Итак, подъезжая вчера на последнем поезде к своей станции метро, я дочитал "Хаджи-Мурата". Взялся за него, во-первых, чтобы хоть что-то начать читать - и именно взял первую попавшуюся среди сваленных у меня в беспорядке под бабушкиными часами невостребованных бумажных книг, во-вторых, чтобы решить для себя загадку, что такое феномен русской романтизации Кавказа, стойко держащийся с XIX века. И так далее. Я, конечно, утратил привычку читать для души, но в возобновлённом опыте проявился и рефлексивный голод по чтению, и обыкновенный физический голод в процессе чтения, который я заставлял умолкать сухарями. Впрочем, не одной моей рефлексией кончился первый вечер чтения - Анчар, мой пёс, в продолжение обгрыз корешок книги, но сделал это щадяще, до букв, так, что я имел всё-таки возможность читать в метро, прикрывая брешь на корешке рукой.

Что тут можно сказать по прочтению? Да то очевидное, что вековечная кавказская тема в русском необозримом пространстве не претерпела никаких изменений. Что вечные болячки России - Чечня и Польша по-прежнему язвят её тело и больше того - Россия теряет иммунитет в борьбе с магометанскими и католическими рецидивами - вспышками болезни. Что зловещие географические имена Ведено, Хасавюрт и крепость Грозная выучены наизусть несколькими нашими поколениями.

Повесть о том, как аварцу-перебежчику, заметавшемуся между врагом-Шамилём и врагом-Николаем, казаки отрубили голову. (...)

37-ю зиму я совсем не ждал - ни первого снега, ни этой упоительной утренней тишины, ни чернильных клякс под ногами от чёрной рябины, - но это не значит, что я не готовился к ней, - а она, глядь, и пришла. Снег в Золотово лёг, и лёг надолго - это стало очевидным тогда, когда он продолжал лежать при двухдневном колеблющемся нуле. Я решился на эксперимент и продолжал обкладывать кирпичом летнюю кухню (правда, добавляя в раствор немного соли); вчера сделал последний замес и накрыл стену - невысокую, вполроста, - пергамином. Я вмонтирую в неё светильники, чтобы зрительно поднять вросший в землю барак летней кухни (она действительно построена в советском барачном стиле).

В минувшую ясную, солнечную субботу приезжал Проклов, собирались с ним и Khloya рвануть в Юрьев-Польский - рванули, но во-первых, слишком рванули (я проскочил нужный поворот и влетели во Владимирскую область), во-вторых, пришло известие, что строители-таджики украли Анчара в канун отмечаемого ими обряда жертвоприношения). Обследовали деревню, заезжали в Стройково, опрашивали селян в Ахтырке, справлялись у продавщицы в магазине и даже заехали в церковь. Через какое-то время, к вечеру щенка подбросили к свояченице, но на следующие сутки пропали его брат и сестра Черныш и Белыш. Поскольку и эти щенки были спасены, теперь можно говорить об этом. А также о том, что в наших святых местах при попустительстве властей снова очень много развелось исчадий магометанской религии.

Утром перед поездкой я встретил Проклова на станции, и мы поехали завтракать к Khloya. В дороге он осторожно поинтересовался, есть ли у меня пиво. Когда-то и я любил пить пиво вместо завтрака, хоть бы и болела к полудню от этого голова; с тех пор, однако, в марках пива я уже не разбираюсь, зато теперь в холодильнике и сауне у меня есть любая выпивка для гостей. 

Та суббота была бы для меня совсем чёрной, если бы я не встретил понимания и терпения со стороны обычно ворчливого Проклова, когда нам приходилось лазать по трущобам, задворкам деревни и ещё бесснежным полям (впрочем, мы рассмотрели, подойдя ближе к даче Бодрова, этот странный дом с тонированными окнами, а также встретили охотников во главе с Акимычем, у которого из кармана куртки торчала бутылка водки). Кроме того, Проклов - человек с наглухо законспирированной душой, наблюдая, как я мою во дворе машину, вдруг сказал мне, что лучше женщины, чем Khloya, он со мною не видел.

Ужинали в русском трактире в Сергиевом Посаде.

Если пошерстить все подвалы, чердаки и канализации в Москве, население Таджикистана увеличится на 50%.

После полудня за окном - арктическая кромешность, за которой Крымскую площадь можно узнать только по неподвижным красным стоп-сигналам машин на развороте. 

И хотя вечер всё равно был чёрным, хотя за дневной метелью ничего не стояло, а точнее, стоял всё тот же чёрный ноябрь, я почувствовал необъяснимый подъём, не знаю, вызванный ли столкновением у кулера с Дапкунайте или общим подъёмом от ожидания Большого временного палиндрома (несмотря на то что 11.11.11 не палиндром, а линейка единообразия), или увиденным сегодня вдруг живым огнём напротив банка "Зенит" на Остоженке.

Мой знакомец бездомный на остановке "Зачатьевский переулок" постилает на скамейку целлофан, надвигает на голову капюшон и сидит ждёт, вероятно, щедрых предрождественских пожертвований от подгулявшей публики. С неделю назад я впервые "облагодетельствовал" его. Это была лишь проверка. Мне хотелось проверить, раздражит ли его мелочь. Он не просит, но в тот день мне удалось поймать его взгляд и он тотчас молча протянул ко мне руку в вязаной перчатке. Я понял, что у него доверенная клиентура, порылся в карманах и дал ему несколько монет. Он принял их также молча и как будто с достоинством. Он умудрился создать по себе такое впечатление, что вне остановки и вне скамейки его невозможно воспринять. Героизм древних столпников, видимо, нашёл своё продолжение в наших днях, потому что хуже и гаже погоды той, что сейчас, нельзя себе и представить, и даже в офисах все девки кутаются в шарфы, палантины и шальки, а этот бездомный - словно часовой какого-то тайного городского месторождения.

Что касается меня, то я ищу по городу слова-перевёртыши больше чем кто-либо, и больше всего меня печалит, когда я нахожу палиндром, который недотягивает до полного на одну-две буквы. Из последних моих разочарований, например, на "Тургеневской": от меня ускользнул "винегрет"! Между тем я был вознаграждён сегодняшним днём - видами на Дапкунайте и собственным открытием, что, оказывается, само слово палиндром - тоже палиндром.

Метелило сегодня будь здоров, в океане созвездий не было видно ни морд, ни лап Гончих псов.

В музее изящных искусств, мраморный фасад которого зелен от хлористых испарений ныне фантомного бассейна "Москва", вырытого на месте взорванного храма Спасителя (ввиду неосуществимости проекта Дворца Советов), где теперь однако ни то, ни другое, ни третье, а храм-новодел, в промозглом ноябре выставили картины Дали.

Что вам сказать, братья и сёстры. Ныне и Дали воспринимается как наивный сюрреалист. Наивный. Я очень люблю Дали и говорить о нём могу бесконечно, но скажу предельно малое. 

Одна из теоретических претензий у меня к нему, например, такая: мне кажется, хороший рисовальщик (судя по карандашным наброскам к Сервантесу), зависимый от Эдипова комплекса и от некрасивой женщины из Казани с колючим взглядом, однажды не сумев добиться правдивости в изображении горизонта, а шире - перспективы (верхний и нижний планы неизбежно конфликтуют у него, если кто-то меня понимает, отсюда утрата чувства пространства), слишком надулся от собственного эксцентризма и надул ещё мыльных пузырей вроде Уорхола.

Если бы мы уже сейчас были у власти, то, конечно, арестовали бы эти картины и сожгли бы их.

Но даже так думая, прижавшись левым ухом к динамику аудиогида (правым ухом к нему прикладывается моя спутница), всё равно наслаждаюсь его некоторыми случайными шедеврами (один из них называется, кажется, "Странности..."), несмотря на то что меня смутно осеняет, что в бреде горизонта нет.

"Московские новости" от 7 ноября с.г. правильно приводят цитату Медведева: "С нынешнего года 6 июня, день рождения Александра Сергеевича Пушкина, стал Днём российского языка", отмечая при этом, что он оговорился и что ошибка подчеркнула поспешное стремление власти создать в стране единую гражданскую нацию.

Известно, что журналисты не будут пороть заведомую чушь, но если ради любопытства обратиться к официальному порталу <президент.рф>, можно увидеть, что цитата выглядит иначе: "С нынешнего года 6 июня – день рождения Александра Сергеевича Пушкина – стал Днём русского языка".

Хотя видео подтверждает, что он чётко и без запинки произносит на пятой минуте: "...российского языка".

Вот всё примерно так в нашей стране.