Черепахин Фёдор Иванович, 1907 г., г. Москва, 17, Калужская застава, д. Деревье, призван 04.07.1941, Кировский РВК, Ленинградская обл., г. Ленинград, Кировский р-н, 1 див. Лен. Арм. народ. ополчения, красноармеец, пропал без вести __.08.1941

Черепахин торчал в земле, как поплавок от удочки. Только голова выглядывала из песчаной почвы… Глаза слезились, их жгло, но впереди тянулась длинная тень его головы от встающего на востоке солнца… Повезло…
Ещё когда ополченцы с Кировского грузились в вагоны на Витебском вокзале, его подергал за рукав пиджака цыганёнок лет пяти. Фёдор, чуть помедлив, копнул рукой в кармане и протянул мальцу твёрдокаменный кусок сахара, завёрнутый в газетный обрывок. Тот, цепкой лапкой ухватив сладость, не поблагодарив, тут же исчез. А на его месте возникла как бы из воздуха молодая цыганка. Вроде не было только что на этом месте никого, и вот она уже назойливо предлагает позолотить ручку. Кто же, уходя на фронт, откажется узнать свою судьбу? Веришь, что будет всё хорошо. Хочется в это верить, а за подтверждение своей веры и монетки не жалко. За пятиалтынный, завалявшийся на дне того же кармана, она открыла Фёдору тайну: повезёт ему на этой войне, столько никому не везёт, сколько ему достанется везенья. Семь раз повезёт. Другим не повезёт, а ему, за доброту его и сердце золотое – повезёт. Вот только про долгую жизнь цыганка ничего не сказала, не успела. Оттеснили её добровольцы, и пропала она.
Первый раз повезло ему, когда при выгрузке в Молосковицах начался артобстрел. С первого же прилетевшего из закатного неба снаряда повезло. Из всего отделения уцелел лишь Фёдор. Всего-то за угол зашел, по маленькому делу… Других, кого насмерть побило, а кого ранило. Тем же поездом их отправили назад в госпиталь, отвоевались...
Второй раз повезло уже здесь, на рубеже, у деревни Редкино. Не убило при бомбёжке. Когда всё началось, спрятался было Фёдор в общей траншее, да вспомнил, что винтовку свою да «сидор» с нехитрым скарбом в своей личной ячейке оставил. В краткое затишье метнулся туда, только съехал на спине в отрытую щель, как сзади полыхнуло. Когда отряхнулся от выброшенной взрывом земли, оглянулся, на том месте, где прятался пять минут назад – лишь яма дымящаяся, да мелко бьётся на её краю полчеловека… то, что только что было человеком. Живот скрутило, высунулся из окопчика… Бомбы свистят, самолёты сиренами воют, а ничего не может с собой Фёдор поделать, перевалился брюхом через бруствер и опорожнял желудок, задом кверху, пока не улетели стервятники. Не успел ещё в себя прийти, как его пинком загнал в ячейку ротный, дал связку гранат, добрый совет, хлопнул по плечу, и выскользнул ужом к следующей ячейке. А из-за дальнего перелеска по полю уже ползли приземистые, коренастые танки, и поспешала, прячась за бронированной техникой, немецкая пехота. Бумкнула где-то за траншеями "сорокапятка". Один из железных жуков замер, как бы наткнувшись на что-то, задымил, дёрнулся, проехал ещё немного и застыл уже окончательно. Остальные танки, замирая на мгновение, выплюнули по клубу дыма, и на месте, где стояло противотанковое орудие, закипела земля, вздымаясь в небо. А Фёдор в это время старательно подводил мушку винтовки под бегущие силуэты и плавно, как учили, нажимал на курок. Некоторые фигуры падали, другие продолжали бежать за танками как ни в чём ни бывало. Фёдор, до последнего надеялся, что гранаты не пригодятся. Но одна из боевых машин шла прямо на него, покручивая башней с коротким хоботком пушки, и красноармеец чувствовал, что тот, кто сидит в ней, выбрал своей целью именно его… И стрелял он именно по его окопчику, да только никак не попадал. Может оттого немец и промахивался, что, не желая останавливаться, стрелял на ходу, и все снаряды и пулеметные очереди, предназначенные ополченцу, прошли мимо, не задев, а лишь немного присыпав землёй и оглушив. А ведь шел прямо в лоб… Когда Черепахин уже различал каждую заклёпку, каждый сварной шов, каждый комок грязи на броне, танк стрелять перестал и чуть изменил курс. Боец аж заскрипел зубами, понимая, что придётся выползать из спасительного окопчика, чтобы добросить до вражеской машины тяжеленную связку гранат. Но тут танк, неожиданно свернув, быстро подъехал к ячейке, закрыл своей железной тушей белый свет, обдал Фёдора знакомыми и родными запахами машинного масла, бензина, горячего железа, и бешено проскальзывая гусеницами по земле,начал крутиться над головой . И грунт подался с боков бойца, посыпался на дно. Щель стало заваливать. Дёрнулся было он из ячейки вылезть, да куда? Под траки гусениц? Кому охота быть раздавленным? Так и остался он стоять в полный рост в своём окопчике, заваленный землёй по самый подбородок.Ни ногой, ни рукой не шевельнёшь и не спрячешься. И изнутри, откуда-то из паха, поднялся страх. Животный страх, захвативший всё существо Фёдора. И так страшно было, что, не помня себя, орал он по-звериному. Заканчивался воздух в стиснутой землёй груди, ополченец хватал его широко распахнутым ртом с пылью, скрипящей на зубах, высушивающей рот и горло, забивающей глаза и ноздри, и снова кричал на одной ноте, пока лязг гусениц и рёв мотора не отдалились, стали чуть глуше. Там, куда уходил танк, звонко блямкнуло, как в рельс ударили, и двигатель затих. Ничего не видя вокруг, моргая ослепшими от песка глазами, которые никак не могли промыть жгучие слезы, Фёдор лишь прислушивался, пытаясь в грохоте боя различить шаги вражеских пехотинцев и выстрел, что прервёт наконец его мучения. В той стороне, куда ушел танк, что-то захрустело, защёлкало, всё чаще и громче, как бы напрягаясь… и ухнуло. Да так, что заложило уши до звона, а потом хлобыстнуло по каске, и Фёдор провалился в спасительную тишину…
Очнулся он перед рассветом. Кто-то стонал и хрипел сзади и справа. Русский ли, немец, неясно… стонут все одинаково. Сколько ни звал, ни окликал боец стонавшего, тот так и не откликнулся. Кто именно и где Черепахин рассмотреть не мог, глаза больно было приоткрыть. Да и тех маленьких язычков пламени, что вырывались из недр уничтоженного танка, было слишком мало, чтобы осветить местность вокруг. За спиной стало чуть светлее. К тому времени стоны утихли окончательно. Конечно, Фёдор звал на помощь. В горле першило от пыли и от натуги. Кричал как можно громче, до кашля, до рвоты. К восходу солнца голос сел настолько, что ополченец прекратил бесплодные попытки дозваться кого-либо. От холода тело тряслось так, что последние крики были более похожи на хриплое овечье блеяние, нежели на голос человека. Закопанного заживо в земле человека знобило. Сколь ни жарки были августовские дни, а земля, уже на глубине сажени, была прохладной. Вот и вытягивала мать-сыра земля из тела красноармейца жизнь вместе с теплом. Он пробовал шевелить пальцами ног, но не чувствовал их с того момента, как очнулся. Лишь на краткие мгновения ощутил он свои ноги, пах и нижнюю часть живота, когда помочился, не в силах более терпеть. Мокрое остыло быстро и стало ещё хуже…
Черепахин торчал в земле, как поплавок от удочки. Только голова выглядывала из песчаной почвы… Глаза проплакались, жгло их нещадно. Песок под веками, наверное, натёр их до крови, но они всё же видели. Рядом с головой лежал стальной трос с крюком на конце, впереди, на насыпи от тонкого краешка встающего на востоке солнца вырисовывалась тень головы Фёдора в каске … Повезло… В третий раз. Бой громыхал где-то далеко сзади. Не меньше чем в десяти километрах. Это означало, что не удержали ополченцы доверенный им рубеж. Сколько он ни крутил головой до хруста в позвонках, никого и ничего не было видно. Спереди невысокий бугорок вывернутой гусеницами земли с пучками травы. Сзади тёмной массой, потрескивая, остывал подбитый и сгоревший танк. Справа, метрах в ста, была видна прозрачная берёзовая рощица, прореженная взрывами и тушами танков. Слева, за небольшим возвышением поля, тоже стоял лес. Это Фёдор помнил ещё со вчерашнего. Если стоять в рост – лес было видно, а вот с земли – нет.
Повезло… Если б он послушался ротного и отрыл бы свой окопчик поглубже – торчал бы сейчас из земли лишь куполок его каски, как подрастающий зелёный гриб военной поры. И никого вокруг, ни своих, ни чужих. Где-то в глубине , на задворках разума тлел маленький уголёк надежды. Вспомнилось, как от кого-то раньше слышал про старинное русское наказание для неверных жен. Их закапывали по горло в землю, но умирали они не сразу, а через три-четыре дня. Такой срок успокаивал. Это означало, что хотя бы два дня у него ещё есть в запасе. А там уж кто бы не откопал, хоть немцы, хоть свои… Хорошо было бы, если бы наши вернулись... Перебили бы врагов на подступах к Гатчине и вернулись сюда, преследуя удирающую немчуру. Ведь на глазах целого батальона его закапывал вражеский танк. Ну пусть не весь батальон, но хотя бы половина роты, хотя бы взвод - видели же! И те, кто видел, вернутся… и первым делом - к нему. Спасать.А уж потом придётся позаботиться о тех, кто погиб. И от этих мыслей ли, или от неспешно приподнимавшегося над недавним полем боя солнышка стало Фёдору теплее, и он забылся.
Очнулся оттого, что хотелось пить. Стояла первозданная для уха горожанина тишина, если не обращать внимание на приглушенную далёким расстоянием канонаду. Природа продолжала жить своей жизнью. Меж поломанных берёзок стаивал утренний туман. Там коротко посвистывала какая-то птаха. Метрах в пяти от Фёдора полёвка рывками утаскивала в норку неизвестно где срезанный пшеничный колос. Колос был высокий и никак не хотел пролезать в маленькое отверстие развёрнутым поперёк. Листва на деревьях была неподвижна, и это пугало предстоящим дневным зноем. Перед лицом, на расстоянии вытянутой руки, прикрытое от светила тенью солдатской каски, было спасение от жажды. На перепаханной гусеницами земле, лежал кусок вывернутого дёрна размером с кирпич. Из этого «кирпича» поднималась трава – осока или что-то подобное, и каждый стебелёк, каждая травинка были серебряными от мелких капелек обильной росы. Хрустальные капельки усеивали зелёную поверхность растительности, как вышивка бисером. И всё это было живым… и трава, и роса, и солнце, начинающее заглядывать в каждую каплю, преломляясь в ней и искрясь. Если бы только руки были свободны… Фёдора мучила жажда.
Краем глаза солдат заметил движение. Повернул голову, всматриваясь воспалёнными глазами. Мешала какая-то муть, через боль проморгался. Из остатков тумана на край березняка вышел красноармеец с непокрытой головой, без ремня, в выгоревших галифе и гимнастёрке с артиллерийскими петличками. Внимательно осмотрев место разгрома ополченцев, сначала было пошел прямо на торчащую из земли голову, но, не доходя несколько метров, свернул в сторону. Затеплившаяся искорка радости погасла, уступив место разочарованию. С перепугу Фёдор попытался крикнуть, но сипение, вырвавшееся из горла, было не громче шелеста листвы. Мысленно лихорадочно перебирая варианты, машинально окидывая взглядом всё вокруг, заметил поднимающуюся в небо птаху… Как быстро она… Голубь набирает высоту куда медленнее… Дурень! Вот оно! Вспомнив часы и дни, проведённые на голубятне соседа, он прижал конец разбухшего языка к пересохшему нёбу и с силой выдохнул из себя порцию воздуха. Полёвку таким шипением можно было напугать до смерти, да и то лишь вблизи. Артиллерист этого не услышал. В бессилии замотав головой, надирая песком, что засыпался за ворот и без того натёртую шею, всхрапнул. Чуть увлажнил губы, сложил их трубочкой и засвистел. Тихонечко, как суслик, но всё же засвистел! И ещё раз, и ещё, ещё! На одной ноте, стараясь выдуть звук, как можно сильнее и звонче, удерживая дрожь тела, норовившую порушить этот чистый звук.
- Гляди-ка! Жив курилка! Хватит свистеть, денег не будет.
Артиллерист присел перед носом Фёдора на корточки, пахнУв давно немытым телом.
- Эт кто ж тебя так упаковал-то? Аккурат как в сказке. Одна богатырская голова из земли торчит. Ополченец мотнул головой назад, указывая на танк.
- Танком? Врёшь! Неужто и вправду танком? Ну, брат, да ты в рубашке родился… Погоди, сейчас у мертвяков лопаткой разживусь…
Копал красноармеец медленно, аккуратно боясь зацепить закопанного. От радости ли, от холода ли или усталости, а скорее от всего разом, Фёдора било крупной дрожью. Когда в радости пытался он растянуть пересохшие, потрескавшиеся губы в улыбке, стук зубов разносился по округе не тише чечётки.
- Что зубами, как тот пулемёт молотишь? Окоченел, брат? Да не молчи ты, иль контуженый?
- Пи-и-ить…
- Голос сорвал? Ранен? Не разберу никак, что сипишь…
- Пи-и-ить… Воды-ы-ы…
- А… Так ты попить хочешь? Тогда посиди тут пока ещё немного грибком, а я фляжечку поищу.
Повезло… Уже в четвертый раз... Сейчас откопает… Вернулся! Нашел воду! Артиллерист резко оглянулся на запад, выронил уже открытую фляжку и задал стрекача, перепрыгнув через Фёдора.
- Halt!
Раздался винтовочный выстрел, другой. Тяжелым намётом, чуть в стороне проскакал верховой немец, указав кому-то рукой на полуоткопанного ополченца. Фляга булькала прямо перед глазами, выливая драгоценную воду на землю. Одна рука была уже свободна от земли, но неподвижная и бесчувственная, как мёртвая. Глаза защипало, наверное, опять песок…
Чуть пыля копытами по мягкой земле, подошли и встали две лошади с коротко стрижеными гривами, запряженные в крашеную серым фуру. Лошадиная морда потянулась к лицу человека, шумно обнюхала, щекоча длинными волосками на бархатных губах и ноздрях. Громко фыркнула, обдав лицо влажным горячим духом. Укоротила траву с куска дёрна, ту, что недавно так дразнила росой, обнюхала флягу, но натянулись поводья, и лошади сдали назад.
Тень заслонила солнце. Запрокинув голову, прищурившись против света, Фёдор встретился глазами с немцем, подошедшим со спины. Из под серой пилотки с орлом и серебряным кругляшом на том месте, где у красноармейской находилась звезда, смотрели светло-серые глаза. Ничего страшного в облике немца не было.На погонах - унтер-офицерский серебряный кант. К фуре подошли ещё двое, сняли с плеч несколько трёхлинеек, ручной пулемёт, положили это всё в повозку. Теперь все трое зашли спереди и стояли перед лицом Федора, видимо, совещаясь и решая участь пленного. Унтер присел перед Федором и неожиданно чисто, лишь слегка коверкая слова и ударения, спросил по–русски :
- Ты коммунист?
Ополченец помотал головой .
- Етот танк… ето ты делал?
Федор повторил жест.
- Не разговаривать почему?
Федор поднапрягся и, найдя в памяти нужное слово, просипел:
- Wasser…*
Унтер посмотрел на фляжку, лежащую около безвольной руки красноармейца, поднял ее, встряхнул.
- Ты есть ранен?
Отрицательный жест. Горлышко фляжки прижалось к губам. Остатки воды смочили рот, попали в горло, и жить стало легче.
Немец расстегнул клапан кармана Федоровой гимнастерки, достал оттуда военный билет, листок бумаги, сложенной вчетверо и сложенный вдвое незаклеенный конверт. Обстоятельно ознакомился с каждой страничкой документа, затем, вынув недописанное письмо, бегло пробежал его глазами, убрал обратно. Посмотрел адрес.
- Moskau?
Кивок головой.
- Ты если есть хороший, лояльный, скоро идти Moskau, домой. Конец воевать. Строить Новый порядок. Du ferschteen**?
Ещё один кивок. А к рукам постепенно возвращалась чувствительность. Унтер выпрямился и отошел с остальными немцами к фуре. Федор сосредоточился на руках. Миллионы иголок кололи кисти, локти, предплечья. Больнее всего жизнь возвращалась в кончики пальцев.
Под смех немцев верховой привел на веревке того самого артиллериста, что пытался недавно помочь Федору. Тот семенил мелкими шажками, быстро переступая стреноженными ногами. Руки были связаны за спиной. Под глазом наливался багровым огромный синяк.
- Как твой имя?
- Красноармеец Сидоров. Иван. Ездовой 152-го ОПАБ.
Унтер-офицер обыскал его и, не найдя документов, презрительно бросил :
- Das feige Schwein***. Дезертир…
Немец развязал тому руки и указав на лопату, приказал откопать Федора. В процесс раскопок немцы не вмешивались, сидели кружком рядом, курили, разговаривали. Только раз отогнали в сторону Сидорова, чтобы вынуть из земли оголившуюся винтовку. Тщательно отряхнули, сдули грунт, обтерли тряпкой, и, приказав дезертиру жестами снять подсумки с патронами, забрали все и унесли в повозку. Унтер осматривал сгоревший танк.
Пока трофейная команда была занята разговором, отдыхала и чистила его трехлинейку, ополченец отчаянно решал что делать. И твердо решил, что в плен он не сдастся. Пусть его взяли беспомощным, пусть отобрали оружие, документы… Еще кое что осталось про запас. Уж лучше героическая смерть, чем позорное рабство в плену. И в «Правде» и в «Красной звезде» уже писали про зверства фашистов. Как-то это несколько шло в разрез с тем, что происходило с ним сейчас, и это отчасти мешало ему взорвать гранаты. Связка была у Федора возле живота, чуть присыпанная грунтом. Был бы он один без Сидорова, он бы давно попытался выдернуть чеку. А тут еще и эти красивые крепкие лошади, доверчиво щиплющие траву. Да, это вражеский транспорт, но животные - не фашисты.
Зря он так долго принимал решение… Дезертир выволок его из ямы. Тяжелая связка гранат не удержалась в слабой руке. Федор лежал на животе, подвернув под себя руки, и чуть не плакал от бессилия. Немцы встали, один подался к Сидорову, развязал тому ноги, хотел было перевернуть Федора, но потянув носом воздух, передумал. К тому моменту, Федор почти уже согрелся, но ног не чувствовал все равно.
- Чем это он тебя? Прикладом?
Голоса почти не было, но Сидоров разобрал, сплюнул в сторону, вывернул из земли булыжник, смахнув с нижней, влажной стороны прилипшую землю и приложил к глазу.
- Сам я. Споткнулся за сошки пушки. За одну ногой зацепился, а о вторую приложился. Нет, ну, ты погляди, стреножил, как кобылу, пока я без памяти валялся.
- Что там?
Федор показал одной рукой на восток
- Никого… Никого живых нет. Пушка одна стоит, за ней весь расчет, все как один. И в окопах еще… Твои?
Федор сглотнул и кивнул головой. Стали отходить ноги. Опять колотье иголок, опять боль.
Германцы вернулись с поля с трофеями. Одновременно с ними, с востока привели колонну пленных красноармейцев. Среди них были легкораненые. Всех посадили на землю рядом с откопанным ополченцем. Подошла еще одна повозка. Пленных подняли. Несмотря на боль в ногах, пришлось встать и Черепахину. Выдали всем лопаты, показали где и как копать. Пленные зароптали. Себе рыть могилу кому охота? Выкопали восемь могил. Затем перенесли туда убитых фрицев. Перед тем, как положить труп в яму, к нему подходил унтер и вытаскивал овальный жетон с номером, что висел на шее у каждого немца. Отламывал нижнюю половину, убирал в мешочек, что-то записывал в книгу, отдавал покойнику честь, и того закапывали. Ставили крест, сколоченный из молодых берёзок, и переходили к следующему. Танкистов погребли отдельно. Потом заставили вырыть еще одну большую яму в сторонке. В нее собрали все то, что осталась от батальона Федора и артиллеристов, и тоже закопали. Крест, один на всех, поставить все же разрешили.
Телега с трофеями ушла на юг. С лопатами - на восток. А пленных построили в колонну и повели на запад.
Ковылял Федор на болящих ногах в неровном строю таких же как он и думал о том, что повезло ему еще раз. И не знал еще о том, что ждут его впереди два шталага, два побега, и Маутхаузен, из которого он не выйдет уже никогда.

* - Вода.(нем)
** - Ты понял?(нем).
*** - Трусливая свинья.(нем)

Верхняя запись - из официального документа.
Всё что ниже - "художественное произведение"

Ломовой извозчик.

22-04-2010 22:17 (ссылка) Добавить в избранное Редактировать Удалить
« Предыдущая запись · Следующая запись »
Мария.
Романова Мария Герасимовна рядовой санитар 1919 ст. Колодня Смоленского
р-на Призвана Смоленским РВК погибла в бою 04,08,1941


- Пить… Пи-и-ить…
- Машенька, ты справилась бы у дохтура, авось, можно уже пить Кузякину? Уж больно мучится, болезный.
- Маш! Да дай ты ему воды! Лишь бы заткнулся!
- Стыдно, Воронов!.. Нельзя! Нельзя ему. Ему только хуже от этого будет. Так… а кто Маркову курить дал? У него в каждом легком по три дырки! Марков! Из тебя сейчас, как из паровоза, со всех щелей дым пойдет! Гаси папироску, гаси, я сказала!
- Ох! Сурова наша Маша, что твой фриц на танке.
- А ты на Машеньку хулу не возводи! Ты посмотри, на что девка стала похожа! Одни глазищи на лице - хлоп-хлоп… Она и в операциях и на перевязках… Ты, от, ночью спишь, а она за всеми, как за дитятками малыми, ходит, выносит. Прикорнет на чуток у коптилки, так нет - опять кто-то кличет… Ей бы мужика справного, да деток своих няньчить… А тут воно как – война, и всему крышка.
Мария зарделась и выскочила из палатки. Выйдя на солнышко, присела на минутку на грубую лавку из тесаных бревен и, протянув руку, потрогала рукой простыни, марлю, что сохли на протянутых меж сосен веревках. Вздохнула… Не высохли еще. Этот льняной материал появился в госпитале в изобилии в городке, через который они проходили, отступая. Когда Маша наткнулась на женщин, что бегом бежали к каким-то складам, те позвали её с собой.
- Девонька, давай с нами! Там сейчас военные мануфактуру взрывать будут, может, хоть что-то останется. А ты тоже военная, глядишь, и уговоришь их раздать материю народу.
- Там марля есть?
- Там всё есть!
В госпитале отчаянно не хватало перевязочного материала. Перебои со снабжением заставляли экономить на всём… Сапёры уже были готовы к подрыву, когда санитарка, раскрасневшаяся от бега, схватила за плечи высокого, пшеничноусого сержанта и затрясла его, как грушу.
- Ты что творишь? Ты… зачем? Зачем взрывать-то? Мне раненых перевязывать нечем, а ты?
Сержант растерялся.
- Бешеная! У меня приказ! Приказ, понимаешь? Приказ. Ничего не оставлять врагу!
- Вот и не оставляй! Мне марлю, женщинам материю. Или мы тоже враги? Они хоть платьев себе нашьют. Ты посмотри, в чём ходят-то? Срам один! Пошьют и всё. Что думаешь, немцы платья отберут? Отберут и на тебя в атаку пойдут… А ты и перепугаешься.
И таков был напор, с таким жаром отстаивала она своё право на часть народного достояния, что не выдержали сапёры, не сдержался сержант, рубанул воздух рукой.
- А-а! Была - не была! Даю десять минут. Что успеете унести, то ваше. В конце-концов, вы и есть народ. Вперёд, бабоньки, штурмуй склад!
Рядовой санитар Романова сидела возле тюков с марлей и плакала от бессилия. Взять всё ей было не под силу. Даже один тюк она смогла лишь подтащить к выходу из пакгауза. Бабы деловито тащили мимо неё отрезы. Замедлила шаг одна, другая встала рядом, третья положила руку на плечо.
- Там раненые… а бинтов… в госпитале… перевязывать нечем… я не могу-у-у… тяжелое очень…
И женщины, молча, побросав цветастые штуки, брались вдвоём, втроём, вчетвером за тюки марли, рулоны миткаля и вытаскивали, и складывали на траву у дороги, и снова тащили. Сапёры не удержавшись, пришли на помощь - бегом носили тюки, рулоны. Потом склад был взорван и долго дымно горел… Саперы подвезли её к госпиталю на своей полуторке и помогли сгрузить ткани. Вечером санитарки обмыли Маруськину добычу, закусывая спирт по-братски поделенной плиткой горького шоколада - наградой от начальника госпиталя.
Она отвернулась от палаток полевого госпиталя, от сохнущих на солнце бинтов, подставила солнцу лицо - пусть загорает, меньше румянец видно будет. По ветке, что бессильно повисла в безветрие над лавкой, ползла божья коровка. Спугнула бледно-зелёного червячка-землемера, и тот повис на невидимой паутинке под листком. Повисел, опомнился и начал, смешно складываясь пополам, опять подтягиваться вверх, на прежнее место. Божья коровка поползла дальше, деловито так поползла, как будто и нет никакой войны. А ведь действительно, для этой божьей твари войны не существует, как и она не существует для войны. Где-то вдалеке постукивал топор, пели лесные пичуги, но, напоминая о войне, за палатками тарахтел генератор, и издалека приглушенно доносилась фронтовая канонада.
- Романова! Что расселась тут как царица? Нет неотложных дел? Лопату в руки – и рыть укрытие. Шагом марш!
- Хорошо, Василий Сергеевич!
- Не «хорошо», а так точно! Не Василий Сергеевич, а военврач второго ранга. Иди, помоги по мере сил Петровичу. А то он там один кряхтит, старый.
- Так точно, товарищ военврач второго ранга! Иду.
Петрович сам прибился к госпиталю. Для фронта был он уже стар - под шестьдесят. Петрович… Петрович. Имени его никто не помнил. Когда он прибился, кто его поставил на довольствие? Но очень он уж старался принести хоть какую-то пользу. Вот и сейчас из щели вылетали комья лесного суглинка.
- Ну, как ты тут, Петрович? Упрел, небось?
- А и упрел, что с того? Ешь - потей, работай- мерзни. Вот и прохладно мне, девонька. А тебя никак в подмогу послали? Становись тогда рядком, на тебе лопаточку. Обравнивай стеночку. Вот так, срезай, да отбрасывай на бортик, да прихлопывай лопаткой-то. Чем выше бортик, тем целее будем, когда ховаться начнём.
- Да знаю я! Не первый раз окопы копаю…
За работой Мария попыталась было расспросить Петровича о его прошлом, о доме, о семье, но получив короткий сухой ответ, что «всех господь через немца прибрал», замолкла, не стала бередить дедовы раны. А ещё через некоторое время от усталости уже и разговоров не хотелось. Так и копали они вдвоём, под шумное дыхание и сдавленное покрякивание Петровича, до первых криков «воздух!».
Мария тут же бросила лопату и полезла из окопа.
- Сдурел старый? Отпусти! Там же раненые!
Петрович цепко держал санитарку за сапог.
- Ховайся, девка! Я сам. А ты тут посиди. Сон мне был… И не перечь!
И столько было в его голосе правоты и убеждённости, что девушка, замолкнув, растерянно сползла по стенке на дно окопчика и съёжилась там в комочек.
Растерянность прошла почти сразу, как только Петрович скрылся в палатках. Мария выбралась из щели и побежала к ближайшему шатру. Столкнулась на входе с подругой землячкой, тоже санитаркой.
- Дуся! Бельё, бинты в палатку, быстро! Демаскируют!
А сама внутрь. Там паника. Раненые суетятся, гомон стоит… и перекрикивая шум звонким девичьим голосом:
- Раненые, кто может идти сам, поддержи другого, и в укрытие!
- Эх, бедовая! И нет тебе удержу!
Петрович сунул ей в руки носилки, с другого конца подхватил сам и шустро перевалил в них раненного танкиста с забинтованным лицом. Рядом двое легкораненых вели под руки прыгающего на единственной оставшейся ноге, матерящегося при каждом шаге красноармейца. Госпиталь стал похож на потревоженный муравейник: как муравьи спасают белёсые мягкие яйца, так сейчас все, кто мог ходить и носить - спасали раненых.
А тем временем с запада небо потемнело от вражеских бомбардировщиков, не было даже смысла считать их.
- На Соловьёвскую переправу идут, не иначе. Может, нас и минует. Запереть фриц хочет наших на том берегу. Ему эта переправа, как кость в горле.
Из-под брюха первого самолёта просыпалась вниз цепочка бомб, за ней потянулась такая же с другого. Белые, ватные комки разрывов зенитных снарядов появились гораздо ниже бомбардировщиков, не нанося им никакого видимого вреда. Да и мало было этих облачков. Мало по сравнению с армадой самолётов.
Эвакуация закончилась уже при первых разрывах. Сам Днепр от лагеря было видно, но переправа была закрыта от глаз ближайшим перелеском. Несмотря на это, фонтаны вздыбившейся воды, щепки, клочья чего-то непонятного, взлетающие в небо, четко обозначили место самой переправы. Спустя мгновения, наконец долетел и грохот взрывов и заполошное, хриплое тявканье зениток. Мария сидела на дне того самого окопа, который копала сегодня с Петровичем. Того видно не было, ушел куда-то по траншее вглубь. В укрытии тесно сидели, лежали, стояли раненые красноармейцы. Слева на дне лежали носилки, справа подпирал её плечом легкораненый грузный майор-штабист. Располагаясь поудобнее, Маша переложила к себе на колени голову раненого танкиста с носилок. Сильно ему досталось… грудь в бинтах, нога, рука, голова вся замотана. Лишь глаза, да губы не забинтованы. Губы запёкшиеся, все в сухих трещинках. Его миномётным огнём накрыло. Только утром в себя пришел. Военврач из него одних осколков с килограмм извлёк, не меньше. Как он жив остался, непонятно… Танкист что-то говорил ей. Грохот на переправе заглушал всё, даже гул самолётов над головой, что, отбомбившись, заходили на новый круг или улетали обратно на запад. Девушка наклонилась к нему поближе, чтобы расслышать и…
Его глаза… Впервые вглядевшись в них, она сразу окунулась как в теплую воду, в мягкую синеву, обрамлённую чуть подпалёнными ресницами. Столько нежности, боли, ласки, жалости, и силы было в них, что зачастило сердечко под гимнастёркой. Подумалось ей, что вот Оно, наконец… и так не вовремя…
- Сестрёнка… ты… не бойся. Эти… не по нашу душу…
И дернув рукой в лубке, зажмурился, сжал губы. Открыв вновь глаза, здоровой рукой, горячей ладонью, мягко накрыл руку санитарки. Мария не стала отнимать своей руки.
- Ты не бойся, смотри вверх, сестрёнка. Если хвост… у бомбы видишь, значит, она мимо тебя летит. Значит… не твоя.
- А если не видно?
- Тогда… читай «Отче наш» и вжимайся… в землю, что сил есть.
В воздухе заревело, заверещало. Один самолёт выбился из строя, задымил и винтом пошел вниз, скрылся за леском и сильно рванул, громче и выше разрывов собственных бомб. С переправы повалил густой чёрный дым, закрывая видимость. От ровных рядов двухмоторных бомбардировщиков отошла группа из восьми машин и направилась в сторону от переправы, потом ещё одна восьмёрка, в другом направлении.
- Всё, хана переправе! Теперь за остальных примутся.
Со злостью сказал кто-то из раненых, что выглядывал из окопа.
- Накаркал... В сторону госпиталя, быстро увеличиваясь, летели семь машин с крестами на крыльях. Вот они уже, как бы зависли над опушкой соснового бора. Вот от фюзеляжей отделились пунктиры-строчки бомб. Мария до боли вглядывалась, видны хвосты или нет… Рука танкиста сильно сжала её запястье.
- Не смотри туда, сестрёнка. Не смотри! Лучше…
Что - лучше, санитарка не расслышала, свист бомб заглушил его тихий, хриплый голос…



Верхняя запись - из официального документа.
Всё что ниже - "художественное произведение"

Ломовой извозчик.

Панжинский Николай Поликарпович, 1917г., г.Анжеро-Сужденск, призван Анжеро-Судженским РВК, красноармеец, шофер, 205 отдельный артиллерийский дивизион, 166 СД, пропал без вести 04.08.1941 (ЦАМО РФ оп. 818884, д.19, лист 163)


Хрип-скрип.
Глямк-блюмк.
Брямс-хрясь.
Полуторку было жалко, как животинку. Машине и трех месяцев не исполнилось. Вспомнилось, как Николай, вернувшийся в полк, стоял в шеренге выпускников шоферских курсов на торжественном построении полка. Отслужившую свой срок конную тягу торжественно передали в подшефный колхоз, а потом стали зачитывать списки по батареям. Тут-то он и услышал свою фамилию при распределении новеньких Газ-ММ. Машины Панжинский, любил до самозабвения, с тех пор, как увидел в своём, богом забытом Томске, как сгружают с платформы, пришедшей по железной дороге, грузовой Фиат. Услышав краем уха от комполка, что батареи переведут на механизированную тягу, он остался в армии-то на сверхсрочную чтобы получить профессию шофёра, толково рассудив, что за автомобилями будущее, в котором его, Николая, место рисовалось ему именно за рулём железного коня.
Газик надрывался, грузно переваливаясь по грунтовке с наспех засыпанными воронками от бомб. А вокруг, всё, что когда-то могло двигаться по шоссе само, теперь было стащено на обочины. Там - сгоревший танк, там - разбитые подводы вперемешку со вздувшимися трупами лошадей, там - разорванный надвое автобус. И холмики. Холмики. Холмики вдоль лесополосы. Свежие могильные холмики... Даже без крестов. Полуторка пронзительно скрипела бортами перегруженного кузова, наспех отремонтированного после столкновения с Т-26. Гнать её по такой дороге было жалко, но ещё жальче было ребят на батарее, которая перекрыла шоссе на танкоопасном направлении. Снарядов при орудиях было от силы - четверть от боекомплекта, а грузовик Николая был в лучшем состоянии из всего, чем располагал изрядно потрёпанный полк - его-то и послали в тыл. От самой батареи за месяц отступления остались лишь три орудия. Потери были обидные, не боевые - на марше. Попали при отступлении под бомбёжку, и прощай три расчёта с передками. Единственный бой, который они приняли позже, вселил надежду и уверенность в бойцов. Им попалась заплутавшая немецкая автоколонна с прикрытием из одного лёгкого танка и двух броневиков.
Объезжая обгоревший остов ЗиСа, Николай скрипнул зубами... Тот бой был какой-то не взаправдашний что ли... Лёгкий. Первый же залп батареи тогда поджег головной танк и вывел из строя броневик. Со второго ухнуло в колонне так, что заложило уши у всех. Снаряд влетел в кузов грузовика, который, по всей видимости, вёз взрывчатку. Расстрелять запаниковавших немцев было делом несложным... Даже свободные номера расчётов расстреливали расползавшихся фашистов из винтовок.
До излучины реки, где замаскировались окопавшиеся в засаде три сорокапятки, оставалось не больше пяти километров. Место выбрано было удачно, можно сказать - любовно. Там шоссе, повторяя береговую линию, выскакивало из-за близко подступившего к повороту реки холма, как из горлышка бутылки. Потом выходило на неширокий заливной луг и промеж двух огромных валунов уходило дальше на Вязьму. Любой враг, попавший на этот луг, оказывался как на ладони, не имея возможности быстро проскочить узкие места впереди или вернуться назад.
Пикирующий бомбардировщик Николай заметил поздно. Очень поздно. Лишь тогда, когда вой входящего в пике самолёта пересилил завывание мотора. Спрятать машину на глазах у немца было невозможно. Но шанс уйти от него, перехитрить, обмануть маневром всё же был. Да и не оставалось Панжинскому ничего иного. Бросить машину нельзя - накроют стоячую бомбами, как пить дать накроют. Вот тогда и батарее без боеприпасов конец придёт. Никогда раньше он не чувствовал, что от принятия им решения, от его опыта и умения, так сильно зависит жизнь людей, конкретных людей, тех, с кем пуд соли съел и столько же пОтом отдал. Не ставила раньше жизнь перед ним таких задач. Ни в детдоме им.Карла Маркса, ни в доме отчима, одинокого, израненного и телом, и душой героя Гражданской войны, бывшего командира эскадрона, ни в школе-семилетке, ни на службе в армии в мирное время. И так вдруг стало жалко это "мирное время", что коротко взвыл он, как волк-подранок, почуявший неумолимое приближение смерти. Но сжав в тонкие струнки губы, раздувшись желваками, крепче ухватил баранку и окунулся в страшную игру самолёта и автомобиля, ставкой в которой была его жизнь и возможно, жизнь его товарищей. Выглядывая из кабины в перегретое, обесцвеченное августом небо, и одновременно стараясь не упустить из виду дорогу, не съехать в заваленный мёртвой техникой кювет, он продолжал свой путь. Дождался момента, когда из под изломанного профиля крыла отделилась чёрная точка бомбы, а сам самолёт стал выправлять своё почти вертикальное падение, и резко остановил измученно скрипнувшую машину. Снарядные ящики в кузове глухо стукнулись о передний борт. Земля, метрах в двадцати перед грузовиком, встала дыбом и осыпалась на капот, увлекая за собой осколки разбитого ветрового стекла. Мотор продолжал ровно работать. Николай сглотнул ставшую вдруг вязкой слюну, ощутил вкус пыли в ней и тронулся дальше, стараясь не упускать из виду "Юнкерс". Того, видимо, не на шутку раздразнил единственный грузовик на пустом шоссе. Он забрался высоко в небо и, став с виду почти игрушечным, полого развернулся и зачем-то, перевалившись через крыло, устремился вниз. Теперь его было видно лучше. Самолет и полуторка шли встречными курсами. Фюзеляж пикировщика окутался дымом По дороге, взметывая короткие фонтанчики пыли, ударили пули и побежали навстречу, дробно постучали молотками по кузову. Николай прибавил газу. Машина, осев назад, завывая передачей, нехотя стала прибавлять скорость, когда ее подтолкнуло ударной волной от разрыва бомбы сзади. Пикировщик уходил вверх, чтобы снова вернуться.
- Черта тебе лысого! - закричал солдат.
- За грош не возьмешь! - торжествовал он.
Шутка ли - два раза увернуться от самолета, который охотится только на тебя! Николай оглянулся назад. Некоторые ящики в кузове были разбиты пулями. Из них торчали щепки. Но большая часть груза не пострадала. Хорошо, что снаряды не взорвались, а то летела бы сейчас его душа в небо быстрее немецкого самолета.,. Опять накатил вой стремящейся к земле крылатой машины. Опять потянулись от нее мохнатые шнуры трассирующих пуль... Полуторка, нырнув в небольшую воронку, встала, как вкопанная. Фонтанчики убежали вперед, но облегченно вздохнуть парень уже не успел. Газик встал дыбом, задирая в небо кабину, как будто он был игрушечным грузовиком на веревочке, и злой гигантский мальчик дернул его за эту веревочку вверх. Светлая голубизна неба с промелькнувшим в ней крестиком самолета и зелень земли поменялись местами, и для Николая настала звенящая тишина.
Песок был в глазах, во рту, в носу, в горле и, наверно, даже в легких. Кашель выворачивал наружу до тех пор, пока Николая не вырвало на землю прямо перед лицом. Только тогда солдат осознал, что все еще жив. Он стоял на четвереньках, упираясь руками в собственную блевотину. В ушах стоял непрерывный звон, а на лужу рвотной массы капали редкие капли крови, окрашивая розовым их безлико-серый фон. Пшенка ... -вспомнил Николай. Повар со склада навалил ему полкотелка этой каши, видимо втайне мучаясь от того, что сам вынужден оставаться в тылу, а не бить врага с винтовкой на передовой. Хотел было доложить доверху, но Николай, вдруг смутившись от виновато- жалостливого выражения на лице кашевара, отвел котелок в сторону.
Панжинский с трудом встал на ноги и выпрямился. Голова кружилась и болела. Он посмотрел в небо. Там, где-то высоко висела точка, то увеличиваясь в размерах, то опять сжимаясь. Чуть встряхнет крыльями и снова распрямит их в стороны, опять встряхнет, опять расправит. Не самолёт... жаворонок. Николай несколько успокоился.
Полуторка, страшно изогнувшись рамой, лежала на противоположной стороне дороги. Она напоминала разломанное кресло-качалку или остов детской деревянной лошадки. Как грузовик она прекратила свое существование. Николай сорвал пучок полыни, обтер руки и только тут вспомнил о батарее, о грузе. Снаряды рассыпало и разметало по дороге, по обочине, гильзы многих из них были со вмятинами, согнуты. Уцелели лишь три ящика.
Слух вернулся, когда Николай в десятый, наверное, раз, перешел с тяжелого бега на шаг. Ящики за спиной, связанные веревкой из "Сидора", натерли хребет. Не спас от этого даже подложенный вещмешок. Сквозь неумолчный звон в ушах он разобрал звук мотора самолетов. Это были такие же "Юнкерсы". Восемь пикировщиков вели неустанную карусель в небе, пикируя, поднимаясь, и снова, перевалившись через крыло, как коршуны, падая вниз , чтобы возле, казалось, самой земли вновь взмыть в небо, оставляя за собой тучи взрывов. Они бомбили то место, где стояла в засаде батарея Николая, тщательно замаскированная для взгляда с земли, но не с воздуха. Вот "Юнкерсы", поднявшись в небо очередной раз, сделали круг и, удовлетворенные содеянным, ровным строем ушли на запад.
Позиция батареи представляла из себя изрытое месиво из обломков орудий , ящиков и мокрых красных кусков мяса, бывшего совсем недавно красноармейцами. Живых не было. В кустах неподалеку догорали полуторки. В тех ячейках, что уцелели, на дне с виду целые, невредимые, скрюченно и расслабленно лежали мертвецы, побитые пулеметным огнем с неба. Николай сидел на ящиках и плакал, когда его тронули за плечо. Опираясь на винтовку, рядом стоял Михась - еще один шофер с курсов. Бледность его лица была заметна, несмотря на грязь и копоть.
- Так и не нашел ногу-то... - как то обыденно посетовал он. Перетянутый ниже колена обмотками обрубок ноги сочился кровью сквозь бинты.
- Я того... один остался живой после этой карусели - мотнул он головой вверх... И не болит ведь...Сначала только ожгло и все... Вот и гости дорогие пожаловали - сказал он и опустился на четвереньки. Николай удивленно смотрел, как он , высоко задирая обрубок ноги, удивительно быстро, по-собачьи потрусил к более или менее уцелевшей "сорокапятке", подволакивая за собой на ремне трехлинейку. В колесах орудия не хватало доброй трети спиц, покрышка с одного обода слетела, щиток погнуло, но орудие все еще могло стрелять. Вместе с теми, что Николай дотащил на себе, набралось 19 снарядов. Из-за холма выползали серые машины с крестами.
- Мне на четырех костях удобнее заряжать, а ты там командуй, Колюшка...И не проси, никуда я не пойду, ни в какой тыл! Нет у нас теперь тыла. И некому больше их остановить... Некому! Только мы с тобой и остались. Давай, Колюшка, ты можешь, ты наводчиком был...
- Снаряд! Огонь!
- Снаряд! Огонь! Есть!
- Снаряд! Огонь!
- Снаряд! Огонь! Есть!
- Фугасный! Огонь! Есть!
- Бронебойный! Снаряд! Снаряд! Миха, снаряд! Михась!!!
Николай вынул из ослабших рук Михася снаряд и дослал его в казенник. В ящике оставался еще один бронебойный... А по лугу, маневрируя между такими же, но уже навсегда застывшими, дымящимися бронированными боками чудищами, тявкая малокалиберными скорострельными пушками, ползли 3 броневика. Прячась за чудными и с виду неуклюжими четырехосными бронетранспортерами, короткими перебежками подбиралась вражеская пехота. Снарядов оставалось только два...

Верхняя запись - из официального документа.
Всё что ниже - "художественное произведение"

Ломовой извозчик.

Книш Степан Романович, __.__.1918, УССР Виницкая обл. Турчинский р-он с. Калинино, 142 СД, сержант, пропал без вести между 04.08.1941 и 17.08.1941 (донесение о безвозвратных потерях. ЦАМО)


Сколько можно бежать? Лёгкие уже почти разрывали грудную клетку. Надсадный кашель выворачивал наизнанку. Его уже давно вырвало бы от этого кашля, вот только в желудке уже почти два дня, как пусто. Ничего, кроме воды из ручья в рощице. Ух, какая же там была ледяная водица, зубы заломило сразу. Сейчас эта вода была уже тёплой и невкусной. Ещё один глоток, и он закрутил горлышко металлической немецкой фляги. Когда Степан наткнулся на этого мёртвого "ганса", он, не раздумывая, снял у того с пояса эту флягу, положив рядом с рукой убитого свою, тяжелую и стеклянную. Обшаривать немца в поисках еды побрезговал, от того уже явственно попахивало. Винтовку и патроны забрал и повесил на свободное плечо. Трёхлинейка без патронов оттягивала пустым грузом другое, но бросить оружие нельзя - прямая дорожка под трибунал.
А на следующий день, удобно устроившись на пригорке близ шоссе, выпулил из кайзеровской винтовки весь неполный трофейный боекомплект по вражеской автоколонне, с безопасного расстояния, метров в шестьсот. Попасть не надеялся, просто слишком велико было желание насолить проклятой немчуре. Отомстить за всё: и за крушение планов с женитьбой, и за несостоявшуюся демобилизацию, и за погибших ребят из роты, и за отступление, и за то, что они вот так спокойно едут по его земле в своих непривычных с виду грузовиках. Попасть не надеялся, но попал. После четвёртого выстрела остановился замыкающий автомобиль, в который он выстрелил вначале. Потом остановились остальные, и дисциплинированные немецкие вояки разом вываливались из кузовов, отбегали и падали в траву на обочине. Замешательство было недолгим, после третьей перезарядки они обнаружили его позицию и придавили Степана к земле плотным огнём. Защёлкали о ветки пули, улетавшие после удара в глубину леса противно вереща, осыпались срезанными листьями кусты. Быстро и неточно он разрядил в сторону залёгших фашистов оставшиеся патроны, злорадно отметив, как неуклюже упал, приподнявшийся было над дорогой серый силуэт, в попытке перебежать, и только, когда опустел магазин, отполз за пригорок.
Опустевший немецкий карабин безжалостно выбросил за ненадобностью, и, уже проклиная себя за этот дурацкий обстрел, поспешил уползти с опушки глубже в лес. Эх, не с одной единственной винтовкой надо было потрошить эту автоколонну. Но, всё же, успокаивал он себя, хоть одного врага, да вывел из строя, а может и убил, а может и не одного. Хотя бы на четверть часа да задержал, не позволил вовремя вступить в бой целой роте фашистов. А там, глядишь, наши успеют подготовиться получше, может, успеют вызвать танкистов или подтащить на позиции артиллерию. "Вставай страна огромная" и страна действительно поднимается, только не здесь, а где-то там, за Москвой, за Ленинградом, за Киевом. За полтора месяца этой войны Степан уяснил, что за четверть часа дорогого стоит, за эту малую толику времени может столько измениться, что даже саму войну можно выиграть... вот только знать бы, где эти победные пятнадцать минут, за которые и саму жизнь положить не жалко. А впрочем, всё же жалко, особенно, если это не чья-то, а именно твоя жизнь, единственная. И ещё жальче, если никто так и не узнает, что это его, Степана стараниями, была поставлена немцам преграда, которая и решила весь исход войны. Не приколет товарищ Калинин Звезду героя на грудь скромного солдата. Не будет восхищённых девичьих взоров...
А ведь это грех - гордыня, подумал он, наконец, переходя с бега на торопливый шаг. Сколько бойцов уже сложили свои головы, не думая ни о наградах, ни о почестях. Но каждый как мог, уничтожал, задерживал фашистов. Вот и я так же, сколь могу - столь и порчу врагу его планы.
Забирая к востоку, на восход солнца, он прошел небольшое болотце, размочив и заляпав грязью и без того заскорузлые обмотки так, что теперь, издалека они вполне могли сойти за сапоги. Быстро пересёк просёлочную дорогу на краю леса и вышел в поле. Огромное поле нескошенной пшеницы. Легкий ветерок обдувал потное лицо и шею в распахнутом вороте гимнастёрки, лишившейся пуговиц.
Местность полого опускалась к редкой полосе деревьев вдалеке - похоже, что к реке или ручью. За деревьями был виден взгорок с домишками на нём. Эх... жильё, банька, наши... Если эта река Ловать, то дальше по течению город Холм, глубокий тыл нашей обороны. Хотя теперь не такой уже и глубокий...
Возле дома показались люди, на таком расстоянии трудно было разобрать красноармейцы это или немцы, с трудом можно было лишь сосчитать их. Но за ракитами он разглядел знакомую цилиндрическую башню танка БТ. Ну, слава Богу, наши! Кто-то залез на эту башню и теперь, наверное, разглядывал в бинокль бойца в поле. Степан замахал ему руками. Кричать не стал, что толку рвать горло на таком расстоянии. Он же сейчас, как на ладони, для тех, кто смотрит на него от деревни, сверху. Чуть ли не плача от радости, Степан прибавил ходу. Саднили сбитые ноги, но это было уже всё равно. Он спешил и продумывал, как будет докладывать красному командиру о последнем бое, в котором полегли почти все, как передаст документы командира своего полка, все слипшиеся в запёкшейся крови. И как, самое главное, задрав гимнастёрку, размотает обёрнутое вокруг пояса знамя полка с обожженным уголком, простреленное в нескольких местах и пропитанное кровью того, кто прятал его на своём теле до Степана...
Степан устал, опять перешел на шаг. Уже с трудом волоча ноги, вышел на тропу, что вела к реке, до которой оставалось рукой подать - метров сто, уже виднелась вода, и веяло свежестью из-за прибрежных ив. Солнце почти било в глаза, и цвет формы был не виден, только тёмные силуэты возле дома.... Степан уже видел воочию, как после доклада пойдет в баньку. Кожа зазудела, предвкушая горячую воду, а ноздри, как будто уловили запах берёзового веника.
Сквозь шумное дыхание и топот ботинок по тропе, пробилось тарахтение мотоциклетов. От реки ехали три мотоцикла, один на Степана, другой забирал к северу, а третий к югу. Серый мотоцикл с коляской выскочил из-за поворота тропы. Крест на коляске и матовый белый кант погон на кителях мотоциклистов сомнений не оставили. Сидевший за водителем немец приподнялся на подножках в полный рост и махал рукой, подзывая Степана к себе. Вот тебе бабушка и Юрьев день. Красноармеец развернулся и побежал обратно. Лес, родненький, ну что же ты не там вырос? Ну, подступись чуть поближе к реке, дай добежать до тебя скорее. Укрой, укрой в себе родного, спрячь от врага, заплутай их тропами звериными...
Мотоциклы кружились вокруг Степана, как лошади в цирке, колясками вовнутрь, и в каждой коляске пулемёт с дырчатым стволом и круглым бачком сбоку, хищно держащий красноармейца на прицеле. Мотоциклы крутились всё ближе, всё медленнее. Немцы что-то кричали ему по-своему, стараясь перекричать рокот моторов. В центре кружащихся мотоциклов стоял невысокий красноармеец с перевязанной грязным бинтом головой и держал свой пропуск из вражеского тыла - "трёхлинейку", за ствол, как дубину...

Верхняя запись - из официального документа.
Всё что ниже - "художественное произведение"

Ломовой извозчик.

Чтоб не сказали в сОвИнформбюрО
День на войне не бывает без битвы
Даже в затишье мы шепчем молитвы
Боже не дай нам лежать средь убитых
Бренною плотью с разъятым нутром.

Чтобы не думали, те, кто придёт
В пыльные залы закрытых архивов,
Да! Мы боялись, но мы не трусливы.
Мы не пропали, мы всё-таки живы
Вам никогда не закончить подсчёт.

Май не закончил войну навсегда
Те, кто вернулся, живут за всех павших.
Криком в ночи мы пугаем домашних
Снами, где вновь, погибаем на пашне,
Где не спасает от пуль борозда.

Эта война не окончена, нет…
Бой завершился, но мы не зарыты,
Не захоронены и позабыты.
В тёмном лесу у землянки разбитой
Всполохом крови встаёт бересклет.

Ломовой извозчик

09.03.2010

Вот и вышел нынче срок,
Что отмерен мне от веку
И спросил у человека
На пороге рая Бог:

«Хоть и поминал меня,
Ты ни разу не молился,
О верёвке думал с мыльцем,
Длинного искал рубля,

От забот сбегал в кабак,
Ближнего любил за дело,
В бабах видел только тело…
Жил на свете – просто так.

Что ты сделал «на ура»?
Есть ли чем тебе гордиться?
Ведь размером лет так в тридцать
В биографии – дыра».

- Боже, я ведь не дурак,
Не герой и не зануда,
Не простак, не ждал я чуда…
Оказалось - жил не так.

Звёзд я с неба не хватал:
Всё казалось, что успею…
Забывая, что старею,
Не искал Девятый вал.

В меру добрый, в меру злой,
В меру скуп и в меру щедрый
И богатым был и бедным,
Был женатый, холостой.

Не кипела жизнь ключом,
Мне и этого хватало…
Бог сказал: - «Нет, сын мой – мало.
Не пущу в рай нипочём!»

- Что ж теперь… Куда меня…
Неужель на сковородку?
«Экий ты раб божий – ходкий…
Дам тебе ещё три дня.»

Трое суток, чтоб успеть
Жизнь свою прожить сначала…

Под будильник солнце встало.
На часах – восьмого треть…

Вот приснится ж сон чудной…
И весь день под сердцем холод.
Что ж ведь я давно не молод.
И полжизни за спиной.

Был день первый… день второй…


Ломовой извозчик

26.02.2010

Твой голос, словно тонкий звон капели,
Журчание ручья под слоем снега.
Твой голос, он окутывает негой,
Баюкает в словесной колыбели.

Твой голос в тёплой трубке телефона,
С него я начинаю слышать утро.
Твой голос, он минуту за минутой
Ведёт меня сквозь улицы в неоне

Твой голос - мой маяк и мудрый лоцман
Не будь его – мои все были б мели.
Твой голос – без него я был потерян.
Твой голос – для меня лишь только создан…


Ломовой извозчик

14.02.2010

Когда-то мы уйдём совсем
От тех, кто любит наши руки,
От тех, кто дни считал в разлуке,
Не ведая других проблем.

Когда-то наш последний шаг
Повергнет в слёзы наших близких,
И рикошетом сердце стиснет
Судьба осиротевших чад.

Когда-то мы за край земли
Заглянем робко и пугливо,
Чтоб осознать, какое диво
Для нас в Эдеме сберегли.

Когда-то мы вслед за дождём
Расстаем дымкой в поднебесье
И будем слушать ваши песни…
Пока нас помнят – мы живём.


Ломовой извозчик

31.01.2009

Шел трамвайчик ниоткуда -
В неизвестное куда.
Вёз в своём вагоне чудо
В неизведанную даль.
В нём стояла на подножке –
Воплощение мечты
Будто с глянцевой обложки –
Королева красоты.
Нет. Скорей всего принцесса.
Молода для королев.
Уступаю чуду кресло,
От улыбки захмелев.
Щёки нежные морозом
Зарумянила зима.
На носу чуть-чуть курносом
От веснушек кутерьма.
А глаза, как небо – сИни
Под собОльими бровьмИ
Тает в стёклах зимний иней,
Лишь окинет взглядом их.
Шел трамвайчик ниоткуда,
Мужичков лишая сна.
Вёз в своём вагоне чудо
Под названием ВЕСНА.


Ломовой извозчик

31.01.2010

А днём на улице светло
И солнце яркое в сугробе,
Рассыпав блёстками синкопов,
Свою мелодию вело.
Из бриллиантовых чешуй,
Сверкая миллиардом копий
Ажурных солнечных подобий,
Себе дарило поцелуй.
Слепая в этой белизне
Зима морозила нещадно
Прохожих редких, что нескладно
Бежали от, бежали к ней.

А вечером, взглянув в стекло,
Вкруг обрамлённое узором,
Заняв уста невинным вздором,
В гостях, куда вас занесло…
Бокал горячего вина,
Набор конфеток шоколадных,
Камин, свеча, хозяин складный
И ты теплом разморена…
Но отогревшись у других,
Пока не полночь рвёшься к дому…
Ну, не лежит душа к чужому
И далека грехов людских

А по ночам мурлычет тигр,
Бенгальский тигр... простою кошкой,
Играется с твоим лукошком,
Клубочки шерсти взяв для игр.
И если хочешь приласкай
Он будет нежен, как котёнок.
Большой, но в сущности ребёнок...
И неуклюжий, как трамвай.
Подуешь в нос и он чихнёт,
Так жарко, весело и ярко.
И лучше в мире нет подарка
Чем этот полосатый кот...

А поутру в пустом дому
Замрёшь привычно перед чаем
И странно всхлипнешь криком чаек -
Не нужен кофе никому…
Он был, да сплыл… Ушел совсем,
Оставив плащ, портфель и бритву…
Капелью бормоча молитву
С пологих крыш стекал апрель…
А Он не шел и не звонил.
Вещички ждали с нею вместе.
И засидевшейся невесте
Уже был белый свет немил.

Привычно делались дела.
Работа как-то отвлекала,
Пыль оседала на бокалах
И жизнь как вязкий мёд текла.
Тигр только ночью приходил
Все сны взрывая рыжим мехом
Хрусталь звенел в тональность смеху…
А утром вновь упадок сил…
В квартире появился кот
И тоже стал с хозяйкой верить,
В её простую ахинею,
Что Он когда-нибудь придёт…


Ломовой извозчик

5.12.2009

Ах, этот груз из начатых стихов,
Что не плетутся вязью под рукою.
Я так хочу сегодня быть с тобою
И строки класть под ритм твоих шагов.

Слова ушли, когда сплетались в нить,
Облечь тебя, как в свадебное платье.
Лишь тихий голос… в узенькой кровати,
Сквозь телефон пытается дразнить.

А за окном такой же тихий снег,
Как в городе, где чайки кличут утро.
И ночь как день… Всё без тебя беспутно.
Проходит жизнь, где за минуту - век.

А поутру, на кухне шум воды…
Бегу туда (смешно на самом деле),
Вдруг принесли январские метели
Тебя ко мне в награду за труды.

Какой же труд - любить издалека.
Идти домой, когда в квартире пусто...
Когда письмо становится искусством...
Когда как гимн - мелодия звонка...


Ломовой извозчик

22.01.2010

К чему тебе мои стихи?
Ты их напишешь даже лучше
И сложишь их на снег колючий,
По краю льдинок у реки.

Твоих красот вокруг не счесть.
В снежинке каждой – совершенство.
На них глядеть одно блаженство.
И это вовсе и не лесть.

От этих симметричных звёзд
В восторге стынет взор поэта,
И отогреется лишь летом,
Когда сойдёт на нет мороз.

Мои – творения плохи,
Теплы, скромны и неприглядны.
Твои – белы, хладны, нарядны…
К чему тебе мои стихи?


Ломовой извозчик

22.01.2010

Мерный цокот за спиною, жар дыхания на шее.
Мой Пегас идёт за мною, забежать вперёд не смея.
Голубой мечты хранитель, знает тайну, что забыл я.
Лишь его туда уносят по ночам большие крылья.

Тёпло-шелковые губы нЕжны мягкостью нездешней…
Уши чутко ловят слово с легкой свежестью черешни.
Перевита в косы грива, шкура облаков белее.
Приблудился конь крылатый, до меня, до дуралея…

Только крылья тёмной тенью, простираются за холкой...
Может кто-то их покрасил чёрной сажей втихомолку?
И обижен был напрасно конь пернатый недоверьем.
Птица-конь мой белоснежный... Дёгтем мазанные перья…


Ломовой Извозчик

18.12.2009

Эхо грохота от пушки, отстрелившей утро полднем,
Пронесётся над рекою, заметается в каналах,
Голубей поднимет в небо заполошенною стаей
И умрёт в дворах-колодцах, не дойдя до магистралей.
В этот день, смурной и хмурый, нет мне милости господней -
Без меня уйдут на север все составы на вокзалах.
День дождливый, вечер скорый, не успел я взять билеты.
Прогуляюсь по бульвару, где с тобою вместе были.
Потреплю крыло Пегаса, он уже подрос немного…
В желтых фонарях московских ночь ступает босоного,
Подмораживая лужи ветром, острым, как стилеты.
Коли не был он из бронзы, мы б с Пегасом в небо взмыли,
Пролетели б над страною, где безмозглые лютуют,
Где старушки доживают век свой в нищете глубокой.
К Петербургу, что из моря… выполз - чудом над Невою,
В берега вцепившись крепко, чтобы стать моей тоскою…
Друг крылатый, ты нас видел… Видел наши поцелуи…
Как же ночью одиноко без подруги кареокой.
У любимой день рожденья… Мы зовём с Пегасом бурю!
Рви металл от постамента, чтоб копытца застучали,
Закрути в холодном вихре, расправляя бронзу крыльев.
Мой Пегасик-жеребёнок, отнеси меня к любимой,
На проспекты и каналы с чередой оград ажурных…
Милый, славный город Питер, утоли мои печали.


Ломовой извозчик

14.12.2009

Эти встречи, расставанья…
Заколдованный круг судеб.
Не пускают к тебе будни,
Обложив свободу данью.

Не пускают воскресенья,
Ветром, просвистев в карманах.
А на праздники, подавно -
Ты была б моим спасеньем.

Видно где-то шепчут мантры
И колдуют заговором.
Распинают на заборе
Шкурку бедной саламандры.

Не смешно… Но происходит,
То, что изменить не в силах.
Нерешённость дел постылых.
Непредвиденность расходов.

Непредвзятые расчёты
Предрекают шум вокзалов.
Краткость встреч в чужих кварталах
И злословье доброхотов.

Только мне твоё дыханье
Ближе всех по амплитуде…
Заколдованный круг судеб -
Встречи наши, расставанья…


Ломовой извозчик

23.10.2009

Цветы уж вянут по ночам.
Холодным утром стынут травы.
Листва, опавшая в дубраве.
Открыла путь к земле лучам.

Не золотой - белёсый свет
Пронзит переплетенье веток,
Пустые гнёзда, что без деток,
И краснолистый бересклет.

Налитый ядрышком орех
В дупло скорее белка тащит -
Зимою будет пусто в чаще,
В пустых ветвях, в пустой коре.

Всё замирает на полях:
Кузнечики зарылись в норки,
Осыпались кротовьи горки.
И печи топят в деревнях…

Летит последний птичий клин
В далёкий путь к теплу и лету,
Передавая эстафету
Морозам ледяных равнин.


Ломовой извозчик

18.10.2009

Ах, осень, ты красива и грустна,
Меня, едва касаясь мехом лисьим,
Ты, пролетая вихрем красных листьев,
Напоминаешь девушку из сна…

Багряный сарафан и зелень глаз
Румяность щёк и рыженькая чёлка…
Искал в деревне, городах, посёлках…
Встречал похожих… очень много раз…

Но не Её… мы где-то разошлись
И обросли детьми, семьёй, годами...
Я всё ищу её, предсказанную снами…
Ах, осень… Вот такая наша жизнь.


Ломовой извозчик

17.10.2009

Октябрь и тучи над Москвой
Бесцельно носятся рядами
А улицы пестрят зонтами,
Раскрытыми над головой.

А сверху льёт, как из ведра,
Смывая летний сор потоком.
В деревьях замирают соки.
Темнеет стылая вода.

Плывут машины через лужи,
Волной пугая всех прохожих...
Как это просто всё и сложно,
Когда к душе подступит стужа...


Ломовой извозчик

09.10.2009

Когда родное станет чуждым,
Когда далёкое согреет,
Тогда сквозь кровь проступят перья
Огромных крыльев, вам не нужных -
Никем доселе не носимых,
Никем не виданных вживую...
Тому, кто счёты свёл вчистую -
Уродский горб проломят крылья...


Ломовой извозчик

09.10.2009

Там, где к небу тянутся рядами
Сотни вязов и столетних лип,
Мы с тобой нечасто, но бывали.
Реже там бывали, чем могли.

Неспеша бродили по аллеям,
Впитывая кожей тишину.
Брызги солнца на стволах горели -
Четче выделяя старину.

Призраки Царицынского парка
Охраняли нас с тобой от бед.
Те прогулки лучше всех подарков,
Что дарили нам так много лет.

Призраки утраченных историй.
Старые тенистые пруды.
Ветерок прилёг на косогоре,
Посмотреться в зеркало воды.

Древние, свинцовые зерцала…
Верхний… и побольше, Нижний пруд.
Здесь императрица побывала…
Вязы до сих пор царицу ждут.

Бьются на плотине струйки в камни,
Отмеряя людям краткий век…
Готика Баженовских созданий
На чужой – «Канада-грин» траве…


Ломовой извозчик
24.09.2009