Китай, В России многим кажется, что народ Китая – монолитное сообщество с единым видением будущего страны. Каким образом сложилось такое мнение – отдельный вопрос. Наверное, тут сыграли роль и трудности перевода, и традиционный интерес России к Западу (а не Востоку), и извечная истина «хорошо там, где нас нет».
Интересно, что, несмотря на активно развивающееся в последнее время российско-китайское сотрудничество, исследовательская активность на китайском направлении не особенно заметна. Информацию об экономическом развитии Китая, инвестиционных возможностях и зонах промышленного роста найти еще можно. Но вот об идеологических дебатах внутри китайского общества россияне не знают практически ничего. Многие и впрямь полагают, что КПК каким-то фантастическим путем поставила коммунистическую идеологию на службу капиталистическому развитию. Но разве это возможно?
В западном информационном пространстве информации больше, прежде всего, – за счет многочисленных диссидентов-интеллектуалов, покинувших КНР в разное время. И, тем не менее, книга директора Европейского совета по международным отношениям Марка Леонарада «Что думает Китай?» (What does China think?) оказалась уникальным явлением даже для искушенных европейцев.
Леонард задался целью разобраться в хитросплетениях внутренней интеллектуальной жизни Китая. Он посвятил несколько лет изучению китайских интеллектуальных центров и беседам с ведущими китайскими учеными-идеологами, чьи идеи определяли и определяют до сих пор направление китайского пути.
Он не только подробно описал дебаты между правыми и левыми, но и рассказал о знаковых фильмах и книгах, вызвавших бурную дискуссию в китайском обществе. Он составил список наиболее выдающихся ученых-интеллектуалов, указав для каждого его взгляды, заслуги и то, какое влияние он оказал на политику правительства. Иными словами, из-под пера Леонарда вышла своего рода энциклопедия внутрикитайской интеллектуальной жизни.
Китай крайне интересен для России как сосед и союзник, как попутчик в дороге от коммунизма к капитализму, как новый геополитический центр силы. Пришло время рассказать о некоторых противоречиях, раскалывающих китайское общество, и о сопутствующих им дебатах.
Самобичевание, восхищение Западом и страх перед Большим миром
Леонард начинает книгу с описания одного из символов унижения Китая Западом – разрушенного европейцами Летнего дворца в Пекине. По свидетельствам очевидцев, это было поразительно грандиозное сооружение – величественнее египетских пирамид, прекраснее афинского Парфенона и еще более таинственное и непознаваемое, чем Нотр-Дам.
Разрушение этого чуда европейскими солдатами до сих пор служит для китайцев символом унижения государства и нации чужеземцами. Напоминание о Летнем дворце – один из способов мобилизовать нацию, когда это необходимо. Однако этот традиционный национальный мобилизационный миф был переосмыслен китайскими интеллектуалами. Они предложили видеть в трагедии символ того, как сами китайцы разрушали свою великую страну, бездумно импортируя чужие идеи, не понимая их истинную суть.
В 2006 году один из представителей китайского театрального авангарда поставил пьесу на тему истории Летнего дворца. Смелость постановки и ее пафос заключались в том, чтобы показать, как китайцы сами способствовали разрушению национальной святыни. Пьеса начинается с того, как в 1860 году группа бедных крестьян жалуется британцам на то, что император пренебрегает нуждами простых людей. Очень быстро разговор переходит в практическую плоскость, и вот уже поощряемые крестьянами британские солдаты разрушают дворец, а сами крестьяне с энтузиазмом мародерствуют на руинах. Картины и времена сменяют друг друга. Хунвейбины времен культурной революции устраивают на руинах рисовые поля, демонстрируя презрение к буржуазным святыням, бюрократы начала 80-х устраивают на руинах парк развлечений, набивая собственные карманы, а местные чиновники (уже в 2005) затягивают остатки исторических прудов полиэтиленом, изображая заботу об охране природы и стремясь привлечь внимание к собственным персонам.
Таким образом, исторический миф о злых чужеземцах, разрушивших великий Китай и его главную святыню, выворачивается наизнанку. Оказывается, это сами китайцы разрушили до основания свое чудо света, апеллируя к чужеземцам. Последние же вовсе не представляются злой внешней силой.
Против другого национального стереотипа, тесно связанного с боязнью чужого – стремления к обособленности – был направлен культовый китайский сериал о Хуанхэ, берега которой считаются колыбелью китайской культуры. Желтая река вопреки традиции представлена не матерью, а врагом китайцев, погубившим сотни тысяч жизней во время наводнений и засух. Хуанхэ выступает символ иррационального, замкнутого на себе характера, мешающего стране развиваться и становиться частью большого мира. В финале Хуанхэ растворяет свои воды в безграничном синем океане, олицетворяющем Западный мир. Леонард утверждает, что буквально каждый поворот сюжета, каждый эпизод сериала стал поводом для дебатов. Идея ленты будоражила умы студентов и интеллигенции, пытающихся выработать современный взгляд на Китай и его место в большом мире.
Как и Россия, Китай оказался разорван между двумя направлениями общественного развития. С одной стороны, поворот в сторону капитализма в 80-е годы привел к всплеску бездумного восхищения всем западным и, прежде всего, американским. «Выросло поколение, которое полагало, что в США даже луна круглее, чем в Китае», – шутит один из китайских политологов. А другой – из представителей нового поколения китайских националистов – Ван Сяодон – выражается куда жестче. Он сравнивает обстановку в Пекине 80-х с эпохой гитлеровского расизма. По его словам, этот расизм был парадоксальным образом направлен против самих себя – своей расы, своей нации. Это было время самоуничижения и самобичевания.
С другой стороны, естественной реакцией на этот перегиб стало нарастающее критическое отношение к капитализму и обществу потребления. При этом Китай, как и Россия, страдал от коррупции, криминальной приватизации и простого воровства местных чиновников. В стране на 100 миллионов представителей среднего класса приходятся полмиллиона миллионеров. Таков результат дикой приватизации и коррупции. Точно также в России крупные состояния появлялись чаще не в результате интеллекта их хозяев, а вследствие их близости к местам распределения госсобственности.
Впрочем, китайская ситуация была несколько сложнее, ведь местные реформаторы в отличие от Гайдара и Чубайса должны были каким-то образом прикрывать капиталистический характер реформ коммунистическим флером. КПК и ее идеологию в Китае никто не отменял. Один из китайских реформаторов-рыночников – Жан Вейинь – характеризуя свою работу, любит рассказывать притчу о деревне зебр.
Две соседние деревни издавна держали для своих нужд разных животных. Одна деревня предпочитала зебр, другая – лошадей. Жители каждой из деревень утверждали, что их копытные куда лучше, а соседи – просто дураки. Однако в один прекрасный день старейшины деревни лошадей обнаружили, что зебры-то на самом деле – куда более работящие и послушные, чем прожорливые и ленивые лошади. При этом они не могли открыто признать свои прежние заблуждения и разработали план: рисовать на лошадях полоски, чтобы жители постепенно привыкали в полосатым лошадям, а там глядишь и зебрами их удастся заменить…
Вот так зачастую и действовали китайские реформаторы. Они рисовали полоски на коммунистических лошадях, чтобы потом незаметно подменить их зебрами. Жан Вейинь – идеолог и разработчик теории параллельной ценовой политики, которая была внедрена в Китае. Он внедрял рыночные цены постепенно – охватывая одну группу товаров за другой. При этом основные товары народного потребления и продукты питания оставались под контролем государства.
Однако благостной картины реформ все равно не получилось. События на площади Тяньаньмэнь в западной, а затем и в российской прессе подавались как выступление студенчества и интеллигенции против главенства КПК и за демократизацию. Но, по словам их китайских участников, события носили куда более сложный характер. Люди, собравшиеся на площади, представляли две группы населения, каждая из которых была категорически недовольна реформами. И если студенты хотели большей открытости страны, то рабочие и крестьяне протестовали против безработицы, роста цен и дикой приватизации. Расправа с выступившими оппозиционерами была не столько борьбой с демократией, сколько затыканием рта тем, кто был недоволен ростом расслоения, бедностью, коррупцией и незаконным обогащением чиновников.
Дэн Сяопин – главный идеолог китайских реформ – пресекал все разговоры о справедливости одной фразой: «Кто-то все равно должен и будет богатеть первым». Первыми, как и в России, разбогатели партийные боссы. А первыми китайскими регионами, которым было позволено разбогатеть, стали прибрежные зоны, обладавшие рядом естественных преимуществ – территориальных и языковых. В этих зонах говорят не на мандаринском (пекинском), а на кантонском (юэ) диалекте.
Сейчас перемены в жизни Китая определяются тремя основными тенденциями. Во-первых, это рыночная тенденция – к свободе торговли и обогащения, к личной свободе и, по большому счету, – к индивидуализму. Во-вторых, это коммунистическая тенденция – к равенству всех людей и к общественной справедливости. Третья традиция – придерживаться конфуцианства и традиционных ценностей. Китайское общество пытается доказать, что все традиции совместимы друг с другом. Однако, как отмечает Леонард, сейчас налицо движение маятника влево. Более того, глядя на Россию и действия Владимира Путина, китайские олигархи очень опасаются, как бы их правительство тоже не занялось конфискацией богатств, нажитых особенно одиозными предпринимателями.
Китайские левые ничего не имеют против частной собственности. Однако они отмечают, что если принимать специальные законы о защите частной собственности, то надо принять и законы о защите общественной собственности. Ведь львиная доля частной собственности была присвоена в результате откровенного разграбления государственной собственности, сопровождавшегося разорением миллионов.
Как отмечают китайские «новые левые», государственные предприятия не только худо-бедно выплачивали работникам зарплату, но и предоставляли им определенные социальные гарантии в том, что касается образования, здравоохранения, пенсионного обеспечения и даже спорта. Еще не так давно Китай был страной, где не было безработных. Сейчас их 50-60 миллионов.
Оборотная сторона приватизации и интенсификации экономического роста – чудовищное загрязнение окружающей среды. Удобрения, которые используются в Китае, давно запрещены в большинстве стран. На 30% китайской территории выпадают кислотные дожди. Каждый год около 2500 кв км превращаются в пустыню. 70% рек и озер сильно загрязнены разнообразными отходами, а половина населения – 700 миллионов человек – вынуждены использовать для питья неочищенную воду, содержащую отходы животной и человеческой жизнедеятельности. Все чаще высказывается мнение, что китайское экономическое чудо скоро сойдет на нет – просто потому, что закончатся природные ресурсы, позволяющие людям в Китае существовать.
В этой ситуации китайское общество все более настойчиво задает вопросы, которыми озабочены и граждане России: «Что за реформы проводит Китай? Кто выиграет от этих реформ? Каким образом должно делиться богатство, получаемое страной?».
Эти вопросы тем более актуальны, что огромное количество китайских предприятий (успешных предприятий) остается в общественной (государственной) собственности, но каким образом используются доходы от них, и как велики эти доходы, обществу не очень ясно. С наиболее радикальной идеей на этот счет выступил один из видных китайских политологов Куи Жиюань. Чтобы было понятно, о какой сумме идет речь, надо отметить, что, согласно официальным данным, прибыль 169 крупнейших китайских предприятий, основным владельцем которых является государство, в 2005 году составила $75 млрд. Однако, как утверждается, дивиденды государству фирмы обычно не платят, пуская их якобы на развитие и реконструкцию. Реальное положение дел таково, что огромный объем средств уходит не столько на развитие предприятий, сколько на личные нужды высшего менеджмента.
Куи Жиюань предлагает распределять прибыль государственных предприятий не в пользу государства в целом, а в пользу граждан. Свою модель распределения прибыли госпредприятий китайский ученый позаимствовал не из китайского социалистического прошлого, а из практики Аляски. В 1982 году этот штат сформировал за счет продажи нефти специальный фонд, из средств которого все граждане штата получают социальные выплаты в размере нескольких тысяч долларов в год. Эту практику и предлагается позаимствовать. Тогда прибыль будут получать не только представители управленческой элиты, как это происходит сейчас, но и наименее бедные граждане, которые нуждаются в этом гораздо больше.
По мнению Куи Жиюаня, нововведение ослабило бы растущую социальную напряженность и помогло бы повысить уровень потребления в ряде совсем бедных районов страны. Насколько близки такие идеи китайской государственной элите? Определенного ответа на вопрос не знает никто, ведь китайские политики не склонны выступать с декларациями о своих предпочтениях. Однако сдвиг влево, по мнению наблюдателей, налицо. Организующей и направляющей силой в Китае остается КПК, и только партия, а точнее – ее руководители знают всю правду о происходящем. И это ставит один из главных для сегодняшнего Китая вопросов – о демократизации. Китай настойчиво ищет пути демократизации, отличные от западных, и не боится экспериментировать.
Татьяна Чеснокова
http://www.rosbalt.ru/2008/09/15/523952.html
