Боже кроткий, появись,
   За сиротку помолись,
   Пожалей в последний раз,
   Будь со мною в смертный час.
   Аминь.

                                   (Джон Коффи)

Глава 10
 
   Свидетелей собралось немного, всего  человек  четырнадцать,  едва  ли
половина того, что присутствовала на казни Делакруа. Хомер  Крибус,  как
обычно, восседал, развалясь на стуле, но помощника Макджи я  не  увидел.
Как и начальник Мурс, он, видимо, решил пропустить эту казнь.
   В первом ряду сидела пожилая пара, которую сначала я и не узнал, хотя
встречал их фотографии во многих газетах еще до этого  ноябрьского  дня.
Когда мы подошли к платформе, где ожидал Олд Спарки, женщина  прошипела:
"Умирай медленно, сукин сын!" и я понял,  что  это  Деттерики:  Клаус  и
Марджори. Я не узнал их потому, что редко можно встретить пожилых людей,
едва перешагнувших свое тридцатилетие.
   Джон ссутулился от звука женского голоса и возгласа одобрения  шерифа
Крибуса. Хэнк  Биттерман,  стоявший  на  страже  перед  немногочисленной
группой зрителей, не спускал глаз с  Клауса  Деттерика.  Таков  был  мой
приказ, но Деттерик в ту ночь не сделал ни малейшего движения в  сторону
Джона. Казалось, он где-то на другой планете.
   Брут,  стоящий  рядом  с  Олд  Спарки,  сделал  мне  незаметный  знак
пальцами, когда мы поднимались на платформу. Он взял  Джона  за  руку  и
повел к электрическому стулу так осторожно, словно мальчик, ведущий свою
девочку на танец на первом свидании.
   - Все нормально, Джон? - спросил он тихо.
   - Да, босс, но... - Его глаза бегали по сторонам, впервые и вид  его,
и голос были испуганными. - Здесь так много людей  меня  ненавидит.  Так
много. Я чувствую это. И мне больно, как от укусов пчелы. Больно.
   - Тогда почувствуй, что ощущаем мы, - сказал Брут все  так  же  тихо.
-Мы тебя не ненавидим, ты же это чувствуешь?
   - Да, босс. - Но его голос  дрожал  все  сильнее,  а  из  глаз  снова
потекли слезы.
   - Убейте его два раза, ребята! - вдруг крикнула Марджори Деттерик. Ее
резкий  неприятный  голос  прозвучал,  как  пощечина.  Джон  съежился  и
застонал. - Давайте, убейте этого насильника и  детоубийцу  дважды,  это
будет то, что надо!
   Клаус, все еще гладя отрешенно, прижал ее к плечу. Она зарыдала.
   И в смятении я увидел, что Харри  Тервиллиджер  тоже  плачет.  Хорошо
еще, что никто из зрителей не заметил его слез - он стоял спиной к  ним.
Но что мы могли сделать, кроме того, как закончить все поскорее?
   Мы с Брутом повернули Джона, Брут нажал на его плечо, и Джон сел.  Он
сжал широкие дубовые подлокотники Олд Спарки, а глаза  его  все  так  же
бегали по сторонам, он то и дело облизывал уголки рта.
   Мы с Харри опустились на колени. За день до этого мы заказали  одному
из "старожилов" сварить  временные,  больших  размеров  застежки  вокруг
лодыжек, ведь лодыжки Джона Коффи были совсем не такие,  как  у  обычных
людей. И тем не менее я пережил ужасный момент, когда подумал,  что  они
все равно окажутся малы и придется вести его назад в  камеру,  пока  Сэм
Бродерик, заведовавший в ту пору мастерской, не найдет или не  изготовит
больших.  Я  изо  всех  сил  сжал  застежку  руками,   и   она   наконец
захлопнулась. Нога Джона дернулась, он охнул. Я прищемил ему кожу.
   - Извини, Джон, - пробормотал я и посмотрел на  Харри.  Он  защелкнул
свою застежку легче (то ли она была чуть больше, то  ли  правая  лодыжка
Джона оказалась чуть тоньше), но глядел на нее  с  сомнением.  Я  понял,
почему: у новых застежек был хищный вид:  их  челюсти  напоминали  пасти
аллигаторов. - Все будет нормально, - сказал я,  надеясь,  что  мой  тон
убедителен... И я говорил правду. - Вытри лицо, Харри.
   Он вытер лицо о плечо, стирая слезы со щек и капли пота  со  лба.  Мы
повернулись. Хомер Крибус,  слишком  громко  разговаривавший  с  соседом
(судя по галстуку и черному костюму, это был  прокурор),  замолк.  Время
неумолимо приближалось.
   Брут закрепил одну руку Джона, Дин  пристегнул  другую.  Через  плечо
Дина я увидел доктора, как всегда невозмутимого, он стоял, прислонившись
к стене, черный чемоданчик под ногами. Теперь я понимаю, как  они  ведут
такие  дела,  особенно  с  помощью  капель,  но  тогда  их   приходилось
заставлять. Возможно, в те  далекие  дни  они  лучше  представляли,  что
соответствует  врачебному  долгу,  а  что  является  нарушением   клятвы
Гиппократа, в которой прежде всего говорилось: "Не навреди".
   Дин кивнул Бруту. Брут повернул голову,  словно  хотел  взглянуть  на
телефон, который никогда  не  звонил  ради  таких,  как  Джон  Коффи,  и
скомандовал Джеку Ван Хэю:
   - Включай на первую!
   Раздался гул, как от старого  холодильника,  и  свет  загорелся  чуть
ярче. Наши тени стали четче - чернее силуэты, карабкающиеся по  стене  и
склоняющиеся над тенью стула, как  хищные  птицы.  Джон  резко  вдохнул.
Суставы его побелели.
   - Ему уже больно? - отрывисто воскликнула  миссис  Деттерик  у  плеча
своего мужа. - Я надеюсь, это так! Надеюсь, ему уже очень больно! -  Муж
прижал ее к себе. Из одной ноздри  у  него,  я  видел,  текла  тоненькая
струйка крови, оставляя красную дорожку к узко подстриженным усам. Когда
на следующий год в марте я прочел в газете, что он умер от  инсульта,  я
вовсе не удивился.
   Брут стал так, чтобы Джон его видел. Он прикоснулся  к  плечу  Джона,
когда говорил, что было не по  правилам.  Из  свидетелей  только  Кэртис
Андерсон это знал, а он, похоже, не заметил.  Мне  показалось,  что  ему
тоже хочется поскорее закончить свою работу. Просто отчаянно хочется  ее
закончить. После Перл Харбора он вступил в армию, но за океан так  и  не
попал, Кэртис  Андерсон  погиб  в  автокатастрофе  в  Форте  Брэгг.  Тем
временем Джон слегка расслабился под рукой Брута. Я  не  думаю,  что  он
многое понял из слов Брута, но  лежащая  на  плече  ладонь  внушала  ему
спокойствие. Брут был хороший человек (он умер  от  сердечного  приступа
спустя двадцать  пять  лет;  он  ел  бутерброд  с  рыбой  и  смотрел  по
телевизору борьбу, когда это случилось, так сказала  его  сестра).  Брут
был моим другом. Вероятно, самым  лучшим  из  нас.  И  он  понимал,  как
человек может желать уйти из  жизни  и  в  то  же  время  бояться  этого
путешествия.
   - Джон  Коффи,  вы  приговорены  к  смерти  на  электрическом  стуле,
приговор вынесен судом присяжных,  равных  вам,  и  утвержден  судьей  с
хорошей репутацией в этом штате. Боже, храни  жителей  этого  штата.  Вы
хотите сказать что-нибудь, прежде чем приговор приведут в исполнение?
   Джон снова облизнул губы, а потом ясно произнес. Пять слов:
   - Мне жаль, что я такой.
   - Так и должно быть! - закричала мать двух погибших  девочек.  -  Ты,
чудовище, так и должно быть! Будь ты проклят!
   Глаза Джона обратились ко мне. Я не прочел  в  них  ни  протеста,  ни
надежды на рай, ни надежды на покой.
   Как бы мне хотелось увидеть хоть что-нибудь из этого.  Как  хотелось!
Но я заметил там лишь страх, унижение,  незавершенность  и  непонимание.
Это были глаза затравленного, испуганного зверька. Я  вспомнил,  что  он
сказал насчет того, как Уортон  без  всякого  шума  убрал  Кору  и  Кейт
Деттерик с веранды: "Он убил их любовью друг к другу. И так каждый день.
По всему миру".
   Брут снял с крючка за спиной стула новую маску, но  как  только  Джон
увидел ее и понял, что это, его глаза расширились от ужаса. Он посмотрел
на меня и я заметил крупные капли пота, выступившие на его голом черепе.
Они были большие, как голубиное яйцо.
   - Пожалуйста, босс, не надевайте мне это на лицо, - попросил он тихим
умоляющим шепотом. - Не оставляйте меня в темноте,  я  не  могу  идти  в
темноту, я боюсь темноты.
   Брут смотрел на меня, подняв брови, застыв на месте с маской в руках.
Его глаза сказали мне, что он сделает так, как велю я. Я старался думать
как можно быстрее, а это нелегко, особенно, когда  голова  гудит.  Маска
надевалась по традиции, а не по  закону.  Собственно,  служила  она  для
того, чтобы пощадить свидетелей. И вдруг  я  решил,  что  щадить  их  не
стоит, этих свидетелей. В конце концов, Джон не совершил ничего такого в
своей жизни, чтобы заслужить смерть под маской. Они этого не  знали,  но
знали мы, и я решил, что должен выполнить  его  последнюю  просьбу.  Что
касается  Марджори  Деттерик,  она,   пожалуй,   еще   и   пришлет   мне
благодарственное письмо.
   - Хорошо, Джон, - пробормотал я.
   Брут повесил маску обратно. За нашими спинами Хомер Крибус возмущенно
воскликнул своим глубоким низким голосом:
   - Эй, парень! Надень на него эту маску! Ты думаешь мы  хотим  видеть,
как вылезут его глаза?
   - Спокойно, сэр,  -  сказал  я  не  поворачиваясь.  -  Это  казнь,  и
распоряжаетесь здесь не вы.
   - И не вы его поймали, мешок с кишками, - прошептал Харри. Харри умер
в 1982-м, ему было около восьмидесяти. Пожилой человек. Но, конечно,  не
из моей лиги, таких мало. У него был рак кишечника.
   Брут наклонился и достал кружок губки  из  ведра.  Он  нажал  на  нее
пальцем и лизнул кончик,  хотя  это  не  обязательно,  я  видел,  что  с
коричневой губки капает. Он вложил ее в шлем, потом надел шлем Джону  на
голову. Впервые я увидел, как Брут  побледнел,  стал  белым  как  мел  и
находился на грани обморока. Я вспомнил, как он сказал мне, что  впервые
в жизни так близко ощущает опасность ада, из-за того, что мы  собирались
убить Дар Божий.  Я  почувствовал  резкий  приступ  тошноты.  С  большим
усилием мне удалось его подавить. По лицу Джона стекли капли с губки.
   Дин Стэнтон протянул ремень - на максимальную длину -  поперек  груди
Джона и передал мне. Мы столько усилий приложили, чтобы уберечь  Дина  в
ночь нашего похода ради его детей, не зная, что жить ему осталось меньше
четырех месяцев! После Джона Коффи он попросил и получил перевод от  Олд
Спарки в блок "В", и там заключенный ударил  его  в  горло  напильником.
Жизнь Дина закончилась на грязном дощатом полу. Я так и не узнал, в  чем
было дело. Да, наверное, и никто не знал. Сейчас, когда я оглядываюсь на
те дни, Олд Спарки кажется такой порочной вещью, таким безумием. Мы ведь
и так хрупкие, как дутое стекло, даже при самых лучших  обстоятельствах.
Убивать друг друга газом и электричеством, находясь в здравом  рассудке?
Безумие. Ужас.
   Брут проверил ремень, потом отошел на шаг. Я ждал,  когда  он  скажет
нужную фразу, но он молчал. Скрестив руки за спиной, он  стоял,  как  на
параде, и я понял, что он ничего и не скажет.  Наверняка  не  сможет.  Я
тоже не был уверен, что в силах сделать это, но, посмотрев в испуганные,
плачущие глаза Джона, я понял,  что  должен.  Даже  если  получу  вечное
проклятие, должен.
   - Включай на вторую,  -  вымолвил  я  тусклым,  срывающимся  голосом,
совсем не похожим на свой собственный.
   Шлем загудел. Десять крупных пальцев поднялись над широкими  дубовыми
подлокотниками и напряженно растопырились в десять  сторон,  их  кончики
дергались. Огромные  колени  совершили  несколько  ударов,  но  застежки
выдержали. Над головой  лопнули  три  лампы:  Пух!  Пух!  Пух!  Марджори
Деттерик вскрикнула и упала без чувств в  объятия  мужа.  Она  умерла  в
Мемфисе через восемнадцать лет. Харри  прислал  мне  некролог.  Марджори
погибла в катастрофе троллейбусов. Джон рванулся вперед, натянув ремень.
На секунду наши взгляды встретились. Он  находился  в  сознании,  я  был
последним, кого он видел, когда мы столкнули его  с  края  этого  света.
Потом он откинулся на спинку, шлем  сполз  слегка  набок,  из-под  него,
словно обуглившийся туман, струился дымок. Но в целом все прошло быстро.
Не думаю, что безболезненно, как всегда  заявляют  сторонники  казни  на
электрическом стуле (хотя ни один из них, даже самый  рьяный,  не  хотел
проверить  это  лично),   но   быстро.   Руки   Джона   опять   обмякли,
беловато-голубоватые  полумесяцы  у  основания   ногтей   теперь   стали
темно-фиолетовыми, и колечки  дыма  все  еще  поднимались  со  щек,  еще
влажных от капель с губки... И слез.
   Последних слез Джона Коффи.

Выносит суд своё решенье:

Лишь смерть спасёт твой страшный грех,

В глазах твоих лишь отрешенье,

Пути назад,ты знаешь,нет.

Закованы и руки,ноги,

Перси кричит «Мертвец идёт!»

Но тут не будут к тебе строги,

Ведь Пол хороший человек.

ДеЛакруа и мышка Вилли,

ТутТут,и Дин,и Брут,

В тебя ведь верили,любили,

Хоть правды они не находили.

Боишься спать ты в темноте

И слёзы с глаз твоих сбегают,

И мысленно ты где-то вдалеке,

А правды то никто не знает.

В душе совсем ещё ребёнок,

«Ведь я помог тебе,помог?»

Глотая в горле слёз комок,

Пол отвечает «Да,помог»

Тебе осталось жить немного,

Каких-то 60 шагов,

Всё кажется совсем уж просто,

Но страх не снимет всех оков.

Зелёный длинный коридор,

Направо – смерть, налево – жизнь.

Решёток серых тут забор,

Ты понимаешь «Нет,не жизнь»

Настал тот самый судный день,

Когда свершится кара Божья,

Ты станешь как большая тень,

Но в Рай ты попадёшь как должно.

Ты перед всеми невиновен,

И знает это даже Он,

Но общество верить не станет,

Для них это как страшный сон.

«Второй разряд» и ток прошёл.

Джон Коффи навсегда ушёл.

Но в сердце он слова успел оставить,

И буду я их помнить точно...

«Я пытался всё исправить,

Но было уже поздно»

Посмотрела сегодня после стиха обои и...расплакалась...Очень обидно за Коффи. Стало очень тоскливо когда вспомнила как в фильме родители убитых девочек кричат: «Убейте его дважды!».

Краткое описание :

Обвиненный в страшном преступлении, Джон Коффи оказывается в блоке смертников тюрьмы «Холодная гора». Вновь прибывший обладал поразительным ростом и был пугающе спокоен, что, впрочем, никак не влияло на отношение к нему начальника блока Пола Эджкомба, привыкшего исполнять приговор.

Гигант удивил всех позже, когда выяснилось, что он обладает невероятной магической силой…

"Треугольный сюжет:

 В «Зелёной миле» Кинг раскрывает три линии, каждая из которых примечательна и своеобразна.

Первая линия — жизнь смертников. Все они разные и любопытные «экземпляры». Тут и тип Делакруа, и Дикий Билл, и индеец, все собой хороши. Каждый из них — убийца, человек, совершивший страшный поступок. Тут надо сказать, что в фильме не особо раскрывается факт их попадания в отсек тюрьмы для смертников. Убил, ну убил — смертный приговор… У Кинга всё гораздо серьёзнее и глубже проработано. Что есть вина? Что есть виновность? Кто определяет степень вины? Что есть грех? Кинг не пытается отвечать на вопросы, он их ставит перед читателем, определяя проблему общества, и это есть лучший признак талантливого писателя. Творчество не отвечает на вопросы, оно лишь подталкивает читателей к раздумьям, к осмыслению мира и его сущности, к поиску решения накопившихся проблем. Какова главная идея «Зелёной мили», я сформулирую позднее.

Вторая линия — жизнь стражей, полицейских. Они тоже индивиды, каждый из них отличен от другого своими чертами характера. Один — блатной мальчик, второй — мудрый начальник, третий — красавчик, зарабатывающий себе на жизнь, четвёртый — добряк, который выбрал служение закону, пятый — старик, которому в такие годы (если не ошибаюсь, в сюжете Кинга указывался период после Великой депрессии, если не так, то извиняюсь) некуда податься. Быть палачом можно по-всякому: получая удовольствие от избавления неугодных миру, выполняя с чувством омерзения и получая деньги, а можно быть палачом и человеком одновременно, как главный герой — Пол Эджкомб. Негр Джон Коффи с его мистическими способностями — это лишь та составляющая романов Кинга, благодаря которой он может держать читателей в напряжении. Коффи — второстепенный герой, он лишь внешний показатель доброты в человеке. Настоящий главный персонаж — Эджкомб, который выполняет свою работу со справедливостью и достоинством, обращённым ко всем смертникам. Он видит в убийцах людей, он понимает их души, он не просто механический палач.

Третья линия — нормальная жизнь, за стенами тюрьмы. Это семейная жизнь Пола Эджкомба, которая раскрывает его с другой стороны: человек сомневающийся, гуманный и любящий. Это встречи Пола и его коллег на пикнике. Это отношения с начальником Пола и его больной женой. Эта линия позволяет читателям сопоставить сведения о мире смертников и мире, откуда они пришли, пришли по своей вине.

III. Достойная экранизация прекрасного романа:

Фрэнк Дэрабонт уловил дух романа.

Интерьер отсека смертников проработан идеально: при виде его у зрителя возникает смутное, неопределённое ощущение, и точно негативное. Зелёный пол вызывает отторжение, полутёмные камеры смертников — страх, а солнечный свет, падающий на стол в коридоре — пост наблюдения за смертниками — неизбежно приводит к грустным мыслям. Ждать своей смерти — что может быть хуже?

Актёры сыграли великолепно: Том Хэнкс, как всегда, на должном уровне, изобразил Пола Эджкомба; Майкл Кларк Дункан воплотил в реальность трогательный образ Джона Коффи; Сэм Рокуэлл весьма убедительно показал гнилость души Дикого Билла; Джеймс Кромвелл (начальник Пола) и Бонни Хант (жена Пола) привнесли своё очарование в экранизацию «Зелёной мили». Даже крохотное камео Гарри Дина Стэнтона в роли уборщика отсека смертников врезается в память.

Конечно, нельзя не упомянуть о работе дрессировщиков, сумевших подарить зрителям совершенно обаятельного мыша по кличке мистер Джинглс. Этот мышонок стал любимцем публики.

Следует воздать должное и команде по спецэффектам — сцены исцеления людей Джоном Коффи выглядели правдоподобно.

Два творца — писатель и режиссёр — сумели сотворить фильм фильмов — историю на все времена.

IV. Смерть и бессмертие:

Бессмертие — самая большая иллюзия творческого мира. Его желали многие герои, в первую очередь, злодеи, жаждущие вечной власти над миром. Но «Зелёная миля» Кинга показала на примере хорошего героя, что бессмертие хуже смерти. Моменты, когда ты теряешь тех, кто был тебе дорог, не стираются из памяти.

Память — вот главное преткновение бессмертия и смерти. Она не даёт заснуть угрызениям совести. Она есть та граница, не дающая смерти одолеть мир, а бессмертию — овладеть умами людей. Мы помним… И живём.

Идея «Зелёной мили» заключалась в простом девизе: «Будь человеком!». Пол Эджкомб был им. 

«Каждому из нас рано или поздно придётся пройти свою зелёную милю… » (Пол Эджкомб). " (материал взят с сайта Кинопоиск.ру)

Овен - 21.03-20.04

Бах, Рафаэль Декарт, Гойя, Гайдн, Бисмарк.
Медичи Екатерина и Золя.
Жизнь на пределе, жизнь на взлете.
Не остановите его, не повернете.
Он - через все препоны - только лбом.
Честолюбив. Упрям. В нём кровь с огнем.
Задорен. Раздражителен. Неистов.
Он - в крестоносцах, он же - в атеистах. Завоеватель. Пионер, Герой.
Он - деспот. Грубый. Смелый. Злой.
Леонардо да Винчи, Гитлер и Чаплин, В нём всего - чересчур.
В нём всего не по капле. Всё - через край.
Всё - до предела. Чтоб всё играло и кипело.
Не спорьте с Овном - он убить посмеет, Потом об этом, правда, пожалеет.
Не виноват он в этом. Просто - это в нём.
Сначала - действия. Анализы - потом.
Из всех "огней"- он самый огневой. Нетерпеливый.
Страшный. И - Взрывной.

Знаки Зодиака - это 12 равных тридцатиградусных секторов, на которые разделена небесная сфера. За точку отсчёта знаков Зодиака принята точка весеннего равноденствия или определённые по неподвижным звёздам.