мука - 1,5 стакана
яйцо - одна штука
разрыхлитель - одна чайная ложка
соль - 1/2 ч. ложка
вода - 100 миллилитров
растительное масло - три столовых ложки

Второй способ:

мука - 2 стакана
яйца - две штуки
теплое молоко - 1/2 стакана
оливковое мало - одна чайная ложка
соль - одна чайная ложка

На самом деле я 85-летняя карлица.

Однажды я шла по улице, и вдруг кто-то крикнул: «О боже, смотрите, это же Вайнона Райдер». Я обернулась, чтобы увидеть ее, но тут поняла, что все смотрят на меня.

Свою первую роль я сыграла в 11 лет, так что ближе к двадцати я уже вовсю говорила себе: хватит.

«Леон» не принес мне особой радости. Я горжусь тем, что снялась в нем, но это было так странно — в 12 лет вдруг ощутить себя объектом сексуального вожделения.

Это так странно — быть ребенком на съемочной площадке. Пока идет работа, ты такая же, как все, но как только объявляют перерыв, все актеры расходятся по своим комнаткам — поспать или попить пива, а ты берешь книги и идешь в школу.

По-настоящему умные люди не получают пятерки. Они знают, что оценки на самом деле ничего не значат.

Я рада, что прошла через все это. Я успела побывать той, кем меня хотели видеть родители; той, кем хотели видеть продюсеры; и той, кем хотели видеть зрители.

В списке актрис я, кажется, плетусь в самом хвосте. В среднем я делаю пару фильмов в год, а многие мои коллеги — даже те, кто младше, — давно уже снялись в сорока.

После «Звездных войн» я вдруг осознала, что всю жизнь буду актрисой. Невозможно стать адвокатом, доктором или кем-то еще после того, как ты снялась в этом фильме.

Когда я смотрю на свою куклу из коллекции «Звездных войн», я думаю, что это так странно: где-то далеко прямо сейчас маленькие дети играют мной.

Я — ребенок восьмидесятых. У меня были Барби и Мой маленький пони, но я вечно портила их — изрисовывала лица и отрезала волосы.

В детстве я хотела стать космонавтом, доктором и ветеринаром, но перед этим, конечно, русалкой.

Кажется, я выросла быст­рее, чем должна была вырасти.

Хотела бы я иметь такую же дочь, как я — симпатичную, остроумную, образованную, знающую многих людей и к тому же способную заработать кучу денег.

У моего отца был раздолбанный «шевроле», а у моей матери был раздолбанный «олдсмобиль». Мои родители не тратились на большие дома и не покупали хороших машин, зато мы смотрели все театральные премьеры и много путешествовали.

Отец научил меня одному простому правилу: чего не может быть в жизни, не должно быть на экране.

Однажды, когда мне было восемь, отец взял меня на одну из своих медицинских конференций. Он демонстрировал лазерную хирургию на курице, и все аплодировали, а я была в бешенстве, потому что курица умерла. С тех пор я не ем мяса.

Мой дед, польский еврей, был ярым социалистом. В тридцатые он занимался организацией лагерей, где тех, кто собирался уезжать в Палестину, обучали ведению сельского хозяйства. Первый кибуц был создан людьми, прошедшими как раз через такой лагерь.

Я неплохо говорю на иврите и даже думаю на нем — когда оказываюсь в Израиле.

Никогда не знаешь, как рождаются слухи. Когда, например, я постриглась наголо, про меня стали говорить, что я либо неонацистка, либо лесбиянка, либо у меня рак. Хорошо хоть не всё сразу.

Я стараюсь не браться за роли евреев. Каждый месяц мне присылают по двадцать сценариев о холокосте, но я ненавижу этот жанр.

Я хочу как можно больше сниматься в комедиях, потому что до сих пор не видела ни одной по-настоящему смешной.

Мне нравится, когда люди говорят мне, что я выгляжу как еврейка.

Я знаю, что у меня красивые уши, хотя у меня нет мочек. Но я научилась любить свои уши такими, какие они есть. Ведь жить без мочек — это не конец света.

Мне всегда казалось, что руки — самая красивая и выразительная часть тела.

Ненавижу махать перед людьми своими сиськами.

Мужчины такие странные. В школе у меня был парень, и когда я поцеловала его на первом свидании, про меня стали говорить: шлюха.

Кажется, именно мне суждено стать той женщиной, которая объявит войну шпилькам. Все вокруг говорят, что я должна носить обувь на высоком каблуке, но я никогда не понимала этой странной концепции: чем длиннее ноги, тем они привлекательнее.

Меня страшно интересует, как именно человечество пришло к тому, что женщины должны брить подмышки и ноги.

Я редко ругаюсь с людьми, но однажды я поссорилась с человеком, который сказал, что я слишком много думаю обо всем подряд.

Умные женщины любят умных мужчин больше, чем умные мужчины любят умных женщин.

Ненавижу повышать голос. Когда я злюсь, я плачу.

Не люблю, когда меня называют милой. «Милая» — это слово, которое больше подходит для твоей кошки.

Один дизайнер как-то сказал мне, что если я надену его платье, то продажи его марки взлетят вверх. Помню, я очень расстроилась. Последнее, в чем я бы хотела оказывать на людей влияние, — это мода.

Не нужно становиться актерами. В мире есть чем заняться.

Иногда самое сильное, что ты можешь сделать, — это сказать «нет».

Я обожаю сон. Многие люди вскакивают утром по будильнику, даже если им никуда не нужно спешить. Они считают сон пустой тратой жизни, но мне всегда казалось, что сон, наоборот, — это лучший способ провести время.

Чем старше ты становишься, тем меньше тебя должно беспокоить, что о тебе думают остальные.

Я полный технический кретин. Проблемы начинаются даже тогда, когда я включаю телевизор.

Я вечно говорю по телефону, потому что у меня никогда не получается подолгу быть с теми, с кем мне по-настоящему хочется быть.

Не люблю, когда продюсеры размахивают мною, как плюшевым Микки-Маусом.

Самым честным со мной был Вуди Аллен. Он сказал: «Господи, как ты ужасна!»

В детстве все думают, что смогут изменить мир.

Мечты — это просто попукивание мозгом.

Когда мои друзья впервые пробовали марихуану, меня просто не было дома.

Я люблю быть дома.

Записала Елена Егерева
Фотограф Павел Самохвалов

С точки зрения жлоба, я почти урод. Я очень некрасивый человек, не заслуживающий никакого внимания. А если чуть повнимательнее к людям относиться, то моя внешность — можно сказать, почти интересная, актерская. Я могу сколь угодно себя уродовать.

В России надо быть или известным, или богатым, чтобы к тебе относились так, как в Европе относятся к любому.

Оригинальность не главное. Когда человек говорит «Я тебя люблю», это самая банальная и прекрасная фраза.

Есть очень много талантливых людей в искусстве, которые, долго находясь в профессии, становятся завистливыми, злыми, любят говорить про плохое, про неудачи других с наслаждением. Но это означает, что их основные ориентиры ошибочны: неверно получать удовольствие от неудач соперника. По идее, мужчина, правильно выбравший себе профессию, со временем должен становиться лучше — добрее, великодушнее и глубже.

Я среди актеров не прапорщик, я, скорее, в офицерском составе.

Страшно остаться одному — это все равно как потеряться в чужой стране: они все знают, куда идти, а ты не знаешь. У меня иногда такое ощущение, что я свой театр создал просто для того, чтобы мне не было одиноко.

Я понимаю, что мужчина должен стремиться к материальной самостоятельности и благополучию, это правильное стремление. Но есть вещи более важные — надо понимать, что продаешь. Ну нельзя в дерьме сниматься, нельзя дерьмо ставить.

Люди иногда бывают такими фантастически великодушными, талантливыми, тонкими, что просто взлететь хочется.

Один и тот же человек в разных ситуациях может вести себя абсолютно по-разному — диапазон человеческого поведения невероятно широк. Даже у мерзавцев бывают такие приливы великодушия.

Нет такой страны, где не было бы плохо и смертельно скучно жить, если не занимаешься любимым делом.

Чем актер отличается от не актера? Выйдут десять человек, и один будет размахивать руками, делать кучу движений, говорить — посмотришь на него секунду, как он сотрясает воздух, отвлечешься, вернешься к еде. А актер — выйдет, он ничего не скажет, но что-то в нем заставит тебя за ним следить, отложить вилку, нож, и будешь смотреть только на него. Природное излучение странного вида. Дополнительная какая-то энергия. Актер — это же человек, которому мало жизни собственной, ему надо прожить еще иную жизнь.

Если бы вы сказали Никите Михалкову, что «Свой среди чужих» русский вариант «Плохого, хорошего, злого», он бы вас, знаете, куда послал? И правильно сделал бы. Он много чего нам тогда давал посмотреть — «Плохого», «Самурая» с Ален Делоном, «Буча Кэссиди» с Редфордом.

Многие меня видели только в кино, большинство меня вообще знают только как сына Райкина, а на самом деле я театральный артист.

Я считаю себя человеком добрым.

Нескромно звучит в моих собственных устах, но в общем я-то думаю, что человеческие позиции я унаследовал от своих родителей правильно. Я по дочке это вижу. Она на какую-то новую ступень человеческую все это вывела. Знаете, она в детстве на юге очень любила лазать по скалам. И как-то один раз высоко забралась, а там ребята сидели, мальчики, они ее спихнули. Она ударилась больно, заплакала. А потом успокоилась и наверх туда говорит: «Ребята! Мне не больно!» Успокаивает их, думая, что они переживают за нее! Потому что по себе судит. Меня эти вещи поражают.

Чем старше становишься, тем труднее найти своих. Круг сужается.

Толпа — это когда люди похожи друг на друга в низменном. А когда они совпадают в высоких душевных порывах — реакции у них, может быть, и схожи, только при этом индивидуальность расцветает, а не нивелируется.

Когда идет сильный спектакль, я вижу, как люди меняются прямо на глазах. Вдруг становятся доверчивыми и серьезными, как дети, дураками становятся, в том смысле, что отключают ненужный разум, растопыриваются лицом. Бывает, на сцене актер теряет серьез, колется — вдруг какая-то глупость произошла, оговорка, кто-то оступился. Лучший способ этот серьез восстановить — не отворачиваться от зала, как многие делают, а наоборот — повернуться и увидеть лица людей, их наивность и доверчивость. Они тебя тут же вправляют.

Я как-то был на Ямайке в какой-то джунглиевой поездке. С нами была пара, красивый парень, красивая девка, абсолютные такие американцы. И вдруг что-то меня тормознуло, когда я говорил со своей семьей на русском, почему-то я заосторожничал. Проводники, местные красавцы, стали выяснять, кто откуда — оказалось, они из Эстонии, причем в детстве только там были, русского почти не знают и ни о каком таком Райкине уж конечно никогда не слышали. Просто в глубине взгляда было едва заметное напряжение, какая-то несвобода. Печать совка — она, как живучая и всепроникающая радиация, — лежит на дне любого, кто с ним хоть немного соприкоснулся.

Как правило, критики лишены живого чувства. В большинстве своем критики ничего не понимают.

Я вообще не очень люблю сатиру. Я про назывательную сатиру — это когда черное называют черным, а белое — белым. Жанр вчерашний, честно говоря. Папа себя, кстати, последние годы очень обкрадывал как актера, потому что это был как бы театр при Госплане, и он уже говорил о шпунтах и гайках. Потом, когда тему взяли на себя газеты, — вот это было правильно. Я к тому, что смех, такой простой смех, — он гораздо важнее и лучше, чем смех против кого-то.

Вся эта серьезность на русских лицах — она на самом деле не серьезная. Потому что мы при этом преступно беспечны и легкомысленны. Не серьезность это, а насупленность. И важничаем. И апломба много. А за апломбом — такая рыхлость, такая глупость, такие дыры, просто сыр какой-то дырчатый.

Православная церковь, точнее некоторые ее современные деятели, говорят, что театр — это чистый грех. Так и говорят! А я вижу в театре очень много такого высокого по-настоящему, такого служения, что тут и работникам церкви поучиться бы иногда.

Я не смерти боюсь. Я боли боюсь, физических страданий, и даже иногда зубного врача. Я нормальное животное.

Ира Роднина пришла на лед, потому что болела в детстве, у нее были маленькие легкие. И стала чемпионкой. Иногда мне кажется, и мне профессия нужна, чтобы и на других, и на себя самого производить впечатление уверенного человека.

Вот из чего у меня складывается хватательный рефлекс — так чтоб хватать пьесу и ставить? Из боли, обаяния. Когда я и смеюсь, и тут же мне больно, потому что мне в сердце это попадает.

Мне ближе тот, у кого больше боли за человека.

Поставить спектакль в лифте гораздо легче, чем в зале. Меньшее пространство всегда легче заполнить энергией. Не простят мне этих слов режиссеры, всю жизнь работающие с небольшими залами, но это правда.

Я не могу быть равнодушным к грузинской войне. У меня с Грузией связаны очень конкретные вещи, любови, привязанности. Из-за войны Роберт Стуруа, который должен был ставить у нас уже третий спектакль, не приедет, видимо, в Москву. Он теперь находится по другую сторону баррикад. Для меня эта война — личное горе. Нам приходится быть жертвами несовершенства русской власти и все это расхлебывать.

Единственный способ для меня наслаждаться жизнью — работать каждый день до часа, до двух ночи. У тебя же нет выходных, когда ты влюблен: ты же не берешь отгулов у любимой девушки.

Это у женщин существуют еще другие какие-то сферы, куда она может уйти, материнство, семья. У мужчины более узкий путь: профессия.

Когда моя дочь сказала, что не будет играть у меня в театре, я отнесся к этому с уважением. Хоть и пожалел, что не будет. Так и я в свое время не пошел к папе работать — рядом с таким мощным голосом, как его, я тогда просто не смог бы стоять рядом.

Режиссура — наука о том, как сделать так, чтобы зрителю было интересно. И все! Остальные рассуждения от лукавого.

Я изобрел тетрис для собственного удовольствия. Только так и можно что-то изобрести.

Я был самым нормальным школьником, но весь дневник у меня был в замечаниях. Активный ребенок в советское время волей-неволей нарушал дисциплину.

В молодости работать проще — больше сил, больше интереса, больше любопытства. А еще легче переносишь неудобства.

Я не чувствую ответственности за молодежь, которая подсаживается на компьютерные игры. Я даю им не глупости, а счас­тье. Есть книги, но чтение — как и просмотр телевизора — занятие пассивное. Оно просто будит воображение, но человек ничего не создает сам. Единственное конструктивное развлечение, помимо спорта, это игры.

Каждый раз, когда я захожу в магазин головоломок, я обязательно там что-нибудь покупаю.

Я не лучший игрок в тетрис. Есть профессионалы, которые такое творят, что сложно представить. Обычно это неуспевающие школьники. Как мне соперничать с ними?

В тетрисе использовано семь фигур, и это удача, потому что семь — это размер оперативной памяти человека. То, что человек может легко запомнить. Семизначный телефон вы можете запомнить, а вот восьмизначный — уже сложнее. Группа из семи человек — максимальная группа людей, которая может обойтись без начальника. Восемь — как бы они ни дружили — скоординироваться они не смогут. Я это по опыту походов знаю.

Когда я создал тетрис, многие шутили, что его разработали для того, чтобы дестабилизировать экономику США. Но кто-то не понял шутки, и в один момент стали говорить, что так оно на самом деле и было.

Я никогда не думал об эмиграции, это получилось само собой. В начале девяностых мой друг Владимир Похилько уговорил меня уехать. Сказал, что мы должны понять, каково это — работать за границей. Мы поехали туда на некоторое время, но потом приехала моя семья, потом появился собственный дом, а потом — глядишь, я уже там живу.

Спилберг человек очень саркастический. Когда мы встречались, ему кто-то сказал, что я тот человек, который придумал тетрис. Тут он говорит: «Да? А можно я до вас дотронусь?»

Когда я встречаюсь с друзьями, мы во что-нибудь играем. Но почему-то люди стесняются этого — и здесь, и в США. Всем кажется, что игра — это стыдное занятие, пустая трата времени. Но я так не считаю.

Жизнь в США отучила меня от лжи. В России часто врут по мелочам. Здесь считается нормальным немножечко соврать, чтобы в чем-то оправдаться. Например, сказать, что не перезвонил, потому что телефон не работал. В Америке вам скорее занудно и с дурацкими подробностями объяснят почему чего-то не сделали, чем соврут в два слова.

Меня раздражает, что в Москве никто не оставляет на мобильном телефоне сообщений. Американец — всякий раз, когда ему предлагают оставить сообщение, так и делает. Но у русского человека перед этим какой-то барьер.

Москва изменилась сильно, но я не считаю, что она испортилась. Появилось много дурацких скульптур и зданий, но мне кажется, что не нужно воспринимать их как что-то вечное. В Америке, например, такие вещи легко сносят и ставят новые.

Я не очень интересуюсь тем, что происходит в России. Политика — это вещь, за которой нужно следить издалека.

Деньги для меня многое значат, но я не тот, кто много тратит. В ресторане я не буду заказывать себе что-то менее вкусное только потому, если это дешевле. Но я и не буду покупать себе одежду только потому, что она дорогая и модная.

Ученый в моем представлении — это человек страшно любопытный и занудный. Я не любопытный, поэтому я не ученый.

Моя жена в игры не играет. Она к играм относится как к реальности — для нее это то, что приносит в дом деньги.

Я горжусь тем, что мои дети играют в мои игры.

Нельзя быть средним математиком — можно быть либо гениальным, либо вообще не быть математиком.

Что такое окончательная победа в игре? Вдумайтесь в ужас этих слов.