? Тихонько взвыв, я именно что пинком под костлявый стариковский зад отправила хранителя вон из комнаты. В коридоре он тут же затих, постоял под дверью, услышал мое сдавленное от гнева – Вон!- и отправился на кухню булькать чайником и театрально вздыхать.

Я повернулась к монитору. Эммм… так на чем я?... ааа… Молодая красивая … тут Агасфер многозначительно покашлял из кухни… окей, привлекательная женщина 28 лет, ах Агасфер, ищет мужчину с большим количеством недостатков и таким же – достоинств, главным из которых является мозг. Обладателей маленького размера просьба не беспокоиться…

Агасфер поперхнулся на кухне чаем от хохота. Вот терпеть не могу, когда он смеется – у него мелко-мелко трясется все, сверху донизу – от бороденки и пейсов до объемистого пуза. Я добавила к анкете фотографию, придирчиво рассмотрела себя на ней – да врет он все, очень даже красивая! – и нажала на регистрацию. Сайт «Бабоньки» выдал сбой. Это еще что за…

«Пожалуйста, выберите себе дуала».

Вот же… подумала я, так если б он у меня был, этот дуал, разве стала б я обращаться к вам, вот осины стоеросовые… Повторные попытки результата не дали. Хотелось либо разбить монитор, либо разреветься. Я выбрала менее дорогостоящий вариант.

Из кухни метнулся Агасфер – с липовым чаем и пачкой одноразовых платков наготове. Работа у него такая. Хранитель все-таки…
- Ну что ты, что ты, серденько, ну что ж ты рвешь мне, старику, сердце, ну не плачь, ты ж умная девочка, ну матчасть поучи, книжки почитай, ну не может же быть так, чтоб совсем не было дуала…

Я, в очередной раз судорожно всхлипнув, подняла на него глаза:

- Матчасть, говоришь? Вот скажи, пожалуйста, у тебя была жена или подруга за всю твою вечную жизнь? Ну хоть собачка? Ну хоть какой-никакой спутник в этих твоих странствиях был? Вот тот-то…

Тут у него в глазах загорелся знакомый с детства лукавый огонек – совсем как тогда, когда он подбивал меня воровать конфеты из коробки, оставленной к празднику, аккуратно подклеивая потом целлофановую обертку, или когда мы – уже намного позже – совместно осуществляли рейды по папиным карманам в поисках лишней пачки сигарет.

- Ну не то чтобы совсем не было спутника… Строго говоря, один был…

Я впервые увидела, как он краснеет и мнется с ноги на ногу.

- И кто ж это?
- Ну был один… эээ… еврей… у него мама еще такая строгая, он ее просто за святую почитал, а она его… погоди-ка, как же его звали-то…

Тут до меня начало мееедленно так доходить. Вспомнилось напрочь забытое, или не перечитанное, не вложенное накрепко, как должно бы, в глупую мою, тогда еще детскую голову, бабушкой, что звали Агасфера еще Ботадеус, «Ударивший бога»… Библия, книга книг…

Не веря, все еще не веря, я дрожащими пальцами впечатала имя дуала в предназначенную для него строку, ввод…

И долго-долго смотрела в глаза того, у которого ах был Иисус Христос. Единственного человека на всем сайте. Такого же, как и я… оригинала с оригиналами-родителями. Почему-то я знала, что он – тот самый, единственный и для меня, как Христос был единственным для Вечного Жида.

Ну… Здравствуй, Господи, тебе тут привет просили передать.

Вера Домашнева

В доме напротив, на третьем этаже и чуть наискосок от меня, в оранжевом тепле двух окошек живет Жизнь. Она живет так неспешно и доброжелательно, что для меня становится ритуалом наблюдать за ней сквозь вязь умиротворенной герани, чуть пыльных стекол и подсиненного тюля. В лиловых ознобистых сумерках осеннего утра хорошо вот так заглядывать в чужие окна и мечтать о своей мнимой бесприютности. На асфальте в тени у пока не облетевшего клена первые хрусталики льда, на балконе оставленная кем-то размокшая газета. Пахнет прелой листвой и дымом. Голые ветки берез качают промокших галок, они сонно вскаркивают и плотнее запахиваются крылами. Этот звук – самая уютная вещь из всего того, что я знаю. Я варю себе кофе, закуриваю и стерегу его одним глазом, наблюдая за ней. Жизнь кутается в махровый халат, она подходит к окну и хочет закрыть форточку, на которой сидит толстый полосатый кот, он с мырканьем спрыгивает, и мне кажется, что я слышу тяжесть его лап, мягкий топоток к миске. Она стоит у окна, смотрит на клен и пьет чай из большой кружки. Обхватив ее ладонями, она греет их, прижимается лбом к стеклу. Стекло запотевает. Кофе бежит, с фырканьем обиженной кошки запекаясь лавой на хромированном льду плиты.

В один из самых холодных дней года в ее двухоконном аквариуме появляется розовый младенец – такой же маленький и ладный, как она сама. Окна теперь загораются по ему одному ведомому расписанию, их свет сквозь морозно-апельсиновый январь все так же греет меня, как и прежде, но в привычную размеренность дней уже вплелась нотка диссонанса. Жизнь сидит у его кроватки, что-то тихо напевая, и нежные линии ее лица только чуть намечены мягким ночником. В один из последующих дней я заболеваю, кашляю, разрываясь едва ли не пополам, старательно пытаюсь потеть под верблюжьим одеялом, но болезнь, отступив, не уходит далеко и все медлит рядом, надоедая. Выпал снег, он завалил окна почти наполовину. Его надсадная белизна режет глаз, но я подхожу к окну. Жизнь, держа младенца на руках, показывает ему все чудеса света – первый снег, мягкость развеянных в воздухе невесомых перьев, круглые следочки кошек, черноту галок, чугунное кружево обледенелых веток. В счастливой распахнутости его глаз я вижу восторг первооткрытия, в них я вижу ее глаза, глаза Жизни. На долю секунды мы встречаемся с ней взглядами, она еще продолжает рассеянно-счастливо улыбаться, глядя на меня, осознанность… она слегка хмурится, переводит взгляд на младенца, еще миг, пожалуйста… нет, она отворачивается, задернув шторы. Оставшиеся дни до конца больничного я провожу на своем посту на кухонной табуретке. Шторы задернуты.

Сугробы обмякли и готовы просесть под тяжестью сырого теплого ветра, небо все прозрачнее, воздух пахнет чудом, готовым произойти со мной. Чудо все ближе, оно игручей кошкой притаилось за углом, и меня не покидает радостное предвкушение счастья. Каждый день приближает меня к нему учащенным перестуком сердца. Вот-вот… Вот-вот… Солнце обнажает островки земли над теплотрассой, над ними струится пар, прошлогодняя трава суха и пахнет полынью. Этот неожиданно крымский летний запах будто возвращает меня в детство. Она выходит из подъезда с коляской. Я бросаюсь к ней. Путаясь в словах, готовый захлебнуться в них, как ребенок – в рыданиях, я пытаюсь объяснить ей свое одиночество, свою тоску по ней, уже понимая, что проигрываю, решаюсь на последнее средство – как с обрыва предлагаю замуж, зря, не нужно, не оценит, видит насквозь эту мою попытку купить ее. Она улыбается и легонько проводит теплой сухой ладонью по моему лицу.

- У тебя есть своя Жизнь.
- Но я недоволен ею.
- А что ты сделал, чтобы быть ею довольным?
- Я стал хозяином своей Жизни.
- Значит, ты получил рабыню вместо возлюбленной.

Вспомни! Вспомни, разве не баловала она тебя? А какой вкус был у мороженого! А бабушкин таинственный сад, полный приключений и яблок, запутанных в траве? А радость от каждого прожитого дня, когда все воспринималось так полно и так осознанно, что каждый миг имел значение – это-то ты помнишь? Разве тебя, любимого ребенка Жизни, не одаривала она со всей щедростью влюбленной матери, разве не была готова дать тебе весь мир – пожелай ты этого? Ты перестал верить, ты захотел знать, захотел контроля над своей Жизнью – и растерял все в одночасье. Попробуй отпустить ее из рабства… А мне… Мне нечего дать тебе, прости, у меня есть свой любимый ребенок.

- Постой, но ведь и он, когда вырастет, захочет стать твоим хозяином!
- Может быть, и так. А может, я все же успею показать ему, что все и так его – весь мир, и я, и он сам. Что вкусности мира не надо брать силой, как не надо брать силой любимую женщину, если не хочешь ее потерять.

Вера Домашнева

Посвящается А.
С нежностью и благодарностью.

Я всегда любила нашу старую дачу, полную запахов сырости и яблок, мягко падающих в высокую траву. Яблоко срывается с ветки, стряхивая с нее россыпь мельчайших капель, они летят, и радуга стоит в воздухе, и легкая горечь прелых листьев, и пар теплой земли.

Отец бережно подпирает тяжелые ветви дряхлых деревьев, после дождя лишайники на их темных от влаги стволах проступают белыми кольцами. Рассохшаяся старая беседка, третья ступенька совсем сгнила, вторая скрипит, а вместо первой два заботливо уложенных кирпича. Я спускаюсь в сад, отмахнув назойливого комара, прятавшегося со мной от дождя. Золотые шары поливают меня холодным душем, и лучшего повода войти, наконец, в дом и сесть к печке трудно даже представить. Я зябко кутаюсь в старую кофту. Осень. Но сад еще сопротивляется ей, он полон тепла и надежды.

Дом встречает меня запахами яблок, – воистину, они сейчас везде, – молодого вина и старого дерева. Он сидит у огня. Я вздрагиваю всем телом. Черт! Мое лицо – это доска объявлений. Куда б его деть?

Все началось с той встречи у друзей, куда нас с сестрой занесла в тот вечер нелегкая. Он был не один, меня в компании ждал очередной поклонник, но, как всякий тренированный хищник, с первой же секунды я почуяла его интерес. Он ждал меня, как ждут чуда, как ребенок ждет обещанный поход в цирк. Ему так хотелось наконец меня увидеть, так сказали мне друзья. Мне было не привыкать, впрочем… Нет, все началось гораздо раньше, когда в совершенном мире я и отец появилась столь ненужная третья – моя сестра. Как описать бешенство первородца, когда появляется его бледная тень, жалкое подобие, во всем ему подражающее, все время за ним следующее? Как описать то чувство оскорбления, которое охватывало меня всякий раз, когда я видела ее? Ибо она была моей карикатурой – во всем, и это меня выводило из себя, и наказание за наглость быть рядом со мной было скорым и безжалостным. У нее не хватало воли даже на то, чтобы достойно ответить мне, все, что она могла – это реветь. Реветь, когда я отбирала лучшую игрушку. Когда уводила первого мальчика. Когда рассказанная сердечная тайна становилась достоянием всех.

И всякий раз эта бледная немочь лезла ко мне со своими слюнявостями, «сестренками» и откровениями, всякий же раз обращенными против нее. Учило ли ее это хоть чему-либо? Нет, она была тупа, как пробка, и так же незамысловата. Чего было у нее не отнять – так это умения восхищаться. Она была неказистой, но преданной свитой серебряной принцессы. Отец пытался вмешиваться и напоминать, что принцесс-то, собственно, две. Но, кажется, кроме него этого никто не помнил. Видите ли… Принцессой недостаточно родиться, ею надо быть, вернее говоря, ею надо слыть, а при рыхлом теле и нечистой коже лезть в принцессы очень глупо. Поэтому все, от учителей до дальних родственников, привычно приносили дары своего обожания мне – первой и единственной. А самолюбию моему страстно хотелось, чтобы я действительно была единственным ребенком, любимым и желанным.

В гостях я начала привычную игру, тонкое плетение взглядов и потоков внимания, бездумно, на уровне рефлексов, есть ли шанс устоять? Ни единого, ибо я совершенство, ибо мой отец создал меня, любовно прилепив изящные мускулы на легкий костяк вершительницы судеб, ибо моя кожа ласкается к ним, ей приятно прикрывать их скрытую мощь, видели ли вы кожу рыжих, которая полна внутреннего света и того мягкого сияния, которого не встретишь у простых смертных? Я люблю свое послушное тренированное тело, я обожаю любоваться собой, часами, буквально часами, течением рыжего золота моих кудрей. Я бы с удовольствием занялась с собой любовью, так как кто еще может оценить меня, кроме меня самой? Мои движения струятся, мои губы улыбаются вам, истинно говорю вам – я прекрасна. Мои глаза обещают счастье, они изумрудно лучисты, они – глаза дракона, глаза, полные переменчивой светотени, опасные глаза. Будь я милосердной, я бы предупреждала не смотреть в них подолгу. Забавно, но находятся умники, это понимающие. Этот, похоже, из таких умников. Еще забавней.

Он улыбается в ответ, будто прочитав мои мысли. En garde, достойный соперник! Тут мягкое течение беседы, подколок и словесных игрищ прерывается, ибо сестра моя задает шаблонный вопрос, она всегда говорит и действует внутри рамок, я эти рамки разбиваю. Мы сестры?

– Что для вас любовь и отношения между людьми?

Господи, убереги меня от назойливости этой дуры… У кого что болит…

– Я ненавижу парочки, – резко отвечаю я. – Всякий раз, увидев эти слюнявые обжатия в метро, мне хочется принять рвотное.

– Мне тоже претит сюсюканье, – отвечает он.

Ну еще бы, милый, еще немного и ты вообще забудешь о своем мнении… О том, что оно у тебя существовало…

– А я очень хочу любить и отдавать свое тепло любимому человеку. Мне все кажется, что вот-вот придет это чувство, и я растворюсь в нем…

– Отдавать тепло? – иронизирую я, – и, как там, становиться единым целым, семьей, все общее, говорить «мы» вместо «я», и есть из одной тарелки, и засыпать на его плече, а еще лучше – обнявшись, и завести общие мечты и общих друзей… А! Еще держаться за руки. Все время. Даже в туалет ходить вместе. Ты хоть пробовала засыпать обнявшись? Это страшно неудобно. Хотя… с кем бы…

Ее губы дрожат. Я смеюсь. А он… он подсаживается к ней и берет ее за руки, как ребенка. Постойте! Но ребенок здесь – я. Он не видит, что ли?

Я ухожу из гостей вместе с поклонником, несколько взвинченной. Я не понимаю. Пока не понимаю. Она остается. В чем дело?

Вечером звонит она. Он позвал меня кататься на роликах в парк Победы, да, завтра, о Боже, что мне надеть, что ты посоветуешь, я, кажется, влюбляюсь, я уже влюбилась, знаешь, он такой… Он как солнце, он меня просто ослепляет, рядом с ним мне хочется петь, я ничего не могу сказать путного, я дура, да? он такой теплый, такой талантливый, с ним так хорошо и уютно рядом… Ну что мне надеть?!

– Мешок на голову, – сообщаю я, и вешаю трубку.

В бешенстве я обращаюсь к зеркалу. Чего ему еще надо? Он слепой? Чего я не понимаю? Я сейчас способна убивать взглядом. С каким удовольствием я бы убила его. Раздавить, растоптать, сломить его чертову волю. Какого икса он мне противится?!

Если б он был трусом или слабаком, я бы поняла. Я бы поняла страх находиться рядом со мной у слабого мужчины. Других разумных объяснений просто нет. Любимый ребенок – это я. Не понять это невозможно, ибо я – лучшая.

Они вместе. Уже три недели, как они вместе, они ходят, держась за руки, и засыпают, обнявшись. Лучше мне не думать об этом. Потому что я не сплю, меня лихорадит, я пишу дурацкие стихи, я жгу свечи, я валяюсь в ванной часами, глядя в потолок и все пытаюсь понять, ну почему мне так хочется сейчас иметь с ним общие мечты и общих друзей, я ведь считаю все это лицемерием?

Он поднимает глаза от огня, в них еще мелькает теплота пламени, нежная россыпь искр. Мгновение – и нежность уходит, запирается изнутри, я вижу привычную маску ироничного умницы. Мне хочется плакать, потому что эта нежность предназначается не мне. Почему не мне? За что? Мы говорим ни о чем, и силы мои стремительно тают, и руки начинают дрожать, и голос – голос, ну хоть ты не предавай меня!

Сестра спускается по лестнице, ее лицо сияет, она летает последнее время, куда только делась эта вечная неуклюжесть, прощальная серенада разбившегося бокала, грохот рассыпавшегося стула. Сил моих нет это видеть.

– Папа! Почему? Почему я снова проиграла ей? Этой, мать ее, мыши?!

– Она твоя сестра, забыла?

– Да плевать я на нее хотела! Можешь ты мне сказать – почему? Я что, недостаточно красива? Недостаточно умна? Ну что ему еще надо?!

– Ну что ты, милая, нет… Ты мой первенец, мой самый любимый ребенок, и моя самая большая неудача. Я крепко виноват перед тобой… Видишь ли, дав тебе все, буквально все, что может дать отец – красоту, ум, силу духа и тела, я не учел одного. Как оказалось потом, самого важного. Любви. К самой себе, к другим, к этому миру. Мне казалось, что у совершенной женщины просто не может не быть этого таланта. Ты совершенна, дочка. Но любить ты не умеешь. Прости старика…

Я убежала из сада в слезах, хлопнув калиткой, чтобы никогда туда более не возвращаться. Я помню свой дочерний долг и иногда навещаю отца. Захожу к нему на работу. Однако, хотя и встречаюсь с ним глазами, хотя и гляжу на его лик среди облаков и архангелов, никогда не отвечаю на его полные любви простые слова:

– Прости меня, Лилит. Прости. Возвращайся скорее, мы с Евой ждем тебя.

Не отвечаю, потому что не могу понять, почему. Потому что не могу простить. Потому что, видит Бог, я любила. Но Бог мой не верит мне.

Вера Домашнева

Все слова и буквы слились в какой-то абиссинский шрифт. Пальцы гладили клавиатуру уже часов пять. Без перерывов на кофе. Без прогулок по пустому офису. Без жалости. Загнанные лошади, верно, счастливы, когда их пристреливают – мелькнула мысль далеко на задворках... Все. Финал. Я пустил текст на печать, бросил листы на стол главреду, закурил и вышел вон.

Вон... Вон... Вон – стучали редкие капли по непокрытой голове. Брюсов переулок сжимал в воронку, захватывал в тиски, мял в узких неудобных объятьях, давил на уставшие глаза серыми дырами двориков…Я мрачно взглянул на прянично-розовую церковь, мимо которой проходил, и поморщился: «Возродили… ударились в религию…». Табличка сегодня читалась на удивление ясно: «Нечаянной Радости Храм на Успенском Вражке». Это было последним из того, что я запомнил.

Открыв глаза, я обнаружил, что лежу на сером полу. Почему-то не удивился. Было спокойно и хорошо. В воздухе пахло чем-то сладким и далеким. Совсем как в детстве. Я закрыл глаза и пожелал остаться здесь навсегда. Казалось, это сбудется легко и быстро – как сбывались все мои детские мечты.

Но чьи-то руки нарушили мой покой. Они приподняли меня и усадили, прислонив к гладкой стене. Я увидел, что нахожусь в церкви. И вольготно расположившиеся здесь свечные огоньки, и запах ладана, и даже серый затертый пол это подтверждали. Но как…

«У Вас сердце не выдержало. Приступ случился. Я перенес Вас в храм» - отозвался кто-то рядом, отвечая на мой невысказанный вопрос. Я повернул голову и увидел, что голос принадлежит пожилому мужчине в аккуратно заплатанной кожаной куртке. Он сидел рядом и курил. Не это меня удивило. А то, что сердце мое, здоровое как у младенца, чего-то могло не выдержать.

Мы сидели и смотрели. На свечи, на выступающие из полутьмы иконы, на неожиданно легкий алтарь. И молчали. Мы не виделись девять лет. Нам прекрасно жилось друг без друга. Теперь он выглядел по-другому, но голос его остался прежним – глубоким и спокойным. Как и манера обращения «на вы» к собеседнику.

Первый раз Вестник (так я звал его про себя) появился в ночь перед моей свадьбой. У отца все было расписано до мелочей. «Династический брак» двух самых богатых в городе семей приносил всем участникам предстоящей церемонии ощутимые плоды. Всем, кроме нас. Моя невеста была давно и безнадежно влюблена в моего лучшего друга, а я был увлечен своей шалой, только начавшейся взрослой жизнью – красивыми девчонками, старенькой машиной, купленной самостоятельно, авантюрами с друзьями.

Смысла предстоящей женитьбы я не понимал, но в голове упорно крутился обрывок чьей-то фразы «…и чтобы все как у людей». Я упорно прятал за этой, такой «взрослой» мыслью, свору кошек, которые вовсю скребли на душе…

В общем, я совсем не удивился, когда увидел в кресле, поверх отглаженного свадебного смокинга, Вестника. Он сидел и курил. Его молодые янтарные глаза внимательно смотрели мне в душу. Туда, где кошки устроили свой очередной и самый сильный шабаш.

- «Мечетесь?» – спросил он. «Голова – отдельно, душа – отдельно?»
- «Угу». Я не знал, что еще можно сказать. Подмечено было – вернее некуда.
- «Так уходите».
- «К-куда?» – ошалело спросил я. Такой вариант даже не приходил мне в голову. Но кошки остановились и прислушались.
- «Куда хотите…Сами. Мир - большой»… Вестник очертил широкую дугу рукой с зажженной сигаретой. Несколько искр упали на смокинг. «Главное – хотеть самому, а не принимать желания других за свои».
- Ты кто? - запоздало спросил я человека, подсказавшего мне такое простое и правильное решение. Но его уже не было. На кресле, поверх злополучного мятого смокинга валялась газета «…кий Вестник». Вот так у него появилось имя.

А я уехал в Венгрию. В ту же ночь. И стал сапером. Профессия не была моей, но звучала романтически. К тому же, никаких женщин в саперной бригаде не предполагалось. А я вдруг стал бояться того, что какая-нибудь меня на себе женит.

За четыре года напряженной работы я стал одним из лучших. Это было чертовски сложно, но я не сдавался. Простые решения я никогда не уважал. Выучил неподдающийся венгерский, и дважды побывал в «горячих точках». Проверял себя. Правда, с тех пор во мне укоренилась ненависть к пиротехнике. И старые знакомые – кошки начали являться по ночам.

За сутки до отправки в длительную командировку в К…, когда кошки сильнее прежнего не давали спать, кто – то нетерпеливо постучал в дверь моей казармы. Этот кто-то хотел помешать мне в принятии самого трудного решения в теперешней жизни. На командировку в К…решались немногие, но потом могли быть и правительственные награды, и признание, и спокойная жизнь героя. Стучавшим оказался Вестник. Правда, преждевременно поседевший. Да и взгляд у него был…Лучше не вспоминать.

Зайти он не отказался. Но не присел, а оперся о косяк и передвинул вечную сигарету во рту. Потом посмотрел на меня с какой-то неведомой горечью и сказал - ни с того ни с сего: «Цели и двери бывают чужими, хотя могут казаться Вашими. Я хотел что-то сказать, но он продолжил: «Определяются эти лже-двери, как «трудные решения». Потом хлопнул меня по плечу и вышел вон.

От командировки в К…я отказался. Чем заслужил ощутимую неприязнь товарищей. Настолько ощутимую, что перебрался в Россию и, воспользовавшись первым подвернувшимся предлогом, уволился с трудной и престижной службы.

Поиски новой работы не заняли много времени. Я согласился на первое же предложение. И стал журналистом в «Автоделе», в Брюсовом переулке. Журнал постепенно набирал обороты и через пять лет стал ведущим изданием страны, вовсю крутящей баранку. А я стал его живой легендой. Хотя далось это трудно. Напряжением всех душевных и физических сил. Мне аукалась каждая мелкая промашка, бил по лбу каждый неверный шаг.

Временами я жалел об оставленной Венгрии – работа сапера казалась проще и понятнее нынешней. Впрочем, недавно наступило относительно спокойное время для редакции и для меня лично. Живи да радуйся. Ан нет, что-то не давало мне покоя, какой-то тоненький злой голосок нашептывал что-то полузабытое о чужом месте и чужой двери. Но я упорно решил не обращать внимания. К тому же, что- то, наконец, начало склеиваться с личной жизнью. Что-то далекое от юношеских мечтаний, но…все же.

И вот, эта церковь, мимо которой, с непонятной радостью все пять лет, я ходил на работу. Вестник, мирно сидящий рядом и чувство спокойствия, которого я уже и не искал. Бросил.

- «Этот храм сейчас без священника» - сказал Вестник. «Прежний батюшка умер. А ведь был почти святым…»

- «Какое отношение…», начал я, но верный себе Вестник не дал мне закончить. «К нему не просто прислушивались - его чтили, если это можно отнести к человеку. Умирая, он сказал что-то о Нашедшем Дверь. Прямо так вот, с большой буквы. О том, что найдут его на полу, в церкви. И станет он его преемником, потому как иногда цели и двери сами находят отчаявшихся».

Меня прошиб холодный пот. Разум услужливо подкинул оговорку: «Я же…»

Вестник понял. «Неучен?» - спросил он. «А ты вспомни Лескова и его некрещеного попа. И так бывает…Главное, чтобы это было твое. И чтобы, как лесковский поп, ты это чувствовал. Вот здесь». Он легонько ударил меня в область сердца, и сердце зашлось от боли так, что стало трудно дышать.

…Открыв глаза, я обнаружил, что лежу на сером полу. Почему-то не удивился. Было спокойно и хорошо. В воздухе пахло чем-то сладким и далеким. Совсем как в детстве. Я закрыл глаза и пожелал остаться здесь навсегда. Казалось, это сбудется легко и быстро – как сбывались все мои детские мечты. За секунду до того, как чьи-то руки приподняли меня, я вспомнил все. И даже увидел то, чего не должен был – далекое окончание этой истории.

Совершенно седой Вестник стоял посреди светлого, изумительной красоты, прихода. И сиял. Свет исходил не от его облачения или церковной утвари – и то, и другое было простым и непритязательным. Сияло его лицо. Светом сильного и мудрого человека, управляющего не только своей судьбой, но и направляющего судьбы тех, кому это действительно нужно. Светом единства души и разума. И это было…это было…

«А где же я?» - скользнула мысль. Вестник обернулся, и я понял все. Это и был я. И, одновременно, это был Вестник. Мы никогда не разлучались. Даже в то время, когда я бродил ложными дорогами и пытался открыть чужие двери.

Душа моя должна была искать. Свои цели, дороги и двери к ним. Сама. И должна была дать знать о них именно так - нечаянной радостью. Ведь, в конечном итоге, неважно приходят ли сами двери к человеку, или человек оказывается у своих дверей. Важно внимательнее смотреть по сторонам, читать таблички, которые однажды оказываются на удивление ясными... И слушать собственное сердце. Которое вдруг не выдерживает ритма чужой жизни. Потому что хочет жить своей. Той, в которой много места для радости – и не только нечаянной.

Оксана Мифтахетдинова

...Дым кальяна заметно мягче, чем
сигаретный дым, может быть, именно
этот фактор сделал его столь
популярным среди женщин. В конце XIX
века дамы даже фотографировались
("делали дагерротипы" как говорили
тогда) в компании с этим восточным
красавцем…
«Французская Энциклопедия Табака»

Здравствуй, дорогая и самая близкая подруга.

Спасибо, что прощаешь мне редкие звонки исключительно по делу и молчание по электронной почте – нехватка времени становится все более опасной болезнью, подрывающей здоровье самой долгой и крепкой дружбы.…Ты даешь мне понимание того, что болезнь эта - проходящая.

Вчера ты набрала мой номер, а сегодня я пишу тебе в ответ на давние расспросы об интересующем тебя персонаже. Признаюсь тебе – я сама неравнодушна к этому восточному красавцу, хоть он уже немолод.

Ты говоришь, что часто видишь его в публичных местах – в кафе, любимых клубах и ресторанах, что «шапочно» знакома с ним, но до сих пор не знаешь, как правильно произносится его имя, а спросить стесняешься. Не беспокойся, имен у него множество – в каждой стране его величают по-своему и до сих пор спорят о правильности этих имен и месте его рождения.

"Шиша" - так его имя звучит в Пакистане, "Мы называем его "наргиле", вежливо улыбаются арабы. «Гхалиан» - серьезно, чуть нараспев поправляют меня турок и иранец. В России прижилось именно это, самое распространенное, персидско-турецкое его имя, звучащее чуть звонче и тверже, а потому привычнее русскому уху - "кальян".

Обличий у него также - великое множество. Даже людей, знакомых с ним давно он не перестает удивлять: его основа (ваза или колба) может быть как из стекла, так и из металла. Иногда нижние части бывают серебряными или хрустальными.

В металлических и серебряных вазах не так удобно контролировать уровень воды, как в стеклянных, но при резких движениях они не бьются и, согласно шутливым высказываниям, их выбирают люди действия, энергия которых бьет через край.

Колбы из хрусталя предпочитают коллекционеры, а трубки таких кальянов, как правило, изготовлены из серебра и оливкового дерева, и достигают 60-ти сантиметров в длину.

Металлическая колба тяжела и непрозрачна, но часто украшена прихотливыми и дорогими узорами на сюжет произошедших когда-то исторических или религиозных событий… Из великого множества колб кальяна можно выбрать любую – главное, ее материал должен быть тебе по душе. Как и цвет.

Тёмно-синее стекло практически непрозрачно и движение воды сквозь него наблюдать почти невозможно, но зато синий цвет замечательно сочетается с золотым и хромированным верхом. Говорят, что кальян с такой основой выбирает человек, ценящий и умеющий показать великолепие, роскошь и комфорт мира.

Зелёное стекло подойдет для людей, считающих первоосновой существования легкость и радость каждого дня – для оптимистов. Сквозь такое стекло и воду можно разглядеть, и вспомнить о зелени весны, энергии солнца и доброго отношения ко всем окружающим, которая возвращается к тебе же.

А людям, любящим разнообразие жизни во всех ее проявлениях понравятся колбы карминно-красные, коричневые, как кофейная гуща, нежно-голубые и песчанно-желтые.

Абсолютно прозрачные колбы подойдут для философов и созерцателей жизни - именно в таких колбах можно свободно наблюдать прорывающиеся сквозь толщу воды груды пузырей и следовать за дыханием кальяна дорогой длинных и спокойных мыслей, недостаток которых все чаще ощущается нами в современной жизни. Именно такие колбы у 99% профессиональных курильщиков в Египте. И именно эти люди являются прародителями обычая помещать в сосуд ягоды вишни или винограда для того, чтобы наблюдать их движение в воде.

Последний вариант стеклянных колб - непрозрачные, подобно металлическим, полностью украшенные узором. Такая колба понравится натурам уравновешенным и последовательным, тем, кому внешняя красота не менее важна, чем качество курения.

Что же до кальянного табака, то обычно - это цельно высушенный лист, соусированный и порезанный, в некоторых традициях затем смешанный с различными травами и ароматизаторами. Это очень влажная смесь, которая кладется в чашечку и накрывается маленькими горящими угольками, хотя уголь в таблетках также подойдет для этой процедуры.

Выбор табака зависит от многих факторов: от возраста, национальной принадлежности, "стажа общения" с кальяном и, главное, личных пристрастий. Давно замечено, что в той же Турции более старые (по возрасту) клиенты обычно предпочитают крепкий турецкий табак, выращенный на плантациях около сирийской границы, в то время как молодые спрашивают ароматические яблочные или вишневые смеси, импортируемые из Египта и Бахрейна.

Так же дело обстоит и в Иране - пожилые иранцы говорят, что для кальяна нет ничего лучше местного темного табака, давно импортируемого для всего мира, а молодые люди возражают, мотивируя свои возражения тем, что он очень крепок и предпочитают экспериментировать с различными смесями табаков - травяными либо фруктовыми. Эти смеси недороги и продаются в любом крупном городе мира.

Здесь же отмечу, что ошибочно было бы сочетать мягкий, ароматный и чуть опьяняющий дым табачных листьев, очищенный кипящей водой и углем в кальяне на пути к тебе, со спиртными напитками или наркотиками - в этом согласны все народы, любящие кальян. Это разрушает суть удовольствия и сбивает с пути размышлений, где все горести курящего остаются лежать серой горсткой истлевшего табачного пепла…

В Турции, в традиционных кальян-кафе, таких как знаменитый "Эрзурум Салон", что близ Босфора, не подают алкогольных напитков, и посетители обычно пьют кофе или чай во время выкуривания кальяна, что помогает им против некоторой сухости во рту и некоторой печали в сердце. Также мудро поступают и в любом восточном доме. Недаром название процесса курения кальяна со всех восточных языков переводится практически одинаково: «испитие дыма».

Так что, тебе не стоит смотреть с недоверием на этого чужеземца - такого светского и домашнего, одновременно. Без опаски выбирай кальян, (как в кальян-кафе, ночном клубе или ресторане, так и дома может быть несколько кальянов разного размера и вида, предназначенных для разного количества гостей или разных случаев) и проси почистить его и заложить в чашечку небольшое количество сырого табака, который пришелся тебе по вкусу, вернее, по запаху (а мы, женщины, чрезвычайно чувствительны к запахам!).

После того как колба выбранного тобой кальяна будет заполнена водой и проверена плотность прилегания к "стволу" чашечки и трубки, проверяют герметичность самой колбы. А дальше… кальян выставляется перед тобой и… раскуривается кальянщиком, если это публичное место (на этот случай в хороших заведениях имеются сменные насадки) или хозяином дома, если ты в гостях, для того, чтобы уберечь тебя от первых "невкусных" затяжек.

За кальяном постарайся никуда не спешить и ни о чем не тревожиться. Ощути в полной мере наслаждение от вдыхания ароматного дыма и ленивого, но не праздного наблюдения за тем, как некогда влажная масса табачных листьев медленно выгорает.

Через некоторое время вода станет коричневой; опытные курильщики кальяна утверждают, что таким образом происходит фильтрация различных вредных веществ, и, что в противном случае они бы вдыхались. Тебе потребуется теплая компания и около часа времени, чтобы выкурить полную чашечку фруктового табака, и два часа - для крепкого табака.

После того, как ритуал курения завершен, общение с кальяном не прерывается. Тебе будет также интересно взглянуть и на то, как бережно разбирается прибор и промывает его основные части: после церемонии, которая по сложности насыщенности ощущений не уступает чайной. Для того, чтобы хорошо прочистить горлышко, называемое еще "центральной дорогой" используются специальные "ершики". За кальяном ухаживают, словно за дорогим сердцу существом, его любят, и он отвечает любящим его, взаимностью.

Завершая письмо о кальяне, приведу слова управляющего «Эрзурум Салона», отражающие «душу» процесса курения кальяна и отвечающие на частый вопрос, который когда-то задавала и я: «Зачем Вы курите кальян и что важнее всего в этом процессе?»

«Важным является не то, какой табак вы кладете в кальян, а то, с кем вы находитесь во время курения» – сказал мне хозяин. «В таком кафе, как это, Вы найдете хороших людей, старых людей, интересных людей. Дома или в гостях у Вас будет повод, чтобы собрать старых друзей или приобрести новых. До тех пор, пока существует потребность в дружбе, пока люди нуждаются в том, чтобы остановиться и подумать, кальян будет существовать».

Оксана Мифтахетдинова

 

Как правильно выстроить дружеские отношения, чтобы получить от дружбы удовольствие, а не головную боль? Ты думаешь об этом, уныло глядя на свою лучшую подругу, которая восторженно описывает тебе нового ухажера, а через два месяца будет рыдать у тебя на плече, оплакивая его уход, прося (и не принимая!) твоего совета о том, как ей жить дальше. Если бы существовала четкая и простая инструкция, позволяющая избежать подводных камней дружбы и плыть в ее водах, ориентируясь на свет маяков, ты бы ей непременно воспользовалась. И поделилась бы с подругой. И еще с одной. И еще.

Подруга и ты: 6 любопытных правил общения

1. Не Стоит: критиковать ее. Даже если тебе очень этого хочется. Даже, если на то есть тысяча причин. Помни: она пришла к тебе не за критикой, ей этого в других метах хватает с избытком. Она пришла к тебе за одобрением. Вне зависимости от того, заслужила она его или нет.
   Стоит: найти в ее действиях то, что ты можешь одобрить. Пусть это будет хотя бы ее восхитительно женственная манера носить юбки. А о том, что ей вообще не стоило соглашаться на это провальное свидание, говорить не нужно, потому что она и сама это знает. И твоего неодобрения уже вынесет. Финалом будет ссора, о которой вы обе будете жалеть.
   Результат другой стратегии: как минимум, ее улыбка. И твоя – в ответ на то удовольствие, которое она начнет излучать. Возможно, тема разговора сменится на обсуждение модной длины юбок в нынешнем сезоне. И вы обе не только получите удовольствие, но и договоритесь о приятном походе в магазин одежды.
2. Не Стоит: демонстрировать свое превосходство, используя фразы "Я в такой ситуации обычно…" или "Я же тебе говорила…". Чужой опыт редко "ложится" на другую ситуацию, характер, темперамент и систему ценностей. А если вдруг он используется удачно, то…обесценивается. Потому что цену опыту приносят только свои синяки и шишки. Странно, но факт.
   Стоит: дать ей понять, что в подобных ситуациях ты действовала не так хорошо. И спросить, что, по ее мнению, ты делала не так. Как минимум, это необычно. Кроме того, подруга почувствует ценность своего мнения для тебя и…для других. Почувствует вкус к поиску причин и следствий или выскажет другой взгляд на, казалось бы, затертую ситуацию.
   Результат другой стратегии: Анализ своей ситуации, но со стороны, покажет твоей подруге пути выхода из нее. Она поймет, что способна делать это самостоятельно, не прибегая к твоей помощи так часто. И ей хорошо, и тебе легче.
3. Не Стоит: переставлять вещи в ее доме под предлогом помощи в наведении порядка. Каждая женщина ревниво оберегает свою территорию. Это свойство характера берет начало с того момента, когда коллективному людскому сообществу приходилось обитать на одной территории, и лишь самые могущественные и успешные мужчины могли обеспечить своей женщине эту обособленность. А борьба за таких мужчин велась постоянно.
   Стоит: предложить свою помощь в особенно нелюбимых подругой делах – мытье посуды, нарезке овощей для салата и т.д. В гостях это обычно делается веселее, чем дома. Заодно, рассматривая чужую посуду и совершенно другие исходники для салата, ты "ловишь за хвост" пару идей на тему "купить, приготовить, придумать рецепт, удивить".
   Результат другой стратегии: Ты не проникаешь на территорию другой женщины, не "ломаешь устои" и не покушаешься ни на ее мужчину, ни на ее привилегию, память о которой осталась в женских генах на века. Ты сотрудничаешь. И, возможно, приобретаешь новые знания и идеи. А совместная деятельность никогда не воспринимается враждебно и скрепляет отношения лучше любого цемента.
4. Не Стоит: навязывать подруге свой стиль – в косметике, украшениях и одежде. Даже если стиль у вас примерно одинаков, все равно, найдутся отличия, которые и делают вас очень непохожими друг на друга. Даже если подруга сама просит одеть или накрасить себя как тебя.
   Стоит: вместе произвести ревизию твоего шкафа. Скорее всего, у тебя найдется пара-тройка вещей или аксессуаров, купленных импульсивно и не подходящих тебе, но подходящих ей. Даже если они стоят немалых денег, подари их подруге. У тебя они все равно "не прижились", зато они имеют все шансы удачно "поселиться" у нее и принести ей много радости.
   Результат другой стратегии: вместо разочарования ты принесешь ей радость. Это уже результат. Моя подруга, в ответ на эту, в общем, малозначащую для меня любезность, подарила мне абсолютно шикарную рубашку, о которой я давно мечтала. Даже, согласно круговороту волшебства в природе, цвет был "моим". А ей он, почему-то, не шел. Кроме того, тебе, несомненно, будет очень приятно услышать: "иду я как-то, на мне тот шикарный кожаный пояс, который ты мне подарила…".
5. Не Стоит: изливать негатив, накопленный за день на подругу. Даже если ты уверена в ее терпении и понимании. Лучше лишний раз спросить ее о том, как прошел тот день, неделя, месяц, который вы не общались.
   Стоит: вывести разговор в конструктивное русло, не дав потоку ее жалоб затопить тебя. Ведь когда ты являешься слушателем, то управляешь разговором тоже ты. И ты же имеешь власть не дать негативу развернуться в твою сторону, а это "разворачивание на объект, находящийся поблизости", согласно теории конфликта, случается постоянно. Стоит только начать.
   Результат другой стратегии: ты гасишь сразу два конфликта - уже существующий у подруги, и вероятный - между вами. Одной шуткой или "невинным" предложением обсудить это под ее любимый капуччинно завтра вечером. Выработать это умение не так сложно, как кажется. А результат того стоит.

Не Стоит: заниматься установкой вышеописанных "маяков дружбы", если ты считаешь их использование неискренним делом, или, по какой-то причине, не подходящим тебе. Это никогда ничего хорошего не принесет.
Стоит: Подходить к применению пунктов из этой инструкции искренне, с настроем на эксперимент. Неважно, окажется он успешным или нет.
Результат другой стратегии: сработают "маяки" сразу, или это произойдет через год, ты в любом случае, приобретешь новый, кардинально отличный от прежнего, опыт. И познаешь на практике справедливость давно известной тебе максимы: "Если хочешь получить что-то новое, сделай то, чего раньше никогда не делал".

Оксана Мифтахетдинова