Владимир Островский

ТАЙНЫ «ДОКТОРА ЖИВАГО»

Великий поэт и писатель Борис Леонидович Пастернак (1890-1960) родился в Москве в семье художника Л.О. Пастернака и пианистки Р.И. Кауфман. В детстве он обучался живописи, всерьёз готовился к композиторской карьере. В 1909-13 гг. учился на философском отделении историко-филологического факультета Московского университета, а в 1912 году провёл один семестр в Марбургском университете в Германии.
Очерк посвящён двум событиям вокруг романа «Доктор Живаго»:
I – «Записка КГБ» - приведена с незначительными купюрами, (в ней дана обстановка глазами КГБ вокруг Б. Пастернака, приведшая к его трагической гибели);
II – Документы Нобелевского комитета, рассекреченные в 2008 году и ответившие на принципиальный вопрос: была ли премия литературной или политической.
Приведены также краткие данные о личной жизни писателя.
С двадцатидвухлетней художницей Евгенией Лурье Пастернак познакомился, когда ему было уже за тридцать. Утончённая красавица была самостоятельным и целеустремлённым человеком.



После свадьбы молодожёны поселились в небольшой комнатке уплотнённой квартиры на Волхонке, когда-то принадлежавшей родителям Пастернака. Семейная жизнь складывалась непросто. «Обострённая впечатлительность была равно свойственна им обоим, и это мешало спокойно переносить неизбежные тяготы семейного быта», – писал в своих воспоминаниях их сын Евгений.





Случилось так, что Пастернак полюбил жену друга Генриха Нейгауза Зину. Со временем Зинаида ответила ему взаимностью. Было много объяснений, метаний, слёз… Не в силах вынести жизни без неё, Пастернак даже пытался покончить жизнь самоубийством, после чего Генрих смирился, «уступив» ему Зину навсегда. Однако Нейгауз и Пастернак остались друзьями на всю жизнь. Ценой мучительных страданий Нейгауз нашёл в себе силы понять друга, – у него самого была вторая семья, где росла дочь. Для Евгении Лурье это стало трагедией: она помешалась.
А в 1946 году в редакции журнала «Новый мир» он познакомился с Ольгой Ивинской – женщиной, сыгравшей в его жизни решающую роль. Он давно вынашивал идею большого романа. Ольга послужила толчком для начала двух романов: личного и литературного. Ей было 33 года. Она пережила самоубийство первого мужа, смерть второго; остались двое осиротевших детей. Ольга была необычайно хороша – нежная, женственная, с огромными глазами и золотистыми волосами.





Их роман развивался стремительно. Ивинская настаивала на «легализации» отношений, Пастернак не решался причинять боль семье.
Однажды беременную Ольгу увезли на Лубянку. Пастернак был уверен: посадили из-за него – «чтобы на мучительных допросах под угрозами добиться достаточных оснований для судебного преследования». «Её геройству и выдержке я обязан тем, что в те годы меня не трогали», – писал он. Ивинскую, потерявшую в тюрьме ребёнка, приговорили к пяти годам лагерей. У Пастернака случился инфаркт.
Возможно, права была Цветаева, когда сказала, что Пастернак не способен на счастливую жизнь и счастливую любовь.
Таковы были три музы, приведшие автора к главной героине романа – Ларе.
Ниже приведены документы, разделённые полувеком.
«Записка Комитета госбезопасности при СМ СССР о материалах «в отношении писателя Пастернака Б.Л.».
18 февраля 1959 г.
Особая папка
Совершенно секретно
ЦК КПСС
Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР докладывает ЦК КПСС о материалах, имеющихся в органах госбезопасности в отношении писателя Пастернака Б.Л.
Пастернак происходит из семьи художника, отец его вскоре после Октябрьской революции выехал в Англию, где и умер в 1939 году (ошибка – в 1945г.). В настоящее время там проживает сестра Б.Пастернака – Лидия Слейтер.
В первые годы Советской власти Пастернак примыкал к литературной группе акмеистов.
[…]
По философским взглядам он убеждённый идеалист.
Как видно из агентурных материалов, Пастернак среди своих знакомых неоднократно высказывал антисоветские настроения, особенно по вопросам политики партии и Советского правительства в области литературы и искусства, так как считает, что свобода искусства в нашей стране невозможна.
В 1938 году Пастернак заявлял: «Обороняться от гнёта и насилия, существующего сейчас, следует лишь уходом в себя, сохранением внутренней честности. Это сейчас требует героизма, нужно хотя бы пассивное сопротивление царящему одичанию и кровожадности».
В период Отечественной войны Пастернак высказывал пораженческие настроения (12 сентября 1941 г. Пастернак писал жене: «Нельзя сказать, как я жажду победы России и как никаких других желаний не знаю. Но могу ли я желать победы тупоумию и долговечности пошлости и неправде?» - В.О.), а после победы над фашистской Германией выразил разочарование тем, что война не принесла желательных для него изменений в общественном и государственном строе в СССР. «Над нашей жизнью по-прежнему будет царить произвол и насилие, над нашей душой и мыслями – тирания и деспотизм», – говорил он.
Игнорируя критику его творчества со стороны советской общественности в послевоенный период, Пастернак заявлял, что для него ценнее популярность в Англии, чем критический разбор его произведений в советской печати. «Жить мне в Советском Союзе невозможно, и я вижу только два выхода из создавшегося положения: покончить с собой или уехать в Англию, там я буду жить свободно и меня оценят по достоинству и побеспокоятся обо мне».
В 1947 году Пастернак познакомился с сотрудницей английского посольства Холдкрофт, интересовался у неё отзывами английской, американской прессы о его произведениях. В то время он уже работал над романом «Доктор Живаго». […]
Закончив свой роман и не получив разрешения на его опубликование, Пастернак распространял рукопись романа среди своего окружения. В мае 1956 года он, как известно, передал роман «Доктор Живаго» через диктора радиокомитета итальянского подданного коммуниста д`Анджело издателю Фельтринелли и дал своё согласие на издание этой книги в Италии.
Передавая рукопись за границу, Пастернак, как это видно из его беседы с профессором Оксфордского университета белоэмигрантом Катковым Г.М., приехавшим в сентябре 1956 года, исходил из того, что роман в Советском Союзе не может быть принят. Предпринимая этот шаг, Пастернак, по его словам, не был заинтересован в материальной стороне дела, и поэтому основным условием, которое он поставил перед издателем, было перевести «Доктора Живаго» на европейские языки: французский, немецкий и английский после выпуска его на итальянском.
[…]
Когда на Западе роман «Доктор Живаго» был поднят на щит реакционными кругами, Пастернак пытался распространить мысль о том, что он не так понят, что ничего контрреволюционного и антисоветского в этом романе нет, единственное, что в нём ревизуется, «это отношение нашего государства к интеллигенции, так эти ошибки признают и без меня. Вопрос лишь во времени, – говорил Пастернак, – если я сказал об этом раньше времени, то это ещё не такой грех, а главное, что мне нравится в моем «Живаго», почему я не отрекаюсь от него, – это мотивы восстановления искусства, самого отношения к искусству». То, что это его отношение к искусству «понято» на Западе нравственно поддерживало Пастернака и нарушало якобы сложившуюся вокруг него изоляцию.
Летом 1958 года за границей началась усиленная кампания за присуждение Пастернаку Нобелевской премии, в которую по инициативе американцев включились многие реакционные и антисоветские организации и общества, в частности, главари НТС пытались превратить Пастернака в символ литературной оппозиции, якобы имеющей место в Советском Союзе, и представить его олицетворением «новой демократической России».
[…]
В ответ на письмо П.П. Сувчинского, изучавшего его творчество во Франции, Пастернак писал: «Напрасно Вы думаете, что я чем-то был до романа. Я начинаюсь только с этой книги, всё, что было прежде, – чепуха».
Активных мер к тому, чтобы пресечь использование романа «Доктор Живаго» в антисоветской пропаганде, предшествовавшей присуждению этому произведению Нобелевской премии, Пастернак не предпринимал. Он продолжал стоять на надуманной им точке зрения, что «Доктор Живаго» является произведением подлинного художника, но этого не могут признать в Советском Союзе в силу сложившихся общественно-политических условий.
23 октября 1958 года, когда стало известно о присуждении Пастернаку Нобелевской премии, он заявил одному из иностранных корреспондентов, что это известие он принял с большой радостью, и полагает, что в Советском Союзе должны были бы приветствовать это присуждение в связи с тем, что именно член советского общества удостоен такой чести. Он надеется на положительную реакцию советских властей и общественности, но не исключает возможности того, что у него могут быть неприятности.
Не считаясь с возмущением советской общественности, Пастернак не желал отказаться от Нобелевской премии, а сделанные им заявления в печати носили двурушнический характер. На самом деле, как это установлено в ходе контроля за корреспонденцией Пастернака, он пытался отправить за границу ряд писем, в которых подтверждал своё удовлетворение присвоением ему Нобелевской премии и уполномочивал получить её свою знакомую графиню де Пруайяр, проживающую во Франции.
[…]
В письме от 3 января 1959 года некоему Маку Грегору Пастернак писал: «Я напрасно ожидал проявления великодушия и снисхождения в ответ на два моих опубликованных письма. Великодушие и терпимость не в природе моих адресатов, оскорбление и унижение будут продолжаться. Петля неясности, которая всё больше и больше затягивается вокруг моей шеи, имеет целью силой поставить меня в материальном отношении на колени, но этого никогда не будет. Я переступил порог нового года с самоубийственным настроением и гневом».
В последнее время озлоблённость Пастернака усилилась. Это видно, в частности, из его письма в ЦК КПСС, проект которого зачитывался сожительницей Пастернака Ивинской и стал известен нам. «...Я понимаю, я взрослый, что я ничего не могу требовать, что у меня нет прав. Что против движения бровей верховной власти я козявка, которую раздави, – и никто не пикнет. Но ведь это случится не так просто. Перед этим где-нибудь обо мне пожалеют. Я вообще по глупости ожидал знаков широты и великодушия в ответ на эти письма (речь идёт о письмах в печати)».
[…]
В результате наблюдения за Пастернаком установлено, что ряд лиц из числа его близкого окружения также не разделяет точки зрения советской общественности и своим сочувствием в известной мере подогревает озлоблённость Пастернака. К числу таких лиц относится сожительница Пастернака Ивинская О.В. Происходит она из дворян, характеризуется как умная, но морально разложившаяся женщина. В 1949 году арестовывалась как высказывавшая антисоветские настроения и имевшая связь с аферистами. Впоследствии была освобождена как «осужденная без достаточных к тому оснований».
Как видно из имеющихся материалов, Ивинская не прочь эмигрировать с Пастернаком за границу, в связи с чем пытается склонить последнего к оформлению развода с нынешней своей женой и зарегистрировать официальный брак с Ивинской.
[…]
Банников Н.В., член КПСС, старший редактор Гослитиздата, длительный период времени являлся редактором литературных произведений Пастернака, высказывает антисоветские настроения, разделяет позицию, занятую Пастернаком.
Отрицательно также влияет на Пастернака писатель Всеволод Иванов и его жена Эфрон А.С. – дочь поэтессы М. Цветаевой.
[…]
Председатель Комитета госбезопасности Шелепин.
На документе резолюция: «Ознакомиться (по Комиссии). М. Суслов». Расписались Е.А. Фурцева, П.Н. Поспелов, Н.А. Мухитдинов.
Нобелевский комитет по прошествии пятидесяти лет рассекретил свои архивы 1958 года.
Одна из сенсаций рассекреченных архивов: Пастернак выдвигался кандидатом на получение Нобелевской премии по литературе в общей сложности шесть (!) раз: в 1947-м, 1948-м, 1949-м и 1950 году – т. е. ещё при Сталине – и позже: в 1957-м и 1958-м годах. В 40-е годы его кандидатура (за поэзию и переводы) не получала необходимой поддержки – возможно, из-за политической ситуации в СССР. В те времена в Советском Союзе в самом разгаре была борьба с космополитизмом.
Архивариус Шведской академии Микаэла Хольмстрем представила материалы, включающие в себя списки кандидатов за 1957-й и 1958-й годы, пояснительные записки шведских литераторов по творчеству Пастернака от 1947-го до 1958-го г.г., высказывания членов Нобелевского комитета в отношении кандидатов на присуждение премии. Согласно архивным данным Шведской академии, в 1957 году кандидатура Пастернака – за его поэзию и переводы – была выдвинута членом Нобелевского комитета Харри Мартинсоном. В списках кандидатов также Л. Фейхтвангер, Ж-П Сартр, А. Моравиа, Р. Фрост, С. Беккет и другие.
Пастернак прошёл в четвёрку финальных кандидатов. Лауреатом Нобелевской премии 1957 года стал французский писатель и философ Альбер Камю.
В следующем, 1958 году, кандидатура Пастернака была выдвинута профессорами Ренато Поджоли, Хэрри Левином (Гарвард) и Эрнстом Симмонсом (Колумбийский университет, Нью-Йорк) в том числе и за роман «Доктор Живаго». К этому времени постоянный секретарь Шведской академии Андерс Эстерлинг уже прочитал роман Пастернака, вышедший на итальянском языке годом раньше. Он отметил, что «академия может принимать решение с чистой совестью», невзирая на то, что «роман Пастернака пока ещё не издан в СССР», что, вызвало недоумение у членов Шведской академии. В 1958 году осенью Андерс Эстерлинг сказал: «Мы столкнулись со странной ситуацией, когда нет книги на языке оригинала. И, тем не менее, это обстоятельство мы надеемся преодолеть». (После того как роман вышел на Западе, в Италии, за два года он был переведен на 23 языка. В августе 1958-го в Голландии и США «Доктор Живаго» вышел на русском языке). Голландское и американское издания были практически одновременными и утверждать, что к ним причастно ЦРУ, нет оснований. Рассекреченные архивы, никак не подтверждают это, как и существовавшее якобы в 1958 году давление генерального секретаря ООН (1953–1961) шведа Дага Хаммаршельда на Нобелевский комитет. Пастернак победил в честной литературной борьбе. Его награждение в 1958 году вовсе не преследовало политических целей, и процедура включала долгое «стояние в очереди», что абсолютно типично для 50% нобелевских лауреатов. Можно утверждать, что о Пастернаке в Нобелевском комитете знали задолго до 1958 года, но в случае с романом «Доктор Живаго» имела место как раз типичная и, по-хорошему, скучная процедура выдвижения, прохождения финального отбора и, наконец, победа писателя. Нобелевскую премию Пастернаку дали «за литературу» – вот что можно утверждать сегодня с большей вероятностью, чем когда бы то ни было.
Вся история с романом, который Пастернак закончил в 1956 году, вызвала негодование советского идеологического аппарата, хотя конфликт начинался в области эстетики. О романе к тому времени многие знали, как знали и то, что он про революцию, и что он автобиографический.
Пастернак предложил рукопись в Гослитиздат и журналы «Знамя» и «Новый мир». Его отвергли, т.к. от Пастернака ждали чего-то эпического, в духе «Войны и мира», а это был роман символистский.
Однако дело было представлено так, что это, якобы, был удар по идеологическому каркасу оттепели, главным постулатом которой был тезис: «Ленин был хороший, революция неподсудна, всё дело в Сталине, который исказил ленинское учение». Роман утверждал: революция и всё дальнейшее несовместимо с жизнью нормального, совестливого, честного человека. И дело не в том или ином вожде – в «Докторе Живаго» главного героя убивает система.
Издание в 1957г. «Доктора Живаго» за рубежом и присуждение Б. Пастернаку в 1958 году Нобелевской премии «за выдающиеся заслуги в современной лирической поэзии и на традиционном поприще великой русской прозы» было воспринято советским руководством как чисто политическая акция. Художественные достоинства произведения не замечались.
Началась травля поэта, он был исключён из Союза писателей, было заведено уголовное дело по обвинению в измене родине. Не дай Бог, если бы до всего этого дожил «Счастливый человек» - Л. Пастернак. Людоедское государство развернуло постыдную борьбу с гениальным писателем. Продажные газеты, как всегда, стали рупором «советской общественности», поддерживающей партию и правительство в борьбе против «литературного власовца» Пастернака (1890 – 1960). Всё это вынудило писателя отказаться от Нобелевской премии. (Диплом и медаль будут вручены его сыну в 1989 году).
Свой конец он предсказал в романе. Легко ранимый человек перенёс инфаркт и вскоре умер (по заключению медиков – от рака лёгких). Похоронен на кладбище в Переделкино.